Пост-Весна. О кризисе и восстановлении

начало октября 2 курса - середина октября 2 курса

Брок сидит за партой в дальнем углу маленькой аудитории, тихий и незамеченный шумной, гомонящей в перерыве между занятиями толпой однокурсников. За окном хлещущие в стекло тугие струи дождя отмечают начало октября, но Эдди до сих пор не особенно уверен, что он действительно вернулся в колледж и занимается здесь чем-то уже целых полтора месяца. Что вокруг него - его действительность, а не очередной муторный, затяжной сон из которого никак не получается выбраться, как ни пытайся, и приходится только смириться и ждать пробуждения. Кажется, одногруппники тоже не совсем уверены, что видят перед собой кого-то реального, а не молчаливую тень и не элемент интерьера, так что на всякий случай предпочитают не обращать на дальнюю парту в углу никакого внимания.

***

Добровольная самоизоляция парня к началу второго курса превратилась в изоляцию настоящую - никто не пытался заговорить с ним, подсесть рядом, спросить о чём-то или просто посмотреть в глаза и приветственно кивнуть, когда зажатая фигура в неизменном глубоком капюшоне, который Эдди не удосуживается снять даже в классе - кому какое дело, пробиралась по стеночке в облюбованный угол. Казалось, на парня будто кто-то накинул маскировочную сетку или мантию-невидимку, сквозь которую он был плохо различим даже преподавателями, но.. самого Брока это совершенно устраивало. После тех августовских событий с Трейси, после полумесяца тяжелых регулярных случайных встреч с оскорбленной девушкой на улице, в единственной в районе кофейне, в небольшом магазинчике, на трамвайной остановке, когда оба изо всех сил старались не посмотреть друг на друга, точнее, Трейси старалась и преуспевала, а Эдди все же смотрел исподтишка и видел холодное, застывшее, пренебрежительное выражение на лице той, кто ещё недавно улыбалась ему так тепло, той, к кому он ещё буквально неделю назад мог прийти, если плохо и грустно, к кому он имел неосторожность действительно крепко привязаться за лето и искренне тянуться душой, а теперь сам всё разрушил из-за того, что больной, ненормальный, съехавший на всю голову, сам заставил эту колкую, больную неприязнь поселиться в совсем недавно ещё таких тёплых глазах… В общем, после тех событий он однозначно решил - нахрен. Нахрен пытаться заводить знакомства, нахрен пытаться построить с кем-то хоть какие-то отношения, нахрен ломать людям жизни и подпускать их к своей больной голове - он сам-то не знает, как с этим жить, зачем кому-то ещё в это влезать? Нахрен, чтобы с каждой попыткой, с каждым потерянным другом, с каждой обиженной им девушкой было так больно и плохо - ещё больнее с каждым разом. Хватит с него, всё. Да, он ненавидел оставаться в одиночестве и всегда был рад оказаться среди друзей, среди тех, кто мог дать хотя бы каплю тепла, понимания и хотя бы иллюзию нужности, всегда тянулся к этому и искал этого. Но сейчас лучше одному. Потому что некому и незачем его понимать, он сам-то себя понять не может, не может разобраться с больными мозгами, что уж перекладывать эту чудесную ношу на кого-то ещё?.. Да, как жить дальше он не знает. На то, чтобы самому провести черту, у него не хватит решимости, чего тут скрывать. Значит, остается третий вариант - существовать. Заниматься чем-то, что, желательно, забьёт голову по максимуму, найти смелость хотя бы признать уже, что он полностью двинулся крышей, похоронить все свои метания и надежды прийти в норму глубоко внутри и просто.. быть. Ничего, так тоже можно, так лучше, чем всё это снова… Сейчас начнется второй курс, там уж точно будет, чем занять мозги. Да, именно так. Заставить себя учиться - больше, тщательней, упорней, чем того требует программа. Вернуть себе хорошую репутацию у преподавателей - они и так, он знает это, позволили ему хоть как-то закончить первый курс почти что авансом, не понимая, что случилось в последние месяцы с талантливым студентом, подающим такие надежды, и решив дать ему последний шанс. А про всё остальное он забудет. Может, получая приличную дозу нагрузки, мозг заодно перестанет мучить его всё теми же больными снами вперемешку с кошмарами, вернувшимися в полной мере после случая с Трейси. Вот это было бы вообще отлично. Но если и нет - ничего, он уже смирился. И всё же капелька никак не желающей подыхать надежды в нём оставалась - Эдди банально надеялся, что, может быть, сменить обстановку, вновь оказаться среди