Пост-Весна. О кризисе и восстановлении

середина апреля 1 курса - август перед 2 курсом

Спустя почти полгода после того дня, который не забылся ни через час, ни через месяц, ни через пять, как бы Эдди не пытался, парень в очередной раз просыпается с криком от кошмара, в котором, как и полгода назад, шелестит холодный змеиный голос, впивающиеся в кожу верёвки распинают его в белой пустоте, он беспомощен, снова, не пошевелиться...

***

За это время отношения с соседом по комнате испортились окончательно: тот каждую неделю ходил жаловаться коменданту, что из-за "этой истерички" он не может нормально высыпаться, переселите его к адекватному соседу! Коменданту, впрочем, было плевать, сосед бесился, обзывал Брока "плаксивой бабой", советовал "найти себе мужика, чтобы трахнул тебя, наконец, раз ты хнычешь по ночам, да что с тобой вообще не так?!" Эдди огрызался, внутренне сжимаясь в комок боли и обиды от ранящих слов, случайно попадавших в "десятку". Никто не узнает... Он боялся засыпать, боялся наступающих ночей, боялся видеть сны, спал на лекциях одним глазом, успеваемость падала, синяки под глазами темнели, отец отчитывал его при каждой возможности, заводил одну и ту же речь про "развращение" и лень и, кажется, всерьёз подозревал сына в употреблении наркоты.

