Жасмин

      Варя перекрестилась, прошептала краткую, но искреннюю молитву. Развернулась от иконы к девочкам. Она трогала пальцы, ногтями поддевая кожу у ногтей. Глаза, мокрые, забегали.       – Вот почему мне сегодня волчица снилась.       Голос её вздрагивал.       – Какая волчица? – спросила Соня.       Почти весь класс собрался в одном дортуаре. Все, кто вчера вечером либо курил под лестницей, по наставлению Вари, либо стал тому свидетелем. Не пришли только Устинова с Ветровой. Но они пока ничего не знали.       Особо недовольно смотрели на виновницу Ася и Соня. Они отговаривали, объяснили глупость и губительность затеи, но никто не послушал. Теперь выпускницы должны были попасть под строгое наказание мадам Соколовой. Начальница, несомненно, исключит виноватую, а, может, следом и тех, кто решил присоединиться и затянулся папиросой. Пока не сознаются, которая из них принесла в институт табак – что ж, все останутся под подозрением. Даже Ася, хотя для величины её личности, как сама она считала, поступок этот слишком бестолковый. Единственная, кому переживать не стоило – Мириам. К ней в институте относились благосклонно. Но каждая ощутит гнев Соколовой. Заслуженно то, или нет.       Рыженькая Варя коротким шагом прошла через дортуар.       – Страшная! Большая. Она гналась за мной, скалилась и укусить хотела. Варя попыталась согреть дыханием красные, скованные пальцы. Но вместо этого она застонала, тонко и глухо. Горло так сжимало, что она не смогла бы кричать; Варя и дышать больше не могла. Она ощущала, словно какие-то шарики, раздутые, лопались в легких, булькали, и дышит она своей же кровью и стеклянной крошкой.       Кора берёзы, под которой она пряталась, царапала спину. Белая ночная сорочка липла к мокрому от пота телу, но Варя больше не мёрзла. Теперь она чувствовала только боль, а от боли жар. Он, волнами поднимаясь от груди в лицо, гнал её сквозь лес, сводил живот. Стопы были изранены. И сквозь грохот сердца и собственный плач Варя слышала лай собачьей своры. То приближаясь, то, будто теряя на время след, отставая, псы продолжали неустанно гнаться.       Сейчас шум стихал. Свора уходила куда-то в сторону. Варя не думала отдыхать, но ноги её сдались. Она упала под одной из сотен одинаковых берёз. Промерзшая, покрытая тонкой порошей снега земля. Пустое небо. Ни луны, ни звёзд. Чёрное, как кроны деревьев. И не понять, где все ещё дерево, а где небо. Они срослись.       Варя подогнула ноги к груди. Пыталась молиться, но ни одного слова не выходило правильно. Только "Господи, Господи" и "помоги". Но молитвы словно взывали к другому. Варя слышала голос. Не могла узнать чей, но слышала прежде. Мужчина, мужской голос, ещё совсем молодой, стоило ей начать молитву, то он с надрывом, с яростью перебивал, заглушал её отчаянный зов.       – И приду я, как приходит новый день! И взойду я, как восходит денница!       Лай совсем утих. Варя не знала, куда ей дальше. Как вернуться в институт? Там Палыч с ружьём. Дойти по собственным следам обратно? Если она сама выйдет к стае? Или к тому, кто направил собак?       Это он. Тот, что не давал ей сотворить молитвы. Человек в синем пальто. С шеи стекало красным на живот. И волосы с отблеском меди. Обычный человек. Не чудовище, не полу зверь. Он протянул руку в белой перчатке. Варя отказалась. Перед ним земля просела, и одной ногой тот стоял у самого края могилы. Синий огонь поднялся за его спиной. Мужчина наклонил голову, смотря исподлобья, и пламя разгоралось. Из него же выпрыгнули псы. Их силуэты на фоне огня оставались черными. Преданные, они понимали хозяина без слов. И Варя побежала прочь.       