Сезон дождей

Спокойный сон прерывают нежные поглаживания по темноволосой макушке. Реснички подрагивают, забавный носик морщится, но Чонгук всё равно не спешит просыпаться. Ему тепло, ему комфортно и чувствует он себя защищенным. Хочется продлить этот момент и он изо всех сил старается снова окунуться в безмятежный сон. — Я знаю, что ты уже не спишь, — по голосу слышно, что Чимин произносит это с улыбкой. Чонгук сонно мычит, лениво разворачивается на спину, сладко потягивается и с долей недовольства сдувает свою чёлку с глаз. Он переводит взгляд на лежащего на боку Чимина и вдруг счастливо улыбается. Ему хочется крепко обнять его, зацепиться как клещ, окутать как удав и не отпускать, но он не делает этого только потому что боится сделать больно. — Ты как? — шепчет, тоже уложившись на бок, лицом к старшему. — Чувствую себя, как разваренная лапша, — даже будучи уставшим и отпуская шутку, Чимин не теряет бдительности, прислушиваясь к звукам за пределами комнаты. Младший хихикает, вспоминая о главной своей цели. Он садится и, под недоумевающим взглядом старшего достает из-под рубашки хлеб с сыром. Чонгук собирается заботиться о Чимине, защищать его по мере своих возможностей. — Слуга Намджун разрешил мне приходить к тебе, — с лёгкой радостью в голосе произносит младший. Он отламывает кусочки от хлеба и от сыра и подносит к пухлым губам Чимина, который для удобства приподнимается на локтях. — Нам выделили комнату, поэтому, когда ты поправишься, будем жить вместе, — Чонгук понимает по задумчиво жующему Чимину, что его слова не вызывают в старшем того воодушевления, которое от данного факта испытывает сам Чон. — Я подготовил тебе место, — с меньшим энтузиазмом добавляет. — Чонгук-и, послушай, — мягко произносит, не желая, чтобы его слова каким-либо образом ранили младшего. — Мы не собираемся здесь устраиваться, — он говорит «мы», потому что отныне их жизнь подразумевает совместную борьбу за неё. — Как бы хорошо они к нам не относились или делали вид, что хорошо относятся, они всё ещё остаются убийцами наших близких, — младший виновато прикусывает губки. Он ни на минуту не забывал о своей семье и о том, что чуть не лишился в пути и Чимина. Но в нём нет той категоричности, которая есть в Паке. Конкретно Намджун, к примеру, ничего плохого им не сделал, что и сыграло на наивности Чонгука. Чимин же обобщает, он намеренно не рассматривает местных жителей по отдельности, ярость слепит и заставляет игнорировать. Для него все северяне — зло. — Да, я знаю, — отвечает, не представляя, что их ждёт в будущем. — Другие слуги нам не рады. Что нам делать? Ты что-нибудь придумал? Чимин дожевывает и небрежно вытирает рот о рукав лохмотьев в которые его одели. — Ещё нет, я пока не знаю, как тут всё устроено. Вернуться в свою деревню мы не сможем, она далеко и от неё ничего не осталось, — он замечает, как брови младшего едва заметно надламываются. — Нужно выведать, есть ли в округе другие селения и как близко они находятся, — рассуждает серьёзно Чимин, затем тянет руку к чистым и пушистым волосам Чонгука, ворошит их, успокаивая. Дверца скрипит и в комнату входит старуха, шаги которой мальчишки не услышали. Она смиряет подскочившего на ноги Чонгука взглядом с головы до пят. — Господин Намджун разрешил мне навестить его! — испуганно оправдывается юноша. — Сдался ты мне! — усмехается женщина. — Этот трусишка твой друг, о котором ты спрашивал? — обращается она к Чимину, но строгий взор от младшего не уводит и недовольно подживает губы. Красивые, большие глаза, густые волосы и внешность в целом очень приятная, но какой же он щуплый, удивительно, что он пережил поездку сюда. А ещё эта трусость, бросающаяся в глаза. Нет гарантии, что в дальнейшем он выживет. — Он не трус, — цедит злобно Чимин, уставившись исподлобья на старуху. Вот оно. Вот это другое дело. Лекарша наконец поворачивается ко второму юноше. У неё на лице ухмылка восхищения. Вот такие здесь выживают. Север признает сильных и стирает в пыль слабых. Она игнорирует слова и недовольство Пака, начиная готовить необходимое для перевязки, достает мази, травы и все остальное, что необходимо для лечения. — Иди к себе, — строго командует она Чонгуку, стоя наблюдавшему за её действиями. Чимин порывается заткнуть женщину, но та хмурым взглядом дает понять, что ему сейчас следует согласиться с ней. Чонгук мал и пуглив, а манипуляции с руками Пака, да и их внешняя составляющая, не сделают его храбрее. Исходя из своего опыта, она может точно