И тысячи лет мало

Гостья

      Пакет летит.       Не спеша так летит, вдоль земли полощется, за сухостой цепляется, вон со смятым стаканом поболтать зацепился – много ль наливали, сильно ль растоптали?       Чтоб вас...       Подняться бы, подобрать обоих да сунуть в и так битком набитую урну, ногой сверху примять, но... Полетели уже каждый в свою сторону – один выше, другой ниже.       Эхехе.       Ломать – не строить. Революции приходят, потом уходят, и вдруг оказывается, что мусор убирать некому. Вообще. Старый государственный аппарат частично разрушен, новый коллапсировал, а в итоге выяснилось, что никто не знает, кто и за чей счёт должен следить за чистотой. Неразбериха адская: метельщики исчезли, мусоровозы испарились, казна другими делами занята, а если подумать, что вот сейчас этот пакет здесь, а через минуту уже за угол улетел, так стоит ли беспокоиться? И не к такому привыкают.       Эхехехехе.       Я не грязнуля, что вы, иначе не собирались бы самые решительные, чтобы пройтись с мешками и собрать этот позор с глаз людских подальше, да в который раз власти укорить – мол, как так, на кого равняемся, что с собой творим? Вот только что-то не торопятся услышать.       Ладно, хороша лошадь бегом, а человек мудростью, не каждую ограду с наскока возьмёшь, где-то и объехать нужно. Однажды одолею. Не так, так эдак.       ... Ох, как сегодня жарко! Так жарко, так жарко, что скоро мысли перестают быть острыми и едкими, а делаются густыми и вязкими подобно патоке: обволакивают, убаюкивают, сладкие грёзы навевают. И очень быстро им поддаёшься. С чего бы не поддаться, когда улочка здесь тихая? И пусть на ней с пяток лавок вроде моей, но редкий турист к нам доходит, заплутать побоявшись: хоть и не старый тут город, где на четыре поворота три тупика с десятью переходами, но всё же.       Дремлю вполглаза. И Касим дремлет. И Салман. И дедушка Шафи с подушкой одноухого полосатого Мурзы на коленях тоже дремлет, лишь морщинистой коричневой рукой своей гладит кошачью шкурку, а Мурза подпевает ей вслед.       Жарко.       Впрочем, вчера тоже было жарко.       И позавчера.       И завтра будет.       Про послезавтра и говорить не стану.       Сиди в тени, не сиди, а даже постоянный ветерок с берега всё равно не спасает. Веки слипаются, слипаются...       В такие часы лишь в шумной Медине носом не клюют: там клевать нельзя, там каждый шанс наперечёт, а то не приметишь вовремя дорогого гостя – он мимо и пройдёт да прямо в лавке этого пройдохи Себека окажется. А у пройдохи Себека (все добрые люди это знают) ни чести нет, ни совести, обдерёт покупателя, словно липку, да ещё поплачется, что тот его без штанов оставил.       ... Но – чу!       Застучало, зацокало, зазвучало как молоточек по серебру, как чекан по меди.       Не идёт – шествует, не царевна – владычица! Белая, как соль, тонкая, как лёд, пальцем дотронешься – звенеть станет! Вот только попробуй, дотронься – пожалеешь, что даже взглянуть осмелился.       Я слышу, как у Касима шея скрипит, как у Салмана шея скрипит, да даже глазные яблоки у них скрипят, когда глядят ей вслед, только и решаясь, что окликнуть:       – Красавица! Дива! Только посмотри, не надо покупать!       Ни один поперёк не бросается, ни один за руку не ухватит – одно то, как она голову свою гордую мимо несёт, удерживает удальцов от роковых ошибок: соколица не курица, ударит – наплачешься. И поделом будет! Даже дедушка Шафи одобрительно кивает, на строгую красу эту глядя – уважаемая мимо идёт, благородная, другим поскакушкам не чета. А ведь дедушка Шафи строгих правил адепт.       Мурза же спрыгивает с его колен и спешит пыльной шубкой о ноги красавицы потереться.       Кошки благословенней людей – кого ещё вот так легко приласкают лишь потому, что он милый? Ну, если только сами не за лаской явились.       – Асляма, Наташа, – широко улыбаюсь, раскрываю руки как для объятий, – постой, не спеши! Зайди, погляди, всё для тебя, одни сокровища, никакой ерунды!       Наталья не торопится – какой разумный человек будет торопиться, если только он не невежа и не дурак – продолжает, присев, Мурзу почёсывать, а тот и рад петь.       – Сокровища, да? – говорит, наконец, выпрямляясь и глазами своими колдовскими мои встречая.       Отец небесный, что за очи! Синь морская, сапфиры царские! Утонуть не страшно, погибнуть за честь!       