***

Хуже всего было первые две недели, когда заживали телесные раны. Эдди не мог смотреть на себя в зеркало, не выносил чужих взглядов, казалось, все вокруг знают - догадались по скованной походке, по синякам на шее, хотя он и врал про драку на ночной улице и вывих лодыжки вполне убедительно. К тому же, после первого шока пришёл страх. Что если.. Что если тот был.. Был на нем презерватив?.. Варианты предполагали разное: боялся ли тот заразиться сам? Было ли всё равно? Был ли уже болен и потому незачем было?.. Думать об этом было невозможно, отвратительно, но приходилось. И.. он не мог вспомнить. Просто ничего не помнил. Ни звуков, ни.. ощущений. Ничего. А очевидные следы или их отсутствие.. Тогда, тем утром, было столько крови, липкой, холодной.. Прикасаться к себе было дико страшно, смотреть - тоже.. И в тот момент, под тёплым душем, в неунимающемся нервном ознобе, он просто не мог задуматься, что.. подробности будут важны, мечтая только, чтобы вода скорее смыла все следы, с тела и из памяти. Так что, в общем, про это он не помнил тоже. Впрочем, спустя месяц боязни, кошмаров ещё и на эту тему и мучительной неопределённости стало совсем невыносимо, и все же пришлось идти и сдавать анализы. И снова врать - на сей раз безучастным, холодным людям в белых халатах, стараясь поверить в свою ложь о просто случайном незащищённом сексе и не разреветься прямо там, в кабинете, от давящей безысходной правды. И ждать результатов с жуткой, поражающей самого себя апатией. И даже, Эдди признает это с какой-то внутренней мрачной усмешкой, - с некоторой надеждой. Если вдруг "да", то можно было бы просто.. сдаться. Уже не пришлось бы ничего делать или решать, просто.. Болезнь, какой бы она ни была, взяла бы свое и тогда уже не нужно ни о чем думать, пытаться что-то исправить, пережить... Судьба всё решила бы за него простым и циничным образом. Но результаты пришли отрицательными. Прямо-таки кристально чистыми. И Брок не слишком успешно постарался запихнуть поглубже подлую мысль о том, что он разочарован. Так или иначе, к тому моменту боль в теле постепенно ушла, окончательно уступив место боли душевной. Нежелающая стираться память, постоянные атаки паники и почти физически ощутимых обрывков воспоминаний вкупе с сонмом еженощных кошмаров превратили его в серую тень красавчика Эдди Брока, каким он был до. К тому же, очень быстро выяснилось, что ни на поддержку, ни на хоть какое-то понимание от, вроде бы, многочисленных приятелей и друзей рассчитывать не приходилось. Парни из команды колледжа по легкой атлетике, в которой Брок подавал нехилые надежды, встретили того в раздевалке косыми взглядами и, не стесняясь в выражениях, быстро и матерно объяснили, что такой сачок, который больше месяца якобы лечил какой-то липовый вывих, в команде нахрен не сдался. Как-то они справлялись без “тренерского любимчика” весь этот месяц и даже соревнования, представьте себе, смогли выиграть, так что лучше бы проваливал Брок отсюда, пока ещё чего не заработал… И думать надо в следующий раз головой накануне соревнований, а не из-за очередной юбки в драку лезть, кобель хренов… Друзья, с которыми, он думал, пройдёт бок о бок весь колледж и, может, будет ещё каждый год после встречаться летом где-нибудь в домике на озере, в лучших традициях дурацких фильмов, травить байки о лучшей поре в жизни и всё такое, - те, кто за этот год, казалось, стали ему почти новой семьёй: приняли в компанию, дали всё, о чем первокурсник мог только мечтать, стали ему без малого братьями - вдруг начали всё чаще и чаще словно случайно не замечать его, встречая в коридорах. Эдди пытался поначалу окликать их, внутренне всецело оправдывая - ну серьёзно, он бы, наверное, тоже не узнал того же Колина, встреться тот вдруг ему в затасканной толстовке и с синяками под глазами больше самих глаз… Пока в какой-то момент один из “братьев”, пройдя с очередной виснущей на нём девицей буквально в десятке сантиметров и даже не оглянувшись на неуверенное “Привет!”, не вернулся спустя пять минут, уже один, и, недовольно и стыдливо поджимая губы и смотря в сторону, не попросил “не позорить его перед бабой, ну серьёзно, Брок, ну ты себя видел, брат? Та тёлка мне б точно не дала, если б увидела, что я тут тру за жизнь с таким… Ну, ты ж сам понимаешь. Ты давай, как в форму придёшь, сразу приходи, устроим для тебя тусу, на пляже слышно будет! Ладно, брат, я пойду, ребята там ждут, давай, держись! Мы попозже к тебе заглянем сами, как будет время, может, завтра...” Ни завтра, ни через неделю времени у “братьев” не появилось. Зато до парня начали доходить слухи разного толка. Вероятно, друзьям всё же иногда приходилось как-то объяснять внезапное исчезновение из компании их пятого… И те, кажется, решили, что лучший вариант - ехидно злословить за спиной, кто-то - давая выход накопившейся зависти, кто-то - просто поддерживая разговор. “Что, Брок, устал бухать и клеить тёлок?” - ядовито усмехался сосед, в очередной раз застав парня вечером