шумной, многолюдной толпы сверстников там, в колледже, - будет к лучшему?.. Впрочем, обрывал парень сам себя, в июне он тоже надеялся. И хотел оказаться дома, где есть своя комната, нет бывших дружков и ненавистного соседа, где можно просто побыть наедине с собой хоть целые сутки, не ожидая очередного выплеска издёвок и подколок в измученные уши. Да и отец, вроде, чуть подуспокоился, видя, что успеваемость сына снова понемногу растёт и тот не собирается “опозорить достойное имя”, вылетев за неуспеваемость… Насколько он ошибался в ожиданиях, Брок понял в первый же вечер, как переступил порог родного дома - грандиозный скандал, который слышали, наверное, и в соседнем квартале, быстро напомнил ему, почему он так рвался уехать отсюда куда подальше. Причина была настолько внезапна для забывшего об этой “проблеме” в аду той весны парня, что он даже не сразу сообразил, почему отец вдруг взбесился, стоило ему снять куртку, и теперь орёт, тесня его к стене, что-то о “недостойном виде”, о том, что он “так и знал, что ты хернёй маешься вместо учёбы и вот, пожалуйста!”, о том, что теперь ни одна приличная работа ему не светит, “я бы никогда такого не нанял, во что ты себя превратил, не приведи Бог хоть кто-то тебя увидит вот с этим рядом со мной или с лабораторией, ты вообще в колледже был или в тюрьме?! Теперь ясно, за что они тебя чуть не исключили! Смотреть противно! Ты заставляешь меня говорить безумные вещи, но как же я сейчас рад, что мать не видит тебя таким! Чему ты тут смеешься, гадёныш?!” Только тогда парень, будто очнувшись, понял, что стоит, прижавшись к дверному косяку, съежившись по обыкновению, и улыбается дрожащей, широкой улыбкой от того, что до глупого смешно и по-детски обидно одновременно. Понимая, кажется, наконец, о чем речь. Татуировки. Два крупных узора, украсивших его плечи за этот год, что он был вдали от отчего дома - вот что заставило отца метать гром и молнии и орать так, будто Эдди и впрямь угодил за решетку. Приехав домой полгода назад, на Рождество, он носил, по ситуации, свитера, толстовки, рубашки, успешно скрывая эти свои приобретения, а сейчас вот забыл и надел под куртку всего лишь майку без рукавов. Не подумал. А это, оказывается, вон как важно…Наверное, вот, важнее всего, что случилось с ним за эти месяцы, ха… О чём он там думал? Рассказать всё как есть отцу, чтобы тот понял?.. Ну, спасибо, что всё же не додумался. Здравствуй, дом, милый дом. Здесь его ждёт чудесное лето. Отец, впрочем, вероятно истолковал тихо текущие по щекам слёзы, как знак раскаяния, потому закончил своё выступление лаконичным: “Стыдно тебе, кретин безмозглый? Ещё бы, да только поздно! Пошёл вон отсюда и чтобы не попадался мне на глаза в таком виде, чучело…” И даже то ли забыл про своё обещание отправить сына проверяться на вещества, то ли решил не тратить на это силы, найдя для себя причину неудач Эдди в “общей распущенности и слишком большой свободе для такого безответственного болвана”... И Брок оказался прав: как не сработала желанная смена обстановки в первый раз, так и не принесла она никакого облегчения во второй, стоило ему вновь оказаться среди этих стен и коридоров, по которым он полгода назад еле находил силы таскать ноги, увидеть знакомые лица, в толпе которых он по-прежнему боялся увидеть то лицо, чрезвычайно “душевно” встретиться с соседом, мать его, который, обнаружив, что ничего в расселении не поменялось несмотря на все его просьбы, как-то особенно изменился в лице и свистящим шепотом пообещал “прикончить мелкого ублюдка”, если тот и дальше будет мешать ему жить. Эдди пихнул его плечом, забрасывая рюкзак и сумку на свою кровать, внутренне мрачно усмехаясь - ну вот, говорил же, было б на что надеяться... Так что дни потянулись своим чередом: одинаковые, серые, неотличимые друг от друга, наполненные методичками, статьями, зубрением… Преподаватели теплели, перешептываясь между собой, что вот же, взялся парень за ум, может, когда хочет. Но всё реже смотрели в глаза, всё реже замечали протянутую на семинарах с задних рядов бледную руку в перевязи браслетов, буквально сбегали из классов, если вдруг случалась перспектива остаться с прилежным студентом наедине - будто давящая безысходность, окружавшая того, кто остался от улыбчивого, бойкого, шумного, иногда хулиганистого, но всегда с доброй хитринкой в темных глазах первокурсника Эдди Брока, могла заразить и их, стоило бы им взглянуть или заговорить с парнем, как неизлечимая болезнь.

