И тысячи лет мало

Ловкость жить

      – Сказывают, что какой-то человек залез на чужую бахчу. Нарвал много арбузов и дынь и сложил их в мешок. Но не успел он завязать мешок, как появился хозяин бахчи, словно из-под земли вырос.       «Что ты здесь делаешь?» – спросил он вора.       «Понимаешь, шел я мимо, вдруг поднялся ураган и закинул меня на твою бахчу».       «Ну, а кто сорвал эти арбузы и дыни?»       «Меня чуть ветром не унесло. Я каждый раз хватался то за арбуз, то за дыню – вот они и оборвались».       «Ну, а в мешок-то кто их сложил?»       «Вот и я об этом думаю...»       ...Взрыв хохота сотрясает автобус. Гости, разомлевшие после долгой пешей прогулки под жарким солнцем между первых, обещанных им руин, в ожидании следующих с удовольствием поглощают прохладные кусочки спелой ягоды, которые гид подаёт им из глубокой миски, предварительно нанизывая на зубочистки.       Я слабо улыбаюсь – на самом деле байку эту где только не рассказывают. Она кочует, наверное, по всем землям, где хитрость да смекалка в своеобразной чести как особый, пусть и не всегда достойный промысел.       Наташа аккуратно принимает из рук гида свою долю и с не меньшим удовольствием её съедает, поглядывая на меня немного вопросительно. Молча, но так, что я не выдерживаю первым:       – Что-то хочешь спросить, несравненная?       – Кажется, тебе не очень нравится эта шутка.       Удивительно, насколько проницательны женщины. Верней, кому-то оно и покажется удивительным, но только не мне – женщинам от природы дано больше мудрости, дурак тот, кто этого не видит и забывает, что хранитель очага в доме отнюдь не мужчина. А уж если женщина моего роду-племени, то есть, средоточие...       Синеокая способна зрить не только вдаль, но и в душу.       – Отнюдь, – отвечаю честно, – она хороша для дружеской беседы.       Добавляю:       – И только.       – Понятно.       Отворачивается, смотрит за окно, туда, где охра и беж проносятся мимо пятнами и полосами, когда песчаная почва сменяется рядами оливковых рощ и наоборот.       Хотел бы я знать, что за мысли теснятся в этой изумительной светловолосой головке.       Сегодня мы делим одно сидение на двоих – заднее, которое невозможно откинуть как кресло в передних рядах, зато при желании на нём можно вытянуться и подремать, коли повезло ехать в одиночку. Кажется, Наташа занимала его, руководствуясь исключительно этим доводом. Вот только при посадке я сразу решительно прошёл через весь автобус, чтобы кивнуть и устроиться у противоположного окна, а за время поездки потихоньку, полегоньку сместился правее, чтобы шёпотом комментировать гида и искренне обижаться, что меня не слушают.       А что? Уж я-то знаю достаточно, чтобы добавлять подробностей чужому рассказу и имею полное право в любой момент сесть в любой автобус, даже если меня там быть не должно. Лёгкие одежды на европейский манер равняют меня с присутствующими, и мало кто обращает внимание на нового соседа. Даже если тот подсаживается посреди дороги, словно это не туристический вояж, а какой-нибудь столичный трамвай, в который может влезть любой желающий и который никогда никуда не торопится, продолжая стоять, не смущаясь, что время отправления давно прошло.       Наглость – второе счастье? Вот ещё! Настойчивость и целеустремлённость!       В общем, я смело взял крепость на колёсах, словно это какое-нибудь такси, но Наташа со мной лишь поздоровалась, да и только.       Обидно было.       А сейчас она вдруг обернулась и заговорила, и именно теперь мне почему-то нечего сказать, хотя я бы легко мог подхватить пущенный гидом «мяч», отпасовать, превратив в ещё большую шутку, и уверяю вас, мы бы так же славно поболтали, как за чаем с дедушкой Шафи.       – Разве тебе самому не приходилось ловчить?       Теперь уже я смотрю на проносящийся за окнами пейзаж.       – Приходилось, – отвечаю, наконец, её терпеливому ожиданию. – Приходилось, Наташа. Пожалуй, вся моя жизнь – это одна долгая ловкость.       