сказать, что даже после заживления на кистях останутся страшные шрамы. В первый день она соврала юноше для его душевного спокойствия. Лишние переживания не поставят его на ноги. Красивый мальчик, с некрасивым изъяном на теле. Жаль, конечно. — Но я… — предпринимает попытку Чонгук. — Иди к себе, — перебивает той же фразой Чимин и для убедительности кивает. Чонгук послушно уходит. Раз Чимин сказал, значит так надо. Он старше, умнее и сильнее, его нужно слушаться беспрекословно. Сердце в груди стучит быстро-быстро и хранит с себе надежду, что и сам Чон когда-то станет таким. Он возвращается в свою комнату и не успевает зайти, как его зовет старший слуга. — Чон, — басистый голос пугает юношу и тот вздрагивает. — Виделся с Паком? Чонгук боязливо кивает, вытаращив свои большие глаза на Намджуна. Мальчик знает, что скорей всего его трусость заметна даже если не приглядываться. Особенно на фоне Чимина. Кошмарное чувство, он просто не успевает притвориться храбрым, тело сразу выдает свой страх. Голос становится тише, либо совсем пропадает, руки и губы начинают дрожать, глаза блестят, а сердце стучит так сильно, что ему кажется, будто стук слышно всем вокруг. — Когда тебя о чем-либо спрашивают, нужно отвечать ртом, — устало вздохнув, строго говорит мужчина. — Ты задержался, остальные уже собрались в обучающем корпусе. Иди в южное крыло, извинись перед учителем и приступай к обучению. — Да, господин! — тараторит Чонгук, уважительно кланяется и со всех ног убегает в южную часть здания.       Учитель в первый день не щадит никого, в особенности опоздавшего Чонгука. В руках у мужчины гибкий прут, за пару часов занятий каждый мальчишка усвоил урок, что всякая оплошность и непослушание будут караться. Всё началось со знаний грамоты, учитывая происхождение юношей, неудивительно, что читать и писать они умели. Однако, им предстояло изучить историю северян, принять именно местную версию, а не ту чушь, которую им рассказывали родители. Культура тоже отличалась, как и правила поведения перед господином Мином и его окружением. В мальчишках не должно оставаться и проблеска их прежних убеждений и устоев. Их лишили всего, включая высокий статус, теперь они сами чьи-то рабы. Физической подготовке уделили куда больше внимания. Выносливость, скорость, сила и обязательное владение двумя видами оружия. Тут мальчикам дают свободу выбора: клинки, лук и стрелы, копья, различные виды ножей. С тем условием, что владеть ими нужно как в пешем бою, так и на коне. Чонгук выбирает небольшой меч, который ему подходит по весу и лук со стрелами, посчитав, что лучше владеть оружием для разных видов боя: ближнего и дальнего. Ко всему прочему, если вдруг у него возникнут трудности, то Чимин как раз владеет клинками. Учитель всё твердит, что юноши всегда должны быть готовы защитить господина Мина ценой своей жизни. Говорит, что это благодаря щедрости Юнги им сохранили жизнь и потому каждый в долгу перед ним. Чонгуку несложно быть преданным, по другому он пока и не умеет, но чего он точно не сможет, так это лишить жизни. Защитить — без проблем. Отнять жизнь — никогда. Возможно даже ради Чимина. Чон скорее выберет попытку спрятаться, услужить, склониться, просить, брать на себя вину. Он не из тех кто устраняет угрозу. Чонгук не воин, он собиратель красивых камушков. И видимо учитель Ли Бёнхон чувствует эту неприспособленность. Когда Чон спотыкается или роняет стрелу, тот смотрит на него с угрожающим прищуром, а потом предупредительно сжимает прут. Чонгук признает, что он неуклюж, ведь за время пробежки никто, кроме него, не падал с десяток раз. — С тебя не будет проку, даже если скормить псам на обед. Хилый, как птенец, что никогда не взлетит, — ругает учитель, когда юноша срывается с перекладины на которой висел с остальными. Колени и ладони пронзает болью от впившихся мелких камней, подступают первые слёзы. Чонгук уверен, они не последние, пока он здесь находится. И его воротит от мысли, что Чимину тоже придётся через это проходить, а он ведь не покладистый, ему достанется в разы больше. Пак точно будет пререкаться с учителем Ли, намеренно злить и раздражать его. Вряд-ли выдающиеся способности Чимина, помогут ему с его то характером. Чимин прав. Им точно нужно бежать. — Вставай — командует учитель. Чонгук отряхивает ладони, затем одежду и поднимается, сразу же слыша следующую команду: — Подними штанины. Когда Чон послушно подтягивает брюки, учитель не церемонясь, бьёт прутом по голеням. Юноше не удается