***

Эдди кривит уголок рта в горькой усмешке, уставившись в дождливое окно из своего угла. Никто не любит неудачников. - Эй, привет! Ты Эдди, кажется? Брок переводит тяжёлый взгляд, смотрит вверх исподлобья, из-под вечного капюшона. Девчонка с первых рядов, которую он мельком видел со спины. До безобразия болтливая, начнет что-нибудь отвечать - так не заткнешь, всё вертится, хихикает… Метиска, кажется. Смуглая, темноволосая, кудрявая и неожиданно светлоглазая. Нахрен приперлась?.. "Чего надо?" - хриплый голос, отвыкший от речи, звучит неприветливо, да и плевать. Зачем кому-то понадобилось с ним говорить - вопрос, конечно, но не такой, чтобы ради него включать дружелюбие. "Уоу!" - девчонка выставляет перед собой ладони, улыбаясь обезоруживающе. - "Да ничего, приятель, просто моя соседка сегодня не пришла, а нам обещали парное задание, а ты сидишь один, вот я и... Так что, к тебе можно?" Эдди вздыхает, перекладывает со второй половины стола откатившуюся туда свою ручку и снова утыкается взглядом в окно, втыкая в ухо наушник. Пусть сидит, какая разница. Болтать он с ней не собирается, а действительно обещанное лысым Льюисом совместное задание, о котором он успел забыть, как-нибудь переживёт. Девушка, впрочем, совершенно раздражающе не сбавляет энтузиазма, плюхается на соседний стул с радостным: "Отлично, спасибо, чувак! А я Тина, кстати, ну, то есть, на самом деле - Тиана Эймс, но "Тиаааааана"... Не, это не для меня!" И трещит без умолку, кажется, возжелав рассказать новому знакомому всю свою жизнь, совершенно не обращая внимание на глухое молчание в ответ. И не прекращает, переходя на быстрый шёпот, даже когда мистер Льюис заводит свои нудные речи. Через минут десять Брок не выдерживает, бросая короткое: "Ты извини, но давай послушаем этого лысого? А то, типа, задание еще делать." В материале урока он и так хорошо разбирается (вникнешь тут, пожалуй, когда учебники - единственное твоё занятие с утра до ночи) и слушать путанного Льюиса желанием не горит, но, может, хоть так непрошенная соседка заткнет фонтан и оставит его в покое. Как бы не так. Тина, ничуть не смутившись и выдав: "Ох, да, прости, я и правда иногда болтаю без умолку!", тут же переключается на рассуждения о скучном преподе и так успешно изображает манеру мистера Льюиса зависать посреди предложения с протяжным "э-э-э-э", что Эдди невольно фыркает, усмехаясь уголком рта, тут же, правда, нахмуриваясь снова и опуская глаза. Нет уж. Он не поведётся на эту псевдобеззаботность нахальной внезапной соседки. Не надо ему очередных липовых друзей и подруг, он с этим закончил. Пусть себе болтает как надоедливый невыключающийся телевизор в холле, её дело. Он постарается сосредоточиться на задании.