тупо смотрящим в потолок их общей маленькой комнатки. - “Или, дай угадаю, дружки-собутыльнички выперли тебя за “неуспеваемость”? А то говорят, вроде, ты на какую-то мощную дрянь подсел, да вот только твоему "дружку" это не понравилось - его теперь ни одна тёлка не поднимет. Выходит, одна твоя смазливая рожа никому нахер не сдалась, да? Хотя о чем я, какая ж она у тебя теперь смазливая, ты, вон, под любым мостом за своего сойдешь, смотреть аж жалко.” Эдди тогда даже ответить ничего не смог - показал другой половине комнаты средний палец и повернулся на бок, затыкая уши наушниками, стараясь дышать ровно и надеясь, что этот не успел увидеть мокрую дорожку, перечеркнувшую висок, потому что… Да, наивности ему, видно, не занимать, раз так искренне верил, что нужен этой компании крутых парней просто потому что.. нужен. Как друг. А не как.. трофей? И не как ещё одно "украшение" их вечеринок, на которых должно быть все самое лучшее. Ну а на то, что сломалось, им незачем и время тратить.. Какой же он все-таки глупый, маленький, доверчивый.. Идиот.. И теперь так больно и пусто ещё и от этой потери… Хотя, кажется, всем, кроме него, было очевидно, что потерять однажды он может только свои розовые очки, ослепившие его показным "лоском" престижной тусовки и видимостью "настоящей дружбы". И, нет, ни на что он не подсаживался и всё у него, наверное, было в порядке, ну, с телом, по крайней мере, он на это надеялся, хоть и не знал точно - ни повода ни желания проверить как-то ещё не представлялось, вот только.. Вот только когда ещё тогда, в ту первую неделю, одна из его мимолётных бывших, прельстившись, наверное, его “боевым” видом и, вероятно, желая некоторым образом утешить и, эм, поспособствовать выздоровлению, прижала его к стене пустого вечернего коридора, мягко целуя в разбитую губу и проводя ладонями по бёдрам… В общем, Брока едва не стошнило прямо на неё. Каким-то чудом он сумел не слишком обидно вывернуться и даже добраться до своей кровати, чуть не теряя по дороге сознание от мгновенно налетевшего головокружения, тошноты, еле справляясь со слабостью в ногах и набатом стучащего в ушах сердца. И более-менее пришёл в себя только через полчаса, весь в холодном поту и дрожащий, радуясь только, что сосед сегодня где-то загулял и не получит очередной прекрасный повод к издёвкам. Ситуация повторилась, хоть и в меньшем масштабе, когда однокурсница в аудитории осторожно положила ладонь ему на спину, пытаясь привлечь внимание и спросить о чём-то. Тогда ему просто пришлось выбежать в туалет и переждать там в этот раз, к счастью, недолгий приступ слабости, дурноты и вереницы ощущений, которым прикосновения будто открывали шлюз, выпуская наружу. Он не чувствовал ни поцелуя, ни ласковых или осторожных рук на своем теле. Вместо этого кожу обжигало словно вновь ощущаемым ударом, жесткостью верёвок и холодом стальных пальцев, заставляя нервы буквально сходить с ума, а голову взрываться липким, страшным ощущением опасности, от которой сейчас же нужно скрыться, спрятаться, убежать… И чем дальше, тем становилось только хуже. Мозг включал тревогу от случайных касаний рука к руке в транспорте, от ощущения чьих-то длинных волос, задевших щёку или шею, от касаний к голому плечу сидящей рядом за партой девчонки, от случайно прижавшегося в том же едущем трамвае к спине чьего-то тела, просто пробирающегося к выходу… Даже от случайно мелькнувшего на периферии зрения образа какого-нибудь длинноволосого парня, чем-то немного напоминающего того… Да, Эдди смертельно боялся однажды поднять глаза где-то в толпе и встретиться взглядом с теми самыми тёмными глазами и удавьей ухмылкой. И легче, проще всего оказалось превратить себя в кого-то вроде добровольного изгоя: сидеть одному на последнем ряду, не разговаривать без особой нужды даже с одногруппниками, затыкать уши наушниками, почти не отклоняться от маршрута классы-библиотека-корпус, сбегая в сомнительное уединение маленькой комнатки всякий раз, как представится возможность. Уединение, впрочем, существовало ровно до тех пор, пока вечно мрачный сосед не заявлялся под вечер с очередной порцией словесной желчи или, если повезёт, просто не заявлялся, распространяя вокруг себя чудную атмосферу, заставляющую Брока сжиматься в комочек под одеялом и, что уж вовсе казалось невообразимым, - начинать мечтать о летнем возвращении домой: там у него, по крайней мере, есть своя и только своя комната, в которой можно укрыться от всего мира, и никто не сможет потревожить его там своей одновременно хмурой и мерзко-довольной рожей... Желание оказаться дома, правда, держалось тоже недолго - обычно до следующего дня, когда очередной звонок отца заставлял нервно вздрагивать, глубоко вдыхать, как перед прыжком с обрыва, жать на “ответить” и, кажется, бесконечно выслушивать одно и то же, по кругу - почему он бросил спорт, почему не может, чёрт побери, справиться с чёртовой программой первого курса, “ведь говорил же, что хрень эта твоя журналистика и ты