В лесу так тихо. Даже сердце её замолчало. Дыхание замолчало. И Варя услышала как кто-то касается к земле, рядом. Человек, но не пёс, стоял на четвереньках, опираясь на раскрытые ладони и стопы. Руки и ноги были так смещены, словно никогда он и не ходил прямо. Таз подгибался внутрь, как у испуганной шавки, но он оскалился. Челюсти, морда не принадлежали уже человеку, но ещё не собаке.       Варя успела отпрыгнуть, прежде, чем пёс налетел на неё. Упав, она встала одним порывом, и снова бежала. Между деревьев, цепляясь за них руками, царапаясь, отталкиваясь, Варя почти не разбирала дороги. В дыхании позади теперь она слышала сдавленные вопли боли. Псы, искалеченные, но послушные. Потерявшие рассудок, или, хуже того, всё осознающие?       – И нет никого окроме меня над вами! И я!...       Мужчина в синем протянул руку. Она остановилась у края могилы, вернувшись, откуда сбежала. Теперь же за мужчиной, стоящий полукольцом, горел Московский институт благородных девиц. Огонь поедал его внутренности. Поедал всех, кто оказался там запрет.       – И я есть ваш Бог!       Варя развернулась лицом к зверю. Догнавши, зарычал, оскалив человеческие зубы, и собрался прыгнуть. Но сама она, не удержавшись, упала в могилу.       И кровать, в которой она очнулась, сначала показалась землёй. Взмокшая, Варя поднялась и даже зажгла свечу на туалетном столике. Уже сразу по пробуждению сон стал расплывчатым, а свет разогнал остатки морока. Нервная дрожь била в теле, исходя со слезами. Сон, короткий, застал кошмаром. Варя прикоснулась к зубам языком. Немного болели. Не могла она спокойно ни спать, ни лежать в кровати: думала, что теперь сделает начальница. Что сделает мама? Как же разочаруется! Нет, сердце её разломится, это даже не разочарование. Это конец всему? Исключение. Исключение пульсировало в лёгких, в уставших ногах, словно именно оно и гналось во сне. Волком обернулось и гналось.       Но скоро, потушив свечу, Варя вернулась в постель. Не во что было переодеться, и она так и легла в мокрой сорочке.       – Душечки, она меня к самой яме загнала. Идёт на меня, скалится. Я оступилась и упала.       Нечипоренко перекрестилась.       – Душеньки, миленькие, не выдавайте меня, пожалуйста! – Варя заплакала. – Если меня из института выгонят, я повешусь!       Кутайсова сидела не рядом с вечно жующей подружкой, но возле Сони. Варины слёзы раздражали, и даже сердили, больше, чем взывали к сочувствию. Маша и сама брала папиросы, закуривая от свечей в подсвечнике, но делить вины не торопилась.       – Ты хоть сама повесишься, а меня отец за косы к самой высокой березе привяжет. Даже представить боюсь, что будет. Теперь из-за тебя выгонят, а то и...       Она махнула рукой.       – Вчера «плохо» получила. Из-за тебя!       – Не из-за меня, а из-за того, что учить нужно было лучше, Кутайсова! – Варя даже чуть наклонилась вперёд. Говорила по правде, но со зла. Сцепив зубы, она дошла до кровати Аси и села, ударившись, на табуретку. Закипая, Варя ответила Тате резко, вонзив слова по самую рукоять.       – Накажут, как обычно, и ничего не будет, – Тата переглянулась с Катей, та кивала. – А вот портсигар папин отобрать могут...       – Да ты всё из-за своей железки волнуешься? – Варя подорвалась и снова села. – А меня Соколова как та волчица, в яму загонит и съест там живьём! Сон точно в руку...       – Успокойтесь, – строго сказала Соня. – Мы все будем молчать. Никому ничего не скажем.       Ася не согласилась.       На улицах мели жухлые листья. Хотя ноябрь подходил к концу, снег ещё ни разу не шёл. Небо редко показывало солнце и луну. Длинная ночь, короче день.       Близилось взятие Плевны.