даже вскрикнуть от боли, он падает обратно на колени, камни снова впиваются в кожу. — Твои руки допустили слабость, поэтому пострадали твои ноги. Запомни этот принцип хорошенько, — самодовольно говорит мужчина, под учащающиеся всхлипы. Бёнхон, похоже, получает садистское удовольствие, видя чужие страдания. Ещё несколько мальчишек, тоже не выдержав, отпускают руки и падают на землю. Они получают своё наказание и после этого учитель разрешает остальным расслабиться, объявив, что на сегодня всё. Ранний подъем, умывание холодной водой, быстрый перекус, основы грамоты, история севера, правила поведения, владение оружием, другие физические тренировки, оценка учителя. Таков отныне строгий распорядок до полудня. Потом ребятам разрешается уйти на обед. Далее помогают другим слугам и освобождаются после заката солнца. А потом опять всё сначала. Время для себя они могут выкроить при условии, что помощи слугам не потребуется. Дни отдыха мальчишкам не выделяются даже в праздники. Можно заслужить отгул, если так решит кто-то из старших: Намджун, Бёнхон и другие важные лица поместья. Когда учитель оставляет ребят одних во внутреннем тренировочном дворе, они переглядываются между собой, не вполне уверенные, что допустимо будет заговорить. Тем не менее, отряхнувшись от пыли, один из них начинает ворчливо бубнить: — Черт бы их всех побрал, этих северных! Они хотят от нас верности? Да за то что они сделали с нашими родными, я им в оба глаза палочки для еды воткну. Этому учителю в первую очередь! — раскрасневшись юноша осыпает всеми известными проклятиями. Чонгук, сидящий спиной к стене, закрывает ладонями уши и зажмуривается. Икры болели, глаза щипало, из носа текло, сил слышать ругань у него не было. Мальчик знал, сегодня Чимина он не навестит. Уязвленный, он мог нажаловаться старшему, а это в свою очередь приведёт к последствиям. — Тихо ты! — шипят мальчишки разгневанному ровеснику и потихоньку, утомленные, начинают расходиться. Чонгук уходит последним. Боль чувствуется, но игнорировать её можно — не такая острая, как в первые минуты. Он медленно плетётся по коридору, окружающему внутренний двор, замечая, что тот паренёк, обещавший выколоть всем глаза, всё ещё там. Чон замедляется, сперва порывается окликнуть его, но понимает что ни имени, ни возраста того не знает, а затем и вовсе задумывается, можно ли вообще тут хоть сколько то повышать голос. Ткань на больших окнах поднимается под порывом резкого сквозняка, на секунду затмив взор и, когда шторы плавно расстилаются обратно, Чонгук уже видит юношу на коленях, а перед ним — учителя. Кровь стынет в жилах и тело цепенеет от страха, но в первую очередь не за себя. Бёнхон что-то говорит, что-то с очень суровым выражением лица, Чонгук не может расслышать. Он видит, как учитель отдает приказ двум слугам, стоявшим поодаль. Те поднимают бледного мальчишку под руки и утаскивают в другую сторону поместья. Чонгук переводит взгляд и встречается с хищными зрачками учителя. Он видит в них равнодушное предостережение. Эти глаза не выколоть, они способны с особой изощренностью выжечь всё живое внутри того, кто посмотри в них. На обед суп с толстой лапшой, мелко нарезанными кусочками курицы и ароматными специями. Никто и не думает воротить нос. Чонгук вместе со всеми благодарит повара, подхватывает горячую лапшу и отправляет в рот, пыхтя и выдыхая обжигающий пар. Вкус, в сравнении с ароматом, пресный, и всё же это отличная альтернатива пустому желудку. Чонгук дожёвывает курочку, затем берёт чашу в руки, подносит к раскрасневшимся губам и выпивает бульон. Он чувствует, как тепло разливается сперва за грудью, потом и в животе. Сытость облегчает внутреннее напряжение, юноша немного расслабляется после утренних тягот. Чонгук, как и все остальные убирает за собой и моет посуду. Икры болят, поэтому делает он это медленней остальных, и всё же Намджун, от которого ничего не ускользало, не освободил его на сегодня, а отправил в прачечную. Стиркой занимались одни женщины, что вызвало в мальчишке некоторое облегчение. Доверия к женщинам почему-то было больше. Те не допускают его к стирке, никто не хочет брать ответственность за неумелую работу ребёнка, ведь пропусти он какое-то пятнышко, накажут их. Ему указывают на корзины выстиранного белья и отправляют в соседнюю сушильную комнату. Чонгук хватается за ручку большой плетёной корзины и тащит в нужную сторону, раздумывая над местным климатом, не позволяющем сушить стирку на улице. В комнате чувствуется