и года не продержишься!”, и на какую, интересно, ещё хрень он тратит так щедро оплаченное учебное время, наверняка на что-то поинтереснее учёбы, “так и знал, что ничерта путного из тебя не получится, неблагодарная дрянь! И, так и знай, вернёшься - тут же пойдёшь сдавать анализы по полной программе, и не дай Бог они хоть что-то найдут - ты у меня неделю сидеть не сможешь, понял? И о колледже тогда можешь забыть! Тебе всё дали, а ты каким путём пошёл?! Иисус и Мария, только до этого ты ещё не опускался...” Эдди оправдывался, оправдывался, оправдывался… Силы спорить и доказывать кончились уже давно. В какой-то момент его, совсем задолбавшегося от беспочвенных обвинений, даже посетила робкая мысль, что, может, просто стоит сказать всё, как есть?.. Может, тогда отец его поймёт и хотя бы сбавит обороты?.. Ведь должен же когда-то понять, и если не сейчас, когда всё так плохо, что хуже и быть не может, то когда ещё?.. Впрочем, стоило просто представить себе этот разговор, попытаться сформулировать, что и как бы он мог сказать, попытаться представить себе наиболее вероятную реакцию - искажённое гневом и.. отвращением лицо отца, чтобы навсегда эту мысль похоронить. Пусть уж лучше подозревает в употреблении всякого и бог знает в чём ещё, чем.. правда. И реакция на правду. Да отец никогда в жизни не поверит, что он не виноват, и уж точно не посочувствует. А вот обвинить, унизить, облечь эту жуткую правду в обидные, колкие упрёки, навсегда поселяя в собственных глазах ещё и брезгливость при взгляде на сына - это запросто. Сейчас Эдди хотя бы не слышит бьющих в цель обвинений со стороны, а с этими психованными звонками как-нибудь справится, не привыкать. Да, решение не говорить правды никому и никогда, безусловно, имеет свои плюсы. Броку не приходится выслушивать местами притворные, местами с плохо скрываемым омерзением слова липового участия, не приходится ловить на себе косые взгляды, полные плохой жалости и нездорового интереса, не приходится говорить с холодными, пустыми людьми в форме и халатах, для которых его боль, его кошмар - всего лишь ещё одна стандартная процедура, запись в журнале, “подумаешь, бывает, что ж теперь, может и вообще сам виноват”. Это, он считает, однозначно стоит того, чтобы день за днём оставаться наедине с самим собой, в безысходном круговороте своих мыслей и своей памяти. Да, так никто не говорит ему “сам виноват”, и это помогало бы, если бы.. Если бы с этим прекрасно не справлялся он сам, не переставая винить себя за слабость, опрометчивость, глупость, за то, что смог вляпаться во всё это дерьмо, за то, что только и сумел, что стать хнычущей жертвой, сдаться, испугавшись за свою жизнь, да просто.. испугавшись, растерявшись.. Кто-то другой на его месте наверняка сопротивлялся бы до последнего, только не отдал бы себя этому маньяку вот так, запросто, парализованный большей частью собственным страхом. И, наверное, сумел бы вырваться. Или пусть даже достойно расстаться с жизнью, хотя ведь тот даже ничем не угрожал, у него и оружия-то не было.. В любом случае, даже так, наверное, было бы лучше, чем жить теперь с этим. С этими воспоминаниями, с собственной трусостью и всей этой.. грязью, когда даже в зеркало смотреть на себя противно. Если бы он только не решил тогда пойти шататься по городу… Если бы только не зашёл в тот бар.. Если бы был смелее и раньше подошёл к той блондинке, чёрт.. Даже если бы она его отшила, он бы тогда уже не встретился с тем… Если бы он только не напился почти до потери рассудка и подумал башкой, а не тем, что ниже, чем может обернуться такое вот приглашение на ночь от какого-то незнакомого пацана… Придумал ведь себе чуть ли не любовь с первого взгляда, наивный придурок.. И кто же виноват, если не он сам?.. "Ты ведь просто позволил ему," - дребезжит в голове тихий, обманчиво-ласковый голосок. - "Просто перестал бороться, сказал себе, что не можешь встать, позволил себе просто остаться на том полу и думать, что от тебя ничего не зависело, ведь так было проще, так было легче. Ты сам все решил, ещё тогда. Так кого же тебе винить, кроме себя, Эдди, маленький ты трус?.. Неудивительно, что все отвернулись от тебя. Ты не стоишь их внимания, ноющий мальчик, строящий из себя жертву. Никто из них не сдался бы, не лёг под того парня, потому что они сильные и могут постоять за себя. А ты не можешь. Или, может, не хочешь? Не думал об этом, Эдди? Может, ты так просто сдался, потому что на самом деле хотел этого, шлюха?" "Заткнись, ты, это неправда," - шепчет в подушку Брок, зажимая уши ладонями, будто так можно избавиться от собственного внутреннего голоса - беспощадного, безжалостного обвинителя, заводящего свои речи каждую ночь, не дающего забыться даже кошмарными снами, доводящего до злых, жгучих слёз. - "Просто заткнись, отстань от меня…" Он знает, что звучит неубедительно в этом споре с самим собой, знает, что голос не заткнется ни сейчас, ни следующей ночью. И все меньше верит в то, что мерзкий голос ошибается.