***

На следующем занятии Тина шумно плюхается на стул рядом с раскладывающим вещи парнем без всякого спроса, смешливо фыркает тому, как тот чуть не подпрыгивает от неожиданности, не давая вставить ни слова заваливает вопросами по заданному на дом отчёту: “Слушай, я вот тут что-то нифига не поняла, ты можешь объяснить, чего здесь лысый хотел, ты вроде шаришь, а мне эта социология, чтоб её, ну никак…” И снова трещит, трещит, трещит… Не спрашивая, не влезая в личное, не стараясь добиться ответов или диалога. Смотрит из-под копны чёрных волос хитро и весело, не стесняясь, не сторонясь тяжёлого взгляда тёмных глаз. Травит какие-то байки, рассказывает про соседку, которая умудрилась вчера сжечь на кухне лапшу, “лапшу, сжечь, ну ты можешь себе представить??” Сама же смеётся, потом вдруг выуживает из тетради лист, на котором что-то яркое, красочное, безумное… “Вот, гляди, какой закат вчера был, мы аж на крышу вылезли, ты знаешь, что тут кое-где можно вылезти на крышу? Ну, это если ключи добыть, а это надо сначала найти комендантшу…” Эдди внезапно нравится рисунок, и он немного склоняется над листком, разглядывая четкие, ровные, экспрессивные линии абриса местных крыш, не замечая, как Тина мимолётно-искренне-победно улыбается уголком губ.

***

В следующий раз Тины нет и Эдди сначала вздыхает с облегчением, а через десять минут занятия вдруг понимает, что ему… пусто. Пусто и тоскливо без этого сумасшедшего радио, не затыкающегося даже на тестах, он, оказывается, привык к этой капельке тепла, что получал от неугомонного солнечного вихря по имени Тина. И это его совсем не радует, он ведь обещал себе - никаких привязанностей, никаких знакомств и уж точно никаких “друзей”, которые снова обманут, предадут и воспользуются, нет, надо завязывать, если в следующий раз она заявится, он прямо попросит её уйти. Да. Так всем будет лучше. “Охматьмояженщина,” - раздаётся над ухом весёлый шёпот и девушка с грохотом, на который оборачивается полкласса, влезает за соседний стул, извиняясь направо и налево. - “Нет, ты прикинь, эта дура подвернула ногу, пришлось тащить ее в травмпункт, вот идиотка! Я ж ей говорила - не ходи ты, парализованный кузнечик, на таких каблуках, ты и в кедах падаешь! Нет! Попёрлась! У неё там, понимаешь, любовь всей жизни выше её дюймов на десять и она хочет, чтобы когда её обнимают за плечи, это выглядело как обнимашки, а не как “я тебе подставка для локтя”! Во проблема! Теперь вот пусть хромает в кроссах, коза! Так, а чо у вас тут успело случиться?.. Кстати, хочешь печеньку? С орехами!” Эдди выдыхает, трёт ладонью глаза и… улыбается, чувствуя, как не выдерживает искреннего, прямого напора упрямой девчонки внутренняя плотина из страхов и опасений, как он соскучился по простому живому теплу, и как ему хочется, чтобы она просто приходила за его парту и дальше, несла чушь, которую он не всегда даже понимает, косила на него светло-голубым глазом и хотя бы на эту пару часов разгоняла ту серость, в которой он задыхается день за днём. Девушка впихивает три разноцветные печеньки в протянутую тонкую ладонь.