Прижимаю руки к груди:       – Лишь для тебя одной, просто так отдам, только посмотри!       – Так уж и просто? – строга королева, не верит бедному торговцу.       – Разве что по доброте одним динаром одаришь – Аллах зачтёт, а я за милость приму, ноги поцелую!       – Только ногу тебе и подай...       – Хоть пальчик!       – Мечтатель, – выпрямляется над котом и озирает лавку.       Та, в общем, ничем особым не отличается от своих товарок, тянущихся вдоль улицы, разве что все, кто стоит сейчас перед ними, завидуют мне так, что станцевать впору.       – Гляди, гляди, – спешно тяну ладони, приглашая ближе да внутрь, – глядеть не в тягость, торговцу в радость, а там, глядишь, и сговоримся.       – На верблюда? – уточняет она, щекоча плюшевый нос одного из, возможно, самых знаменитых сувениров.       – Да ты погляди, какой это верблюд – седло с кистями, узда с золотой нитью!       – Уже нагляделась – Ванька вчера четверых притащил, это не считая тех, что ты ему год назад продал. В этот-то раз сколько содрал?       – Содрал? Зачем содрал? – обиженный взгляд в нашем деле – гордость виртуоза. – Почему обижаешь? Почти за так отдал, себе в убыток!       Россия хороший покупатель. Всегда поболтать остановится, всегда в лавку зайдёт. Загорится глазами, увидев очередную "диковину", и проще ему руки оторвать, чем он её от груди оторвёт.       Обожаю с ним торговаться! Не знаю, где, когда и кто его обучал, но главное правило он хорошо усвоил – бейся до последнего, спорь до хрипоты, иначе ты совсем... ахмак, если по-нашему, а по-русски, кажется, "лох".       Он уходил четыре раза. И все четыре (если не пять) я его возвращал – не наживы ради, просто из любви к искусству, пока Иван, наконец, не удалился, сжимая в каждой подмышке по паре игрушечных кораблей пустыни, новенькая феска съезжала ему на глаза, а руки оттягивали пакеты с финиками. Оба мы довольны несказанно: Россия – что купил задёшево, я – что продал с прибытком.       Почему Наташа мне этим пеняет?       И это она ещё не знает про ковёр. Настоящий, между прочим, из Кайруана привезут. Два. Один "килим", другой "мергум". Красивые, гостям показывать не стыдно, а сидеть и того удобней.       Царица между тем ходит, цветные блюда рассматривает, медные зезуа постукивает, голову набок наклоняя и прислушиваясь, ладно ли звучит. Иду следом, но молчу – гость сам должен выбрать, что хочет, а уж решиться я ему помогу.       Перед стойкой со связками браслетов и гроздьями серёг замедляет шаг, меряет взглядом тускло поблёскивающие украшения... но идёт дальше. А я улыбаюсь: какая женщина не хочет, чтобы её красу достойно обрамили?       Казаны, кофейники, подушки, платки, склянки, флаконы... Нет, ничего не хочет синеокая, ещё раз верблюдам носы почесала и к выходу направилась, я только и успел, что вперёд забежать да с плетёнки букетик жасмина подхватить, за левое ухо сунуть.       Наконец-то тень улыбки на розовых губах, искристые рыбки в омутах глаз заплескались, золотыми хвостиками заиграли, словно солнышко в колодезное дно заглянуло. Ах, как хорошо! Красавицы должны улыбаться, тогда и мир улыбается, и Всевышний улыбается, радуясь детям своим.       – Совсем ничего не хочешь?       – Спасибо, Мунир, может быть, в другой раз.       – Хоть поцелуй на прощание.       С удовольствием гляжу, как улыбка становится краше:       – А ты не слишком ли прыток?       – К любимой спеши со всех ног, – развожу руками.       – Вот так сразу и к любимой? Знаю я, сколько у тебя таких "любимых" – сотни за сезон, и каждая единственная.       Ну... Не без этого. Я влюбчив, что уж.       – Совсем-совсем ничего покупать не будешь? – вздыхаю, обнимаю за шею выглянувшего из-за угла ослика.       – Ничего, – Наташа смотрит на ослика круглыми глазами. Не потому, что никогда не видела ослов, а потому, что проулка там ещё минуту назад не было. – Это... кто?       – Финик.       – Фи...       – Он тоже любит гостей. Хочешь прокатиться?       – Может быть, в другой раз... Нет, правда – Финик??       – Финик. Ибн Инжир.       – Финик, сын Инжира?       – Аль-Магриб.       – Финик аль-Магриб ибн Инжир?       Ослик пошевелил ушами и кивнул. Да не просто кивнул – галантно наклонил морду, вытянув вперёд правое копыто.       Кто бы ни случился в нашей жизни, мы обязательно чему-нибудь у него учимся. Однажды навязанный французский протекторат оставил мне кроме социально-политической реформации ещё и немного знаменитой куртуазности Мсье.       