Ловкость длиною в столетия.       Ловкость, вобравшая в себя все способности к изменению.       Ловкость гибкой лозы, цепляющейся за камни и упрямо переживающей сколь угодно долгую засуху, пусть даже по ней стучат копыта всадников, а над ней распевают песчаные смерчи.       Иначе бы я – именно я – не выжил. Сейчас на моём месте оказался бы кто-то другой, кто-то совершенно мне незнакомый, кого я не могу представить.       А может, могу даже слишком хорошо, только это всё равно был бы не я. Другой я.       Впрочем, уже неважно.       Когда мы осознаём себя?       Когда организованность превращается в самоуникальность, определённую жрецом или самопровозглашённым правителем?       Или когда происходит неизбежное смешение племён, разделивших одни небеса и одну землю? Племена множатся и растут, видоизменяются, но всё больше и больше выделяют черты или признаки, присущие друг другу, и потому начинают идентифицировать себя как нечто иное, чем просто стойбище или кочевая единица.       Не знаю.       О нашем, средоточий, появлении до сих пор спорят... Сами мы и спорим, и у каждого своя точка зрения. Особенно теперь, когда вдруг «жизненно необходимо» стало доказать свою значимость, свою уникальность на фоне «дражайшего» соседа, который только-только меж лошадиных/ослиных/верблюжьих ног блуждал, когда Я (не я лично, а в принципе) уже вовсю торговал и создавал памятники письменности и архитектуры.       Не знаю.       У меня довольно много памятников, ими приятно похвастаться, их интересно показать, но все они – наследие то и дело приходящих на мои земли чужаков, с которыми моя кровь рано или поздно неизбежно смешивалась вопреки кастовым обычаям и строгой иерархии, а их кровь становилась уже моей неотъемлемой частью, и пришлых я начинал ощущать как своих. Это не происходит в одночасье, но это неизбежно, пусть даже поначалу ты не хочешь перемен, а пришельцы именуют тебя «варваром». Не понятным. Диким. Не таким. Это не всегда уничижение – ты просто другой, действительно не такой, как они.       Разделение. Ты и они. Свои и чужие.       Впрочем, первые племена тоже были разделены. Сложно быть вместе, когда вы не можете прокормить никого, кроме самих себя. Единение приходит после – с пониманием, что чем вас больше, тем вы сильнее. И это и благо, и зло. Тот, кто первым познал это, обычно и пишет историю других.       Я смутно помню раннее детство. И не могу сказать, когда точно понял, что являюсь чем-то большим, чем снующий по биваку сорванец – абсолютно такой же, как мои братья: любопытный, шустрый, послушный. Я, как и все, глотал дым костров, любовался звёздами – самыми надёжными проводниками, слушал стук костяных игл, жадно втягивал запах хлеба и вслед за взрослыми приносил дары силам природы. Я просто жил. Вместе с родными двигался за стадами, растил зерно, учился ремёслам, охотничьему искусству.       Искусству войны учишься после, когда тебе приносят эту войну, и до какого-то момента кажется абсолютно диким, что некие разногласия и притязания нельзя разрешить мирным путём. Тем не менее, рано или поздно ты познаёшь рукой тяжесть клинка: не против зверя, а против таких, как ты сам.       Любопытство кошку сгубило, так говорят? Моё любопытство, равно как и любопытство братьев, вело меня сперва к лагерям чужаков, а потом и к стенам взметнувшихся городов. Диковинные речи и красочные одежды поражали воображение. А вера в ярость и власть хтонических сил, благоволение Луны и Солнца в чём-то даже роднила. По крайней мере, так казалось. Ведь сперва к тебе приходит удивительно деятельный народ, народ отчаянных авантюристов, бесстрашных мореходов и, между тем, исключительно сметливых купцов, ведущих торговлю в землях, которые ты и представить не можешь и разговоры о которых слушаешь, приоткрыв рот. Народ этот как-то мимоходом занимает одну полоску земли за другой, задаёт тон торговле, жизненному устройству... И вот ты уже растишь зерно – но на полях империи. Отдаёшь дань в казну, пополняешь ряды армии, сгибаешься, когда тяжёлая рука в который раз неумолимо подавляет твоё недовольство, с содроганием смотришь, как в тяжёлую годину приносят наивысшие жертвы грозному Баал-Хаммону или небесной царице Танит.       