***

Через пару дней прогулка с Тиной в ближайшем парке намечается как-то сама собой. Нет, не как с девушкой - она сама совершенно однозначно по девушкам. А просто - поболтать обо всем и ни о чем конкретно за пределами надоевшей аудитории, явно не вмещающей весь разговорный потенциал Тианы Эймс. Брок ничего не может сделать с тем, что его тянет к этой прямолинейной, боевой и абсолютно, по-доброму, открытой девчонке как к старшей сестре, которой у него никогда не было. Что-то внутри впервые за полгода начинает теплиться робкой искрой симпатии и доверия, и он рискует - ему банально нужно с кем-то поговорить, вспомнить, как это, когда ты.. живой. Внутренняя инстинктивная тяга к кудрявой соседке по парте его не обманывает - с Тиной ему неожиданно спокойно и легко, и уже через полчаса шатания по тенистым аллеям обоим кажется, что они знакомы, как минимум, год. Прогулка постепенно перетекает в методичное надирание красным вином на скамейке в глубине парка и разговор неизбежно сворачивает во всё более личное русло, классически проходя сквозь стандартный ряд тем впервые оставшихся наедине приятелей: музыка, чем занимаешься по жизни, откуда ты и как у тебя там, дома, скучаешь? А на соседний факультет на той неделе перевелась симпатичая новенькая, на кого, думаешь, западёт? Ну, а у тебя как чего на этом фронте?.. Эдди пытается врать. Ему хочется быстренько проскочить эту тему, не вызывая ненужных подозрений и вопросов, придумав что-нибудь, не заостряясь, вернуться к легкой и приятной болтовне... Вспомнив себя прежнего, он старательно приписывает себе несуществующие заслуги, но получается из рук вон плохо и неубедительно. Так что парень быстро путается в показаниях и насупленно замолкает под всё же подозрительным взглядом подруги. К горлу подступает привычный комок тоскливой горечи: ну вот, приехали. Сейчас она поймет, какой он неудачник, а ведь это его первый провал из многих. Будет спрашивать дальше, узнает, что его жизнь - сплошная ничтожная пустота и вакуум и тоже посмеется, пусть даже про себя, он всё равно заметит… И будет права, конечно, он бы сам раньше, наверное, посмеялся, потому что кому такой нужен... Унылый отщепенец и вообще.. импотент... "А ну-ка, колись, что там у тебя за водоворот страшных дум в башке!" - велит Тина, грозно и немного расфокусированно глядя из-под пушистых бровей. - "Мне можно, я не твои дружки, ржать не буду." Эдди криво усмехается - если б всё было так просто, - трёт глаза и.. колется. Совсем неожиданно для себя. И ему хотелось бы все списать на несколько глотков вина, как будто они смогли вот так просто развязать ему язык, но он знает, что дело не в них. Просто он больше не может держать всё это внутри, это слишком отравляет замученный разум. И раз уж его спросили... Нет, совсем всё, до конца, он, конечно, говорить не станет. Всю его больную правду вообще никому на этой планете знать не нужно, он так давно решил. Но, уставившись на собственные колени и позволив словам просто без лишних раздумий литься потоком с дрожащих губ, послушно рассказывает про полгода без секса, про неудачные попытки сблизиться с девчонками, про смешки ему в лицо, когда ничего не получается, стоит дойти до спальни, про то, как он даже сам к себе не может прикоснуться без отвращения, "не знаю, отчего всё это". И, кажется, тихо плачет, впервые высказав всё вслух. "Так, не реви." - постановляет Тина, барабаня пальцами по коленке, хмуря брови в задумчивости и - Эдди тихо выдыхает, скосив на подругу глаза, - без тени усмешки на смуглом лице. - "Слушай, так может ты просто того? Ну это... Из наших? По мальчикам?" "Нет!" - ответ получается слишком резким и порывистым. Тина вопросительно поднимает бровь. "Нет, я.. пробовал. Нет." - спокойнее отвечает Брок, хотя внутри всколыхивается привычная паническая волна. "Угууу..." - тянет девушка после паузы в пару секунд, смотрит пристально на понурый профиль сидящего рядом, покачиваясь. - "Кажется мне, друг мой, что ты темнишь, но фиг с тобой, не суть, у всех свои скелеты." - Тина переводит взгляд в пространство и опасно размахивает бутылкой перед носом Эдди, жестикулируя. "Но, знаешь что, давай кончай-ка ты темнить хотя бы перед самим собой! И прекращай себя во всем этом, - она делает неопределённое движение бутылкой по кругу, - винить. Иногда просто бывает, что хрень случается. А то так доведешь себя до врачей! Но тебе туда, я считаю, вообще не надо. А надо просто разобраться уже, что тебе там нравится. Может, ты фанат, ээ, связываний и без веревок у тебя не встаёт, может, у девчонки грудь должна быть четвертого размера, а, может, ты, когда пробовал, плохо попробовал," - девушка подмигивает краснеющему парню и ухмыляется добродушно. - "У меня вообще вон была подруга, которая кончала от, эээ, игрушек, а с парнями - никак! Нервничала, психовала, видите ли, она ущербная, а потом смирилась, подумала, приняла себя уж как есть и теперь у неё все отлично: парню - минет, себе - вибратор, и все довольны! Себя любить надо, каким уж получился! И "любить" - это я во всех смыслах! О, а вот ещё есть у меня друг, ещё по школе, так там вообще такая история у парня! А щас у него такой мужик, я б его сама увела, если б не была по бабам, ха! Ща расскажу с начала, погоди..." Эдди хмыкает на пьяные откровения с сомнением, всё ещё чувствуя себя странно, дико, вывернутым наизнанку, потому что ну как взять и запросто рассказать что-то.. такое?.. Но то, как спокойно Тина говорит обо всех этих.. человеческих разнообразных странностях, как о чем-то совершенно само собой разумеющемся, зажигает в нем слабую, призрачную надежду, что, может, он не совсем уж.. отброс, ненормальный и потерянный?.. Что, вдруг, ну просто - вдруг - мысли, за которые он себя ненавидит, не столь ужасны и с этим тоже можно как-то... Значит, любить себя... Разговор вскоре сворачивает на другую тему, и дальше, и ещё на одну, и постепенно Эдди перестаёт нервно выискивать признаки того, что а вдруг девушка теперь смотрит на него иначе - жалостливо и насмешливо, как все, вдруг хочет поскорее избавиться, уйти…И даже боится признаться себе, как рад, что не находит ни одного. По общежитиям они расходятся глубоко заполночь, попрощавшись "до связи", и Эдди перед сном долго и впервые без удушающей паники думает о своих снах, осторожно позволяет себе вспоминать образы и детали, нервно сцепляет пальцы, когда поток мыслей заходит совсем уж в непривычное русло, пока с соседней кровати не раздаётся раздражённое: "Да хватит уже вздыхать, Брок! Заткнись, будь добр, дай поспать!" Эдди показывает темноте комнаты средний палец, но все-таки расслабляется и моментально проваливается в сон без сновидений.