Наталья смотрит на ослика, смотрит на меня, снова на ослика, снова на меня. Качает головой:       – Слышала я про Восточные сказки, но это...       Улыбаюсь:       – Восточные сказки – это Персия, а он магрибский. Колдовство, тайны...       – Злые дяди с волшебными лампами.       – Опять же Персия. А он просто Финик.       – Финик из Магриба, – гладит тёмный бархатный нос, – сын Инжира. Ты, наверное, какой-нибудь зачарованный принц?       Ослик жмурит сливовые глаза, довольно вздыхает, не кивает, но и башкой не мотает.       – Да нет, он просто Финик. Я на нём катаюсь, когда не возражает. Так что, поедем?       – Куда?       – Хоть на край света.       – Так далеко не надо, а вот чаю я бы выпила.       – Тогда нам к дедушке Шафи. Его прабабка была берберкой, он готовит самый лучший чай. Позволишь?       Протягиваю руку, галантно наклоняя голову, пока Финик бочком-бочком пытается подставить гостье спину. Наталья глядит на наши ухищрения с ровным любопытством и, наконец, соглашается, чтобы проехать ровно полторы лавки через улицу.       Сидеть можно прямо тут же на подушках в тени плетёного навеса. Дедушка Шафи улыбается широко и беззубо, сам выносит поднос с тонкостенными стеклянными чашками, а через некоторое время ставит блюдо с макрудом и баклавой, и вот мы уже ведём приятную и познавательную беседу. Дедушка строг, но добрых гостей на самом деле обожает, особенно, когда с ними можно вот так запросто и со вкусом болтать, рассказывая о себе, о семье, о разных родственниках, о погоде, о традициях, снова о семье и так далее. И рассказывать, и самому слушать, головой изумлённо качая, языком цокая – чудны чужие нравы.       Мы удивляемся, когда вдруг оказывается, что небо над нами давно чёрное и звёздное, день исчез за горизонтом, а мир окутался свежей мглой. Впрочем, может ли быть иначе в кругу друзей?       В отель Наталья тоже едет на ослике – кажется, из нас двоих он самый обаятельный. Спрыгивает у входа, принимает из моих рук две коробки печенья (одну дедушка сторговал-таки, зато вторую отдал, ни за что не соглашаясь отпустить дорогую гостью без подарка):       – Спасибо, Мунир.       Наклоняется к ослику, ласково целует коричневый нос:       – Спасибо, Финик.       Завистливо смотрю на наглую серую морду: тоже мне друг – каждую девушку отбить старается!       – А меня?       – Иа-а!       – Да не ты! – прижимаю ладони к груди жестом полнейшего отчаяния. – Что за тупой ишак!       – Иа-аа!       – Сам такой! Наташа, хоть ты ему скажи!       – Чтобы поцеловал?       – Зачем мне это? Скажи, что он ишак!       – Иа-а!       – Он не согласен.       – Уж точно не газель!.. И не боевой верблюд!.. И не слон Ганнибала!       – Иа-аа!.. Иа-аа!.. Иа-аа!       – Что с ним делать, а?       – Глааааадить, – теребит длинное ослиное ушко.       Вздыхаю.       – Так, значит, не поцелуешь?       Глядит строго, но всё те же рыбки-золотинки под стрелами ресниц:       – Может быть, однажды. Бислема, Мунир.       – Бислема, красавица.       ... Ночь полна запаха специй, жареного мяса, крепкого кофе и шума прибоя. Под этот шум хорошо лежать на песке, заложив руки за голову, и грезить.       Я помню, как мчатся по пенным гребням стремительные галеры, блестят на солнце жаждущие добычи клинки, а грузные торговые суда панически разворачиваются, стараясь скрыться от судьбы.       В зыбком мареве телесной памяти я почти наяву ощущаю тяжкую поступь слонов за стенам Карфагена, земля подрагивает, и дрожь эта отдаётся в груди щемящим предчувствием последней схватки.       Я слышу скрип гончарного круга и обоняю горячий запах белой глазури, на которую лучшие мастера Набёля вскоре нанесут кобальт узоров.       Я чувствую влагу пальмовых оазисов среди жёлтых песков и кольчатую красоту каменных роз на южных солончаках.       Лавка лишь часть моей жизни, я ведь многолик: могу быть и погонщиком верблюдов, и хозяином бани, и сборщиком фиников, и капитаном пиратского корабля – сейчас одного из тех, на которых туристы гуляют вдоль моего побережья, угощаются креветками, пьют и танцуют так, чтобы все другие "пираты" им завидовали.       Я камнетёс, я ткач, я пекарь, я воин, я лентяй, я хитрец.       Сейчас я не так богат, как братец Асад, и не столь мистичен, как молчаливый Гупта, но мне тоже есть чем поделиться и чем удивить, и я действительно рад добрым гостям.       Асляма!