***

Когда не спать ночи напролёт под непрекращающееся зудение в голове стало невыносимо, по известным в колледже каналам у Эдди получилось достать какие-то таблетки, снотворное, которые позволяли поспать, и, к тому же, не то, что убирали кошмары, но, вроде как, "затирали" их и память о них, делали менее настоящими. Для него, измученного бессонными ночами, и это было счастьем - наконец, он мог просто выключиться и проспать хотя бы часов шесть, пусть и в мутной, тяжёлой пелене неясных сновидений, но, хотя бы, не общаясь всю ночь с самим собой и не подскакивая на кровати с криком каждые полчаса. Какое-никакое облегчение длилось, правда, недолго. Может, неделю, может, - чуть дольше, пока не проявилась какая-то дрянь из внушительного списка побочек и Эдди не начал просыпаться среди ночи в слезах. Ничего не соображая, зато под ругань с соседней кровати. От таблеток пришлось отказаться ещё через пару дней, когда сосед чуть было не ударил его, никак не приходящего в себя, всхлипывающего в подушку. Бессонница, вопреки ожиданиям, не вернулась. Кошмары, правда, вернулись, но, хотя бы, стали немного пореже.

***

Зато, вскоре, заменяя собой кошмары, - как будто ему было всё ещё мало, - появились другие сны. Странные, дикие, невозможные. После которых он обнаруживал себя либо болезненно, мучительно возбужденным, не смея прикоснуться к себе, закусывая сцепленные в замок пальцы, кривясь от отвращения, медленно дыша на счёт в ожидании, пока отпустит требовательная пружина внизу живота, либо, - и непонятно, что хуже, - с мокрым пятном на белье, ещё ощущая жар в паху и отголоски.. назвать удовольствием это у него не поворачивался язык. Не испытывают от такого удовольствие. Это неправильно, неприемлемо, отвратительно, боже, да это просто.. Просто невозможно понять. Почему его тело реагирует на такие сны? Что за гребаная вариация стокгольмского синдрома? Нет, гребаный голос в голове не мог быть прав, нет. Ему не могло понравиться.. случившееся в той гребаной стерильной комнате. Немоглонемоглонемогло... Да его трясёт от любого мимолетного воспоминания о той страшной ночи, от любой мысли, что с ним может повториться.. подобное. Внутренности скручивает страхом в холодный, липкий узел и под веками выступают едкие слёзы. Тогда почему?.. Почему он как двенадцатилетний видит мокрые сны, только не о симпатичной соседке по парте, внезапно раньше всех девчонок в классе отрастившей третий размер, а о боли, чертовски сладкой боли, скользящей царапинами по спине и бёдрам, впивающейся иглами чьих-то когтей в плечи и ягодицы, заставляющей его дрожать, задыхаться в крепко опутавших горящее тело верёвках, в собственном упоительном бессилии. Стоя на коленях просить кого-то больше, ещё.. И - всегда в гребаных снах - получать больше, чувствуя, в подробностях, как его тело раскрывают бесцеремонно, жёстко, втискиваются разом до глубины, заставляя вскрикивать и впиваться ногтями в собственные ладони, наслаждаясь этим остро и ярко. Он хотел бы не помнить, как во сне он подаётся бёдрами навстречу пронзающему тело мучительно-долгожданному ощущению, как стонет под невидимым, безликим, безгласым... Но он помнит. И ненавидит себя до глубины души. Он мог смириться с тем, что не получается ничего забыть, не получается простить себя за всё.. это. Но как смириться с тем, что твой мозг, забыв тебя спросить, меняет минус на плюс?.. Да, в этих снах нет того, с жутким удавьим взглядом и стальными пальцами, нет этого стерильного морга. Обычно просто - темнота и кто-то неоформленный, горячо дышащий в затылок. Но что это меняет? Уж точно не то, что Эдди Брок, перебывавший в постели и не только с приличным списком оторв и тихонь, оказался гребаным извращенцем, которому нравится, когда его... И дело не в.. мужественности этого скрытого темнотой демона из снов. Не от этого его передергивает отчаянием и отвращением. А в действе. В деталях. В гребаных унизительных мольбах. В наслаждении собственной беспомощностью и причиняемой болью, которые каким-то неведомым образом спаялись с удовольствием в его больных мозгах.