влажность от свежевывешенного белья, Чонгук слышит торопливую ходьбу за тканями, скрывающими ещё одного слугу. Когда шум чужого присутствия стихает, он неспешно опускается на колени и забыв про утреннюю травму, ойкает от жжения. С другой стороны комнаты, через всё пространство под разноцветными одеждами, на Чонгука смотрел другой ребёнок, тоже как и он опустившийся на коленки. Чон округляет глаза и пристыжено вскакивает обратно на ноги не зная, какую деятельность изобразить. В своих выводах он ошибся — здесь не одни только женщины. — Тебя отправили помогать? — внезапный вопрос, заданный прямо у затылка пугает Чонгука и он отскакивает к корзине, едва не споткнувшись о неё же. Незнакомец смотрит в упор и хлопает длинными ресницами в ожидании ответа. Он, судя по росту, старше Чона, хоть это и не объясняет ту скорость, с которой он оказался рядом. Молчание затягивается. Над застенчивостью Чонгука сегодня уже шутили. Ребята говорили, что он настолько тихий, что можно притворится немым, дабы на него возлагали меньше надежд и соотвественно работы. Чонгук не хочет прослыть человеком онемелым. — Мне сказали развесить всё выстиранное, — наконец заявляет юноша, неловко косясь на кучу белья в корзине. — А имя у тебя есть? Просто чтобы я знал, кого винить в случае чего, — едва сдерживая желание захихикать, спрашивает старший, но увидев замешательство мальчишки успокаивающе добавляет: — Да я шучу, — говорит с легкой улыбкой. — Меня зовут Тэхён, — он протягивает ладонь, продолжая улыбаться. — Я — Чонгук, — прилипший к стене младший не шагает ближе, а с места тянется и жмёт чужую руку, сохраняя большое расстояние, выглядя как никогда неловко. — У нас много работы Чонгук. Ты наверное из новеньких, так что давай тащи сюда всё, что они там отстирали, а я буду развешивать, потом и тебя научу, как правильно и быстро это делать, — Тэхён говорит и выглядит вполне дружелюбно. Настолько, что Чону кажется, будто осведомленности об именах друг друга достаточно для того, чтобы называться друзьями. Чонгук затаскивает корзину за корзиной. Складывается впечатление, что в этой прачечной стирается бельё всего поселения, иначе откуда так много. Впервые у него такой длинный день, он мечтает оказаться в своей крохотной комнате и беспробудно уснуть на жестком матрасе, найти бы только силы дойти туда. Он уснёт так крепко, что даже начинающаяся гроза его не разбудит и не напугает. А потом наступит утро. И всё это повторится. И будет повторяться пока они с Чимином здесь. Кстати, утром надо встать раньше положенного, чтобы успеть заглянуть к старшему, проведать его и рассказать о здешних порядках, чтобы он был в курсе и не нарвался на чей-нибудь гнев. С учётом нагруженных дней, трудно теперь представить поиски путей для побега. Поместье огромное, даже отсюда тяжело будет выбраться, не говоря обо всей местности. Отдельное препятствие это постоянные ливни. И по слякоти идти тяжелее. Это ещё если какая-нибудь река не поднимется и не смоет его с Чимином обратно к ногам господина Мина. — О чём думаешь? По дому соскучился? — развесив предпоследнюю корзину, Тэхён грузно приземляется на пол, выпрямляет ноги и облокачивается назад на руки, рассматривая стоящего Чонгука перед собой. — Тебе разве не хочется вернуться домой? — встречно спрашивает Чонгук, присаживаясь. Чимин говорил, что нельзя никому доверять, но так хочется, чтобы он ошибался. — Мне некуда возвращаться, у меня с самого начала не было дома, — юноша беспечно чешет ухо и зевает, на что Чонгук вскидывает бровки в недоумении. — Господин Мин взял меня с мамой к себе прислугой. Наша жизнь протекала на грани смерти от голода на улице. Он спас нас. Что ж, теперь очевидно, что преданность Тэхёна северу отбирает у Чонгука доверие к нему. — А у меня дом и близких он отобрал, — обиженно заявляет младший. — Тем не менее ты жив, у тебя есть крыша над головой и я бы ещё сказал, что ты сыт, но… — Тэхён переводит взгляд в окно, а потом с улыбкой возвращает на Чона. — Уже время ужина, я проголодался, думаю ты тоже. Чонгук не согласен с утверждением, но не спорит. В животе и вправду пусто. Дома он ел тоже по времени, чувство голода его не настигало так часто, как здесь. Возможно, дело в питательности или может это из-за количества работы. В любом случае он, стоя на стуле, с замерзшими пальцами, развешивает остатки белья, как ему показал Тэхён. Закончив, он убирает табурет в угол, умывается со старшим в соседнем, уже опустевшем помещении и с ним же уходит ужинать.

