Жасмин

      Лев подбросил ключи от хранилища, поймал, и положил в карман. Профессор Зотов снова закончил лекцию раньше, в спешке собрался, попросив убрать реагенты. Студенты скрипели зубами от недовольства – занятия у Зотова становились короче. Но все знали, что жена профессора давно и тяжело болеет, так что молча соглашались и по-человечески на него не жаловались.       Это была последняя на сегодня лекция, и однокурсники понемногу выходили следом за профессором.       Саша тоже намеривался ускользнуть. Он видел, как члены кружка медлят, обмениваясь взглядами. Полозецкий, постукивая пальцами о кафедру, расслабленно откинул голову, ожидая, когда останется только избранный круг. Не было никаких договорённостей, что пройдёт неурочное заседание. Недоброе предчувствие посетило всех.       Саша быстро оглянулся, нашёл Варю на заднем, третьем ряду. Та ничего не замечала, думая о своём. Она не торопилась, но потому что коляска, которая должна отвезти в институт, ещё не приехала. Саша не считал её полноценным членом кружка. Так, прилипалой. Хотя она посещала их собрания. Сам Саша был против, категорически, зная о трепливом языке Вари. Но не Полозецкий. Постепенно Лев накалял градусы разговоров при ней. Высказывал мысли, которые не могли оценить в широком кругу: о политическом строе, об обществе и равенстве, и даже о боге. Варя тоже не могла оценить эти рассуждения и одобрить. Она сердилась, вступала в споры, которые не могла выиграть. Иногда Лев был мягче, а иногда откровенно над ней насмехался. Но Варя не убегала, возвращалась, когда звали. И Полозецкий девчонку не прогонял. И каким-то чудом Варе удавалось молчать. Либо её подружки-институтки держали рты на замке, не желая навлечь беду.       Но, в конце ноября, неприятности не миновали кружок. Из-за глупой оплошности самого Полозецкого. Делать манифест-акростих из собственного имени – не звучит как здравая идея. Полицмейстер не счёл это дело серьезным: не подверг огласке, не провёл следствия, никто не пошёл под суд. Но решил проучить зачинщика, а заодно припугнуть тех, с кем он чаще общался. То есть, членов кружка. Саша не расспрашивал, кто из них действительно испугался. Но, кажется, не страх стал катализатором того, что всё начал разваливаться. А то, каким жалким увидели Полозецкого. И после глумления в полицейском участке его власть и влияние серьезно пошатнулись. Ничего не объясняя, Лев уехал. И так понятны причины. Но вернулся. И пытался вести себя, словно ничего не случилось, и он оставался хозяином положения. Но это было не так. И все это чувствовали. И Лев в том числе.       Даша спустилась по лестнице амфитеатра. Она закурила папиросу, встав рядом с дверью в аудиторию, прикрыв её за последним студентом.       Саша резко встал, но тут же за плечо крепко схватился Рябой, остановив побег. Всегда одетый в простенькую косоворотку, и со сверкающими лёгким безумием глазами.       Полозецкий не стал тянуть дальше:       – О чём-то хотели поговорить?       – Хотели, – ответил Рябой. – Ты зажрался. Всё трясёшь с нас деньги. А на кой?       Рябой, он же по фамилии Рыжий, выдавал своё хамство за правдивость. Именно он возражал Льву, высказывал недоверие к планам, и первым стал подвергать сомнению лидерство, когда Полозецкий только-только уехал.       Саша глубоко вдохнул. Это было уже не предчувствие. Рябой вышел лоб в лоб. И втянул остальных. Саша не хотел никаких разговоров. Всё бы могло утрястись и само собой. Полозецкий, не находя больше отклика, может, снова бы уехал, или оставил кружок в покое. Зачем идти на провокацию?       Рот Льва слегка дёрнулся:       – Для общего дела.       – Отдельная комната – общее дело?       – Нам нужно где-то собираться.       