***

Эдди впервые с той самой ночи пробует прикоснуться к себе, когда терпеть гребаные сны не остаётся никаких сил. Он надеется, что, может, всё это - просто странные реакции неугомонной физиологии в бредовой смеси с не отпускающими его кошмарами. Да, ему никого и ничего не хотелось эти пару месяцев, и даже мысли о чем-то.. таком вызывали только непонятную тупую тяжесть в голове, не говоря уже о том, что он по-прежнему вздрагивал от случайных касаний, хоть желудок больше и не пытался выпрыгнуть наружу, спасибо и на этом. Но, может, его тело думает иначе и все дело в банальном невольном воздержании? Говорят, такое бывает. И, может, все эти сны удастся убрать просто, ну, сбросив напряжение? Для этого ведь даже думать не надо, просто.. Просто сделать. Однако, здравую теорию не удаётся проверить: стоит парню, укрывшись под одеялом в очередное ночное отсутствие соседа, сунуть ладонь в боксеры, касаясь себя быстро, резко и отстраненно, морщась, как от боли, - его срывает. Внезапно и начисто. Он нихрена не может объяснить себе, почему его трясёт как от озноба или худшего детского кошмара, и почему отчего-то страшно так, что сердце сейчас выпрыгнет из груди и хочется то ли спрятаться с головой под одеяло, то ли убежать куда-то, и почему отчаянные слезы льются градом и не получается даже немного приглушить судорожные всхлипы.. Успокаивается Брок только когда за окном немного светает. Выбирается из кровати, долго торчит возле холодного окна. Плюнув на все запреты пытается закурить, но дрянная зажигалка никак, мать ее, не слушается, а сигареты ломаются одна за другой в дрожащих пальцах. Эдди зло усмехается и снова падает в кровать - к оставшимся двум часам тревожного сна и всё тем же больным сновидениям.

***

В следующий раз он даже пробует подцепить девчонку с соседнего факультета. Логика парня проста - если не получилось наедине с собой, может, как раз поможет, ну, привычная обстановка? В том смысле, что ведь когда с девчонкой - особо простора для собственных размышлений не остается, а с прикосновениями - ну, здесь они не будут неожиданностью, с этим он как-нибудь справится. Ему просто нужно убрать грёбаные сны. Доказать себе, что это возможно. Что он не совсем съехал с катушек. Что можно перестать ненавидеть себя хотя бы за это, что бывшие дружки не оказались случайно правы в распускаемых слухах, что он.. нормальный?.. По девчонке видно, что она вряд ли откажет, и раньше он едва ли посмотрел бы в её сторону, но сейчас ему не нужно ухаживать-очаровывать-добиваться, ему просто нужно убедиться. И такой беспроигрышный вариант подходит как нельзя лучше. Попытка, вроде бы, вполне удачна. По крайней мере, брюнетка с шалыми глазами быстро оказывается у него на коленях, развратно стонет ему в губы, но, спустя минут десять жарких поцелуев, хихикает смущённо, указывая пальчиком с обкусанным лаком на ногте вниз: "Милый, мне кажется, или у нас проблема? Может, слишком много вина? Дай-ка я попробую исправить.." А дальше все идёт совсем плохо, когда ни настойчивые пальцы, ни горячие губы не спасают ситуацию, всё совершенно не то, не так, и справиться с вновь подступающей дурнотой сложнее с каждой минутой, и, в конце концов, девушка с раздражённой ухмылкой бросает, отстраняясь и вытирая рот: "Знаешь, милый, есть таблетки и всё такое.. Тебе бы не помешало." И не отводит насмешливого взгляда, пока он неловко пытается справиться с молнией, ничего не видя сквозь горячую пелену стыда, застилающую глаза. Остаток той ночи Эдди плохо помнит. Кажется, кабинка туалета даже не на своём этаже, бутылка плохого виски - он знает, у кого можно её добыть даже посреди ночи, и, снова, глухие бессильные слезы. Вот и убедился.