Дым костров и долгие звёздные ночи выпасов никуда не исчезли, они остаются с тобой точно так, как десять лет назад, как сто лет назад, но... Но. Ты продолжаешь жить, постепенно всё больше перенимая чужие культуру и речь.       Карфаген не был хорош или плох, равно как не хорош и не плох был тот, кто появился чуть более чем на полстолетия позже и кого поименуют Римом. Он был самой успешной финикийской колонией, затмившей метрополию по богатству и за полвека ставшей политическим центром всех финикийских колоний в этой части света. Именно Карфаген завёз ко мне оливки и виноград, которые затем распространились по всем моим территориям и далеко за их пределы. Он научил меня террасировать холмы, а благодаря усилиям великого Ганнибала, который был не только полководцем, но и успешным государственным деятелем, орошение превратило обширные мои площади в богатые сельскохозяйственные угодья...       – Настолько всё было хорошо? – Наталья спрашивает это, заставляя вздрогнуть и вынырнуть из воспоминаний о буйно цветущей, ломящейся от плодов и злаков самой богатой карфагенской житнице.       – Как тебе сказать... Для кого-то хорошо, для кого-то... По-разному было, к разному привело.       – Объясни?       Наташа хороший слушатель. Сейчас, когда из моей речи ушла витиеватость «местного колорита», и я говорю просто и спокойно, не прибегая к ухищрениям, так необходимым в жизни любого лавочника, она слушает особенно внимательно. И понятливо. Не нужно быть провидцем, чтобы это заметить, у каждого из нас своя история долгих горестей и побед.       – Смотри: после второй Пунической войны, когда Рим вменил проигравшему Карфагену обязанность ещё более внушительной контрибуции, тот в течение одного года поставил победителю пятьсот тысяч александрийских центнеров пшеницы и триста тысяч центнеров ячменя, и это не привело к перебоям в снабжении продовольствием его собственного населения.       – Оу.       – Да. Ты же понимаешь, что такое богатство в те времена – признак могущества, с которым нельзя мириться хотя бы потому, что оно представляет собой постоянную угрозу возрождения твоего противника в ещё большем величии. Мог ли Рим это допустить? Конечно, нет!       «Карфаген должен быть разрушен!»       Сколько раз произнесёт это в сенате Марк Порций Катон Старший? Ровно столько, сколько выступит в нём, и каждое выступление окончит именно этой фразой: «Карфаген должен быть разрушен!»       И Карфаген рушится. Враг беспощаден: сперва жесточайшая блокада, а после упорный штурм пожирают некогда могущественный колосс, продолжающий сопротивляться с яростью обречённого. Битва идёт за каждую стену, за каждую улицу, за каждый дом. Да что там дом – комнаты и то не отдают без боя. Огонь уничтожает порядок, конница мчится по трупам и раненым, несть им числа... Аппиан, греческий историк, позже напишет об этом: «Люди, точно мусор, заполняли рвы».       Неизбежное неизбежно...       После боя многие из победителей стоят за то, чтобы сохранить город, но непримиримая точка зрения Катона, умершего за три года до осуществления его мечты, берёт в сенате верх, и командующему римлянами Сципиону Младшему приказывают сровнять Карфаген с землёй и, предав вечному проклятию место, на котором он стоял, засыпать солью и распахать плугом, предварительно отдав на разграбление воинам, а горожан продав в рабство.       Такая же судьба постигает те города, что до конца держат сторону Карфагена. Другие же ещё в самом начале войны сдаются римлянам, получают свободу и сохраняют свои земли. Кто насколько...       – Ассимиляция – удивительная вещь, не так ли? – с вершины холма Бирса я смотрю (но не всматриваюсь) в сторону холма Борд-Джедид, где сейчас находятся остатки легендарных терм Антонина Пия. – Ещё вчера Карфаген лежит мёртвый и старательно забытый, а спустя сто два года превращается в один из крупных городов Римской империи. Практичный Юлий Цезарь посчитал бессмысленным оставлять неиспользованным столь выгодное во многих отношениях место. И вот ты уже вновь растишь хлеб, пасёшь скот, перенимаешь традиции и обычаи... Обретаешь задатки сперва билингвизма, а после... После ты вообще немножечко полиглот, не смотря на то, что каждый новый покровитель старается выбить из тебя всю «прошлую дурь». Коренной, латинский, греческий... Опять же пунический... В сельской местности он оставался единственно понятным для всех и просуществовал до прихода арабов, пока население упрямо сохраняло свои традиции и верования, которые постепенно вытеснились христианством. В конце второго века от рождества Христова христианство стало господствующей религией, сложился даже епископат во главе с епископом Карфагена. Так что пришествие византийцев чем-то особенным для меня не стало. Правда, до них заглянули вандалы.       Усмехаюсь.       – Забавно, но их-то как раз не интересовали чужие экономика или социальная сфера, меня они использовали, в основном, как базу для своих многочисленных походов, набегов и битв.       Наташа встаёт с нагретого солнцем камня, аккуратно продевает ладошку мне под локоть, и мы, мимо Национального археологического музея, мимо храма Святого Людовика, принимаемся неторопливо спускаться в сторону моря, туда, где ждёт автобус, но мы двое обратно на нём, наверное, не поедем.       – Византийцы, в общем, тоже вглубь страны особо не распространялись, в основном держась побережья, и чаще были заняты собственными вялотекущими междоусобицами, когда чиновники брали да отказывались подчиняться центральной – Константинопольской – власти. Так что когда на мои земли ступили арабы, сопротивляться им, по сути, было вроде как некому – наместники собачились с метрополией.       Молчим некоторое время. Идём и молчим. Солнце давно перевалило за полдень и тени от бугенвиллий и пальм делаются длиннее и мягче. Бутылочку воды мы передаём друг другу по очереди, пьём вежливыми скупыми глотками и продолжаем молчать, пока Наташа вновь не спрашивает:       – Так уж и некому?       – Нет, конечно. Иначе бы противостояние не длилось пятьдесят лет.       Самое кровавое, самое долгое...       – Тем не менее, я не чувствую в тебе ненависти.       – Ненависть подобна болезни, – пожимаю плечами, – если с ней не бороться, пожрёт тебя целиком, ничего не оставит. И потом, стоит ли ненавидеть то, что было сотни лет назад? Было и прошло, к тому же подарило мне не одно лишь горе.       Это правда.       Карфаген, деятельный и энергичный, помог мне развить основы земледелия и мореходства.       Рим, одновременно жестокий и щедрый, на время подарил исключительное процветание, ведь именно с ним я стал крупным торговым узлом между Центральной Африкой и Средиземноморьем.       Вандалов и аланов я поначалу рассматривал как союзников, позволявших улучшить участь коренного населения и освободить его от налогового гнёта римлян. И именно король вандалов Гейзерих, в четыреста пятьдесят пятом году от рождества Христова взявший Рим, косвенно отомстил за Карфаген, вернувшись в его гавани на кораблях, полных римских сокровищ.       Арабское завоевание, начавшееся для меня в шестьсот семидесятом году, если подумать, длится и до сих пор. С ним я познал великие горести, но и мудрость новой веры, а также новый пышный расцвет ремёсел. Именно оно до определённой степени изменило меня больше всех.       Те, такие разные и насыщенные, столетия пришлись на мои... скажем, детство и начало юности. Сознательная их часть неотрывно связанна с появлением чужаков, от каждого из которых я претерпел немало, но и взял не меньше. Взял что-то, что позволило мне не просто существовать всё дальше и дальше во времени, а взрослеть и крепнуть, превращаясь из восторженного любопытного мальчишки в юношу, способного перенять чужой опыт, опереться на умение, а с ними проявить собственные мастерство и сметку, талант и хватку.       