Даша медленно подошла к Полозецкому, став рядом. Они жили вдвоём, как пара. В их комнате чаще всего и проходили заседания. Туда же Дорошевская привела Сашу, и между ними случилось то, что может случиться между мужчиной и женщиной. И не раз, и не два. Даша говорила, что не обязательно венчаться для таких дел. Так что Саша бросил настаивать уже после первого их раза. И бросил ходить к Дорошевской, как только узнал, что Лев вернулся в Москву. В чужой постели хорошо, но ещё лучше с непроломленной головой. Полозецкий мог бы долго глаголить о половой свободе, но ни одному мужчине не понравится поймать любовника, как маленького клопа, под одеялом со своей женщиной.       Вопрос денег уже поднимался. От чего Полозецкий не только собирает, но и хранит у себя немалые суммы, а другие почти их не видят. Но тогда он только прижучил недовольных. И вот опять. Хоть бы на этом остановились. Для Саши всё стало складываться как никогда лучше. Пусть мама и выходила замуж за гниду Маркина, но теперь, с дворянской фамилией, многие запертые двери отворятся. Фантазии о достойном существовании, о доме, а не жалкой комнатушке в аду, о балах, приёмах – в них Саша видел рядом Дорошевскую. Уже успел много чего пообещать ей. Даша качала головой, но слушала. Может, и сама начала представлять свою жизнь иначе. Как сменит это жабье зелёное платье на модные наряды. О чём ещё думают женщины-дворянки? О беззаботности. Но от чего-то Даша сейчас встала на сторону Льва. Даже касалась его локтя.       – …Ой, да перестань, – продолжал Рябой, злобливо усмехнувшись. – Ты хочешь, чтоб тебе до сих пор в рот заглядывали. А так не получится.       – Я всё ещё предан делу! – выкрикнул Лев и обвёл присутствующих пальцем. – Это вас заботят только собственные шкуры. Вот Соколов…       – А что я? – Саша отступил на шаг, почувствовав, как угол стола врезался в спину.       – Трус. Решил сбежать? – прищурился Лев. – Остаться чистеньким. А, может, ты доносчик?       – Нет, – голос Саши задрожал. –  И никаких доносов не делал. Просто… – он сцепил зубы, пытаясь собрать в себе храбрость, – больше не хочу в этом учувствовать. Зашло далеко. Если раньше они обсуждали теорию, как изменился бы мир, исчезни тирания, думали о судьбах «обездоленных и убогих», то после возвращения Лев высказался о необходимости действий. И прямо говорил об убийстве полицмейстера. Не как мести, хотя, очевидно, что ради неё. Но акт устрашения. Убийство… Даже если отбросить всякую мораль и человечность, кружок за такое повесят одного за другим.       – А сейчас речь не о Соколове. Если понадобится, так и с него спросим, – Рыжий похлопал его по плечу. Остальные спустились по ступеням амфитеатра ниже, становясь у них за спинами.       – Я, свободный человек, – Саша опустил взгляд. – И сам принимаю решения. Любые. Полозецкий, трогая горло, отвернулся от них, налив себе воды из графина:       – Свободный человек? Но выбираешь не служение нашему делу, а бегство. Значит – трус. А от трусости до предательства? Один шаг.       – Я не выдам никого! Клянусь.       Полозецкий поднёс стакан к губам, но только прыснул от слов Саши:       – И можем ли мы верить этой клятве? Сегодня испугался борьбы, а завтра?       – Это совсем не борьба, – покачал головой Рябой и сказал тихо. – Это личная месть.       Лев резко поставил стакан на кафедру, расплёскивая воду. Он хотел что-то ответить, но Варя громко села на скамью. Пытаясь незаметно убежать, пока все кричат друг на друга, он запнулась. Все посмотрели на институтку, а та сжалась, чуть не плача, и понемногу ползла дальше.       – А ты, Варенька. Куда? – Лев сначала улыбнулся, а потом рявкнул. – Сидеть!       Она тихо заплакала, прикрыв губы ладонью. Саша не ощутил к ней жалости. Варя сама виновата, что бегала на собрания, никто не тащил за руку. И вот, платила за любопытство. Сашу втянули потихоньку, и всё крепче держал этот водоворот.       Лев, пока не отводя взгляда от институтки, вытирал руку платком от воды.       – А пусть они вдвоём дадут расписку, что … – продолжил Рябой. Зачем он так открыто намекнул о планах убийства? Ещё и при Варе, которая об этих мыслях Льва знать не знала. А теперь… Вернётся запуганная, зарёванная. Это заметят.       – Какие расписки, – подал голос обычно молчаливый и скромный Серафим. – О чём ты? Да хоть девчонку отпустите! У нас тут тюрьма или что? Вон трясётся вся. Раскричались.       