***

Хуже всего, впрочем, даже не это, а то, что сосед не упускает шанса. Редко когда поутру после очередной "прекрасной" ночи Эдди не просыпается под злобно-насмешливое: "Что, Брок, тёлки всё не дают, что ты так стонешь по ночам? Постой, неужто закончились, наконец, те, у кого самооценка ниже плинтуса, ты ж не думал, что нормальные девки с тобой будут трахаться?" Парень огрызается банальным: "У меня хотя бы встаёт, козёл," иногда почти нарывается на драку, иногда, если совсем плохо, просто показывает комнате средний палец. До одного случая. Где-то в середине июня, перед экзаменами, Эдди немного выдыхает: с утра до ночи он сидит с учебниками, стараясь наверстать упущенное и подготовиться к концу года хоть как-то. Спит парень часа по четыре. Синяков под глазами это, конечно, прибавляет, а вот сны вдруг оставляют его в покое. Видимо, перегруженный мозг просто вырубается в ноль, давая организму хоть какую-то передышку. Но не этой ночью. Сон снова полон образов и действий, и вновь наутро тело мучительно требует разрядки от бешеного возбуждения, стучащего в ушах. Эдди вздыхает с тихим всхлипом, сжимает пальцы под одеялом в кулак, второй ладонью накрывая слезящиеся глаза. Лежит так с минуту. И, не слыша привычного шевеления с другой половины комнаты, внутренне надеясь, что сосед свалил пораньше, поворачивает голову проверить свою догадку. И сталкивается взглядом с кривой, мерзкой ухмылкой. Сосед сидит на своей кровати, пристально рассматривая лежащего парня. И, стоит Эдди открыть рот, чтобы поинтересоваться, не хочет ли он пойти по известному адресу с утра пораньше вместо того, чтобы пялиться непойми на что, как-то спокойно и даже ласково тянет, наклоняясь ближе: "Слууушай, я тут подумал.. Мы вот спим в одной комнате.. И ты уже пару месяцев не водишь баб, и стонешь тут по ночам круче, чем в порнухе.. А что тебе снится, сладкий? Может, кто-то вроде меня, а?" С этими словами обладатель мерзкой ухмылки приподнимается с места, делая шаг в сторону сжавшегося под одеялом, как в худшем кошмаре, парня, продолжая: "А то, знаешь, если надо, ты только скажи, я смогу тебе с этим помочь, ну там, воплотить мечты.." И демонстративно берётся пальцами за пуговицу джинсов. Эдди не помнит как он оказывается вжавшимся спиной в подоконник, задыхаясь, глотая слезы, почти что в боевой стойке, выставив перед собой канцелярский нож, вероятно, ухваченный со стола, повторяя неслушающимся, не своим сорванным шепотом: "Только тронь меня, я убью тебя, я убью тебя, понял, ты, я убью тебя..." Сосед смотрит брезгливо и даже не то, чтобы с опаской, выплевывает, скривившись: "Ты чего это, придурок? Ты серьёзно, что ли?.. Ты подумал, что я.. Капец. Вообще, я, типа, шутил. Ты больной, Брок. По тебе психушка плачет. Причём, видать, давно. Да кому ты нужен-то, фрик несчастный, посмотри на себя.." И уходит, подхватив с пола рюкзак, хлопая дверью. Эдди сползает по стене на пол, не выпуская нож. Срывается в глухие, отчаянные рыдания, судорожно зажимая свободной ладонью рот. Сердце стучит так, как будто его срочно надо выпустить, иначе оно проломит грудную клетку, воздуха категорически не хватает. Страшнее, чем в кошмаре, пожалуй, может быть только тогда, когда кошмар начинает воплощаться. Когда, к примеру, в тёмной кладовке под аккомпанемент непонятных шорохов никак не хочет включаться свет. Или когда.. вот так. Отвратительный, липкий, животный страх держит его в своих лапах с полчаса, за которые парень приходит к чёткой мысли - больше он так не может. Ловит себя на том, что, оказывается, уже минут десять царапает кончиком ножа собственное запястье. Усмехается. Вдавливает лезвие сильнее, глубже, до первой капли крови. И - отводит нож, отбрасывает куда-то в глубину комнаты, снова кривясь в приступе злых слёз. Даже этого он не может, чёртов трус. Впрочем, до конца учёбы сосед больше не говорит ему ни слова, только поглядывает периодически все же подозрительно-опасливо. Хоть какой-то плюс.