Я (впрочем, не только я один) в какой-то степени могу считаться их наследником.       – Ловкость жить, а? – Наталья делает очередной глоток воды и тянет за ухо ослика, как обычно явившегося из ниоткуда, чтобы не без намёка красноречиво пожевать подол её рубахи.       Вздыхаю, улыбаюсь:       – Как-то так, да. А ещё – желание жить. ...Финик, погоди! – в свою очередь тяну за другое ухо удивительно строптивую животину. – Да потерпи же немного, и пойдём угощаться, я уже заканчиваю!.. Знаешь, Наташа, есть такая арабская пословица: «Если стал наковальней – терпи; если стал молотом – бей».       – Понятно. Вот так для тебя всё и было?       – Удивительно мудро, а? Теперь ответь мне, царица, хочешь ли ты самый вкусный на свете брик?       ---------------------       Да, Мунир действительно обозначает себя и подобных себе, таких, как Наташа, Карфаген, Рим и проч., «средоточиями», а не «персонификациями».       О миролюбии берберов – это действительно так. Древние (впрочем, как и современные) берберы, скотоводы и землепашцы, были довольно миролюбивым народом, который старался разрешить внутренние конфликты спокойно и к обоюдному удовольствию, чем основательно отличался от тех же финикийцев, римлян, греков, арабов. Даже с внешней агрессией борьба до поры до времени подчас велась ненасильственными методами.        «тот, кто появился чуть более чем на полстолетия позже и кого поименуют Римом» – действительно, независимо от того, что существуют две возможные даты основания Карфагена, Великий средиземноморский город был основан, минимум, лет на 70 раньше Рима.       Баал-Хаммон (Ваал, Молох, известный финикийцам под именем Мелькарта) – семитский бог, известный по Ветхому Завету. Ничего удивительного, пунийский язык схож с древнееврейским, это очень помогает историкам и культурологам при интерпретации обрывков греческих и латинских авторов, приводящих в своих текстах пунические отдельные слова, имена собственные, технические термины и географические названия.       В религиозных пожертвованиях существует семь ступеней. Низшая – курица, следующая – коза, третья – овца, четвёртая – телёнок, пятая – корова, шестая – бык. Высшая, самая ценная – человек, как правило ребёнок.       Бирса – холм, на котором, по преданию, и был основан первый Карфаген. Любопытна легенда, согласно которой царица Дидона, бежавшая из Тира и пожелавшая основать на чужом берегу город, заняла чуть больше земли, нежели ей уступили сговорчивые, но явно не горящие восторгом от её инициативы берберы – размером с бычью шкуру. Дидона разрезала шкуру на тончайшие полосы и обхватила ими холм – участок много больший по размеру, чем тот, который царица сторговала поначалу. Эту легенду пересказывает древнеримский поэт Вергилий в своей поэме "Энеида".       Билингвизм (лат. bi «два» + lingua «язык») или двуязычие – свободное владение двумя языками (родным и неродным) и их попеременное использование в повседневной жизни.       Церковь Святого Людовика – освящена в честь Людовика IX и расположена на том месте, где в палаточном городке крестоносцев в августе 1270 года во время восьмого крестового похода умер французский король. В настоящее время используется в качестве концертного зала.       Вандалы – восточные германцы, проживающие в I в. н.э. в междуречье Одера и Вислы.       Аланы – ираноязычные кочевые племена скифо-сарматского происхождения.       Брик – берберское кушанье, очень похожее на более привычный слуху чебурек. :) Представляет собой изумительно вкусный пирожок из тончайшего слоеного теста, жарится во фритюре. Внутрь брика обязательно кладут яйцо, которое готовится по мере жарения брика, и в идеале белок должен свернуться, а желток остаться жидким. Кроме яйца в брик часто кладут ещё какую-нибудь начинку – тунца, картошку, зелень, томаты. Выходит очень и очень вкусно!