***

— Он сын своего отца, господин, — интонация Намджуна ровная, невозмутимая. — Он захочет причинить вам вред, чтобы отомстить. Позвольте узнать, по какой причине вы сохранили ему жизнь? — спрашивает мужчина, продолжая укладывать угольки в камине, пока Юнги готовится ко сну. — Особой причины нет, мне просто любопытно. Хочу посмотреть, сколько он продержится, — он зевает и потягивается, после чего ложится, закинув руки за голову. — Раньше мне было интересно наблюдать за животными, теперь я могу делать это с людьми. Намджун прекрасно понимает о чём речь. В детстве господин находил пострадавших животных. Он наблюдал, как выпавшие птенцы мешаются в липкой грязи, пытаясь вернуться в гнездо, не понимая, что это для них невозможно. Это отсутствие смирения и жажда жизни будоражило внутренности. В понимании Намджуна это можно назвать жестокостью. Жестокость помноженная на отсутствие контроля — это и есть господин Мин. Слуга ни в коем случае не осуждает. С переходом местной власти к Юнги, их люди перестали голодать. Его методы радикальны, но действенны. Выполнив все свои вечерние обязанности, слуга принимается к обходу поместья. Сейчас можно не спешить, другие должны были уже разойтись по комнатам, только стража несёт дозор вдоль каменных стен коридора. С фонарём в руках, Намджун проходит в лечебное крыло, бесшумно ступая в комнаты лекарей проверяет, что все улеглись и никто не бродит ночью по поместью без разрешения. Он также заглядывает к раненным воинам, убедившись, что все они во власти сна и никто молчаливо не страдает от боли. Напоследок мужчина подходит к запертым дверям, достает из-под рукава ключи, открывает замок и тихо приоткрывает дверь. Лунный блик падает на лицо спящего светловолосого юноши. Нахмуренные брови противоречат спокойному дыханию, но не отнимают природного обаяния. Даже его бойкий нрав показался господину Мину привлекательным. Живой ум, физическая закалка, стойкий характер, очаровательная внешность и невыносимо колкий язык. Малыш Пак вобрал в себя лучшие качества своего рода. Всё, за исключением последнего, ценится в здешних краях. Намджуну остаётся только гадать, что из этого господин Мин сломает в нём первым. Мужчина так же тихо закрывает дверь и через тренировочный двор следует в часть поместья, где поселили остальных мальчишек. Он заглядывает в каждую комнату и внимательно осматривает. Ничего лишнего быть не должно, важно, чтобы никто ничего не прятал. Двери тут не запирают. Дело в том, что это самое дальнее крыло и даже, если кто-то попытается сбежать его поймают раньше, чем тот сделает шаг за пределы поместья. Намджун, росший в этих стенах с детства, многое повидал. История слуг по принуждению часто заканчивалась печально. Их убивали, при попытке побега, казнили, если они нападали на местных, а порой несчастные сами кончали с собой. Тогда смысла в пленниках не оставалось, поэтому, когда власть перешла к господину Юнги, он решил пленить детей только до определенного возраста. Не считая Пак Чимина, конечно же. Это первое и единственное исключение. Намджун заглядывает в очередную комнату, найдя там Чонгука. Тот уснул по-детски невообразимой позе, из-за чего выглядит это не вполне удобно. Слуга переносит мальчишку на спальное место, укладывает на спину и накрывает одеялом, слыша сонные бормотания. В Киме нет добрых побуждений, он это делает, только для того, чтобы завтра Чонгук не стал очередной его и лекарей заботой. В целом, он сомневается в выносливости юноши. Такие птенцы либо никогда не вылетают из гнезда, либо разбиваются о землю. У Чонгука нет гнезда, соотвественно его удел — рухнуть в грязь.