***

Наутро он просыпается в приятном одиночестве и, на удивление, выспавшимся. К тому же, сосед в кои-то веки куда-то свинтил пораньше и не фонит недовольством со своей половины. Парень лежит тихо, дышит на раз-два, прислушивается к собственным мыслям; что-то изменилось в нем после вчерашнего разговора, по крайней мере, он не чувствует себя загнанным, в полной безысходности, которая была его верной подругой с того дня. Он вспоминает фразу Тины о любви к себе. Нет, до любви ему, конечно, очень далеко, но, может быть, получится хотя бы перестать себя так сильно ненавидеть за слабость, глупость, за то, что мог, наверное, что-то сделать, но просто сдался, как трус... Эдди снова чувствует подкатывающую к горлу панику, но усилием воли отгоняет-таки удушливую волну. Как она говорила? "Хрень просто случается"? Если допустить, только допустить на минуту мысль о том, что он, может быть, и не виноват в произошедшем, просто оказался не в то время не в том месте, просто потом хотел выбраться живым - становится немного, чуть-чуть легче. Парень ловит себя на том, что задумчиво поглаживает кончиком пальца подбородок и тут же отдергивает руку: память услужливо подкидывает воспоминания о других пальцах, как будто из стальных жгутов, сжимающих больно и цепко, оставляющих синяки, бьющих наотмашь. Думает что-то пару секунд, выдыхает резко и сердито, решаясь, и все-таки возвращает руку на место, зажмурившись на секунду, но продолжая уже осознанно, медленно, осторожно притрагиваться к подбородку, губам, как будто заново привыкает к тому, что можно вот так, без паники, без приступов тошноты, просто - касаться. Проводит пальцами по шее, спускаясь к ключицам, скользит ладонью по груди, задевая мгновенно твердеющие соски. Всё хорошо, сам он не причинит себе вреда. Это его руки, его пальцы. Нужно просто попытаться стереть ими прикосновения того, жуткого, заменить их, договориться со своим телом. Эдди дышит на раз-два, кусает в нерешительности губу, но паника не возвращается, не взрывается в голове страхом и болью. Парень скользит ладонью под резинку боксеров, обхватывает напряжённый от простых ласк член, выдыхает шумно. Сейчас, здесь, в уютном одиночестве, это приятно и хорошо. Он знает это. Его тело знает это. Эдди чуть сжимает ладонь и становится даже слишком хорошо: дыхание сбивается, он закусывает ребро ладони, чтобы не застонать в голос - стены слишком тонкие. Гладит себя бездумно, бережно, торопливо; двигает бёдрами навстречу своим - ласковым - пальцам. Быстрая разрядка застаёт почти врасплох, бьёт по нервам и Эдди выгибается на кровати дугой, тихо стонет в собственную ладонь. В голове впервые за полгода восхитительно пусто.