Варя закивала, желая поскорее уйти:       – Я ничего не скажу, – тихо завыла она.       – Чего не скажешь? – наклонил голову Лев.       – О чем слышала… Я, могила, вот честно-честно!       – И Сашенька твой – могила?       Варя снова закивала.       Саша услышал, как за его спиной захрипели и закашляли. Рябой сел за стол, покраснев. Держась ни то за сердце, ни то за желудок, он продолжал кашлять. Зажмурился от приступа боли и потянулся вперёд:       – Воды.       Саша, который стоял ближе всех, взял стакан с кафедры и подал Рябому. Тот быстро допил. Выдохнул, потерев грудь. Но замер, словно прислушиваясь к чему-то внутри. Коснулся шеи. С усилием и свистом вдохнул, будто горло чем-то сдавило. Рябой, широко открывая рот, пытаясь ухватить воздуха, успел встать и шагнуть со ступени. Он хотел схватиться за рубаху Саши, пытался что-то сказать, но голос без воздуха заскрипел. Глаза у него закатились. Саша хотел его поймать, но Рябой опустился на одно колено, а потом упал на бок. Сжатые пальцы подрагивали, а хрипы становились тише. Варя завизжала, затопала ногами. Первая поняла, что случилось.       Рябой больше не дергался. Его тело обмякло. Глаза закрылись, лицо всё ещё было красным. Из приоткрытого рта потекла пена. Саша и Серафим отошли. Остальные молчали, но дышали громко, испуганно.       – Что с ним? – спросила Даша.       – Получил то, что заслужил, – Полозецкий похлопал её руку. – И так будет с каждым, кто изменит общему делу.       Варя вскочила. Протиснулась между скамьёй и столом, перепрыгнула через ступени узкой лесенки, которые стояли по обе стороны амфитеатра. Но Лев, бросив Дорошевскую, поймал её, схватил за плечи, притянул к себе, и зажал рот.       – А ты чего? Пообещала ведь, что будешь помалкивать, – он слегка встряхнул институтку. У Вари подкосились ноги, и она стала падать, но Лев её удержал на весу. И, кажется, от этого забавлялся.       Грачёва, быстро спустившись, оттолкнула с пути Серафима. Первая решилась подойти к Рябому. Не обращая внимания, как и остальные, на Варин сдавленный плач, она присела рядом с телом. Прижала пальцы к артерии на шее. Но почти сразу убрала руку. Встала, вытирая её о подол:       – Пульса нет.       – А разве есть пульс у мертвеца? – посмеялся Лев, без усилий держа Варю, которая дергалась.       – Что ты сделал? – тихо спросил Саша. Жар поднялся к лицу. Показалось, что он сам тоже задыхается. Грязные волосы упали на глаза. Рябой умер? Так быстро. Может, ещё живой? Ему нужен доктор? Нет. Тогда всё раскроется.       – Никто не должен помешать нам совершить задуманное. Ты, Соколов, трус. Это большой порок, но есть вещи страшнее, – он сжал Варины щёки, чтобы её губы сложились вместе бабочкой. – Рябой был предателем. Если я скажу, что его пыталось вербовать третье отделение? И он понемногу собирал досье на ка-аждого из нас. Чтобы потом отхватить побольше деньжат, о которых так переживал. Варя ослабела, стала тихо попискивать вместо громких стенаний, и Лев бросил её под ноги.       – В революционной организации Ишутина и Каракозова был закон: у всех в пуговице был спрятан яд. Никто не сдавался и не сдавал своих. Они предпочитали смерть измене.       – Ты отравил его, – вырвалось у Дорошевской вместе с упавшей папиросой.       – А теперь мы все в одной лодке, – не стал отрицать Полозецкий. – Теперь мы все повязаны одной кровью. Сашенька подал стакан…       – Я не убивал! – крикнул Саша. Лев подошел ближе, выдыхая около лица.       – Как докажешь? Все видели это. Не пытались остановить. Соучастники. Мы одно целое!       Когда он успел подмешать яд? Графин с водой стоял всё время лекции. Если бы Зотов захотел пить, он бы отравился. Значит, Лев что-то добавил в стакан, когда отворачивался. Лев, а не Саша! Это он пусть болтается в петле, или умирает от туберкулёза на каторге!       – Нет, ещё чего! Я не убийца!       Саша оттолкнул Полозецкого, перескочил через Варю и выбежал из аудитории. Его не пытались остановить.