***

Спустя примерно месяц, уже летом, дома, он решается на вторую отчаянную попытку. С девчонкой. Может, дело просто в том, что, ну, должна быть в конце концов хоть какая-то симпатия? Чувства? В глубине души он сильно сомневается - раньше как-то это было не обязательно. Но все же.. В их районе в этом году как раз удачно появляется новенькая - блондинка, симпатичная, серьёзная в своих очках в тонкой оправе, вполне в его вкусе. Оказывается, с ней есть о чем поговорить. Оказывается, она весёлая и добрая, даже в этих своих серьёзных очках, и ямочка на её подбородке вполне по-настоящему заставляет сердце биться чаще. Оказывается, действительно приятно видеть, как она радуется притащенному цветку, как стеснительно будто невзначай берет его под руку своими аккуратными пальчиками. И совсем потрясающе целовать её в первый раз на задних рядах старого кинотеатра, где как будто отступают все кошмары, и бабочки вместе с надеждой снова просыпаются в животе, как когда-то очень давно, в прошлой жизни. А после - спешить к ней домой, где, "знаешь, родители вернутся поздно вечером".. Может, это и банальный стереотип, что скромницы - огонь в постели, но здесь он срабатывает безотказно. Трейси горячая, с бесячьим огоньком в немного расфокусированных без очков глазах, такая трогательная и милая в этом своём бледно-розовом белье, он хочет её совершенно определённо и вскоре нависает над стройным телом на принцессочно-белоснежной кровати, и аккуратные пальчики тянут с него футболку. А потом Эдди просто закрывает глаза, вжимаясь носом в теплую тонкую шею, привставая на колени, пока те же пальчики старательно и неумело расстегивают его ремень. И тьма не просачивается - она захлестывает сознание до физического ощущения чьего-то присутствия позади, до саркастичного смешка в его голове: "Серьёзно, парень? Думаешь, вот этого ты хочешь? Нет уж, позволь напомнить, от чего у тебя встаёт до боли каждый раз, что тебя действительно возбуждает. Воспользуйся этим телом, что под тобой сейчас, или другим - это неважно. Но в твоей голове, под твоими веками в этот момент будет не она или какая-нибудь другая смазливая красотка, а твои сны и только они, где твои истинные желания ждут тебя в темноте." Эдди отшатывается с громким "Нет!" от сжавшейся на кровати в испуге блондинки, подхватывает футболку, пятится к двери, выставив перед собой ладонь, повторяя: "Прости, прости, прости, я не могу, прости!" И, выбегая из дома, слышит, как девушка всхлипывает в тишине комнаты.

***

Случайно встречаясь с парнем на улице, Трейси предпочитает делать вид, что они не знакомы. Эдди окончательно ставит на себе жирный крест.