Они не знают твое имя

Стив вышел из больницы через два неполных дня после ранения. – Я в порядке, – сказал он Сэму, медсестре Энъянг и толпе докторов, которых назначили ответственными за то, чтобы Капитан Америка не упал замертво, обеспечив тем самым черный пиар милой больнице. – У меня ускоренная регенерация, так что все в порядке. Видите? Я стою. – Нет, не стоишь, – ответил Сэм. – Вы погнули стойку для капельницы, – язвительно вставила медсестра Энъянг. – А они на деревьях не растут. Отпустите ее и садитесь. – Я в полном порядке, – запротестовал Стив, грузно свалившись обратно на кровать и пытаясь нащупать щит. – Все хорошо. Сэм... – Да, да, тебе надо идти, ситуация не терпит отлагательств, свет твоих очей нуждается в тебе, все дела. А нам всем, – Сэм широким жестом обвел столпившихся в палате докторов, которые горячо закивали в ответ, – нужно, чтобы Капитан Америка не вел себя как дурак и у него не разошлись швы через полчаса после того, как их наложили. Так что ложись, Стив. – Вставай, Стив, – сказала Наташа, прокладывая себе путь сквозь толпу докторов отчасти при помощи инвалидного кресла, которое она толкала перед собой, но в основном силой своей личности. Она помахала в его сторону какими-то бумагами. – Здесь все документы, докторам нужно только подписать, и мы сможем уйти. – Что, – сказал Сэм. – Выходи за меня, – сказал Стив. – Одну минутку! – воскликнул один из врачей. – Ты не можешь этого сделать, – продолжил Сэм. – Ему нужен отдых, – сказала медсестра Энъянг, с горечью глядя на погнутую стойку для капельницы. Стив, заметив ее взгляд, смущенно протянул руку и выправил ее. – Вы правы, но мы все равно уходим, – заявила Наташа. – Наташа, – сказал Сэм. Наташа вздохнула в ответ. – Если мы не заберем его из больницы сейчас, он просто дождется, пока ты заснешь, и вылезет в окно. Я права, Стив? Стив изо всех сил постарался не выглядеть виноватым, внутренне поражаясь, как быстро Наташа его раскусила. Обычно люди ведутся на личину Капитана Америки, и до недавнего времени на нее тоже действовало. Но сейчас у него ничего не вышло. – Черт возьми, Стив, – повторил Сэм. Наташа одной рукой призывно покачала креслом, а другой сунула доктору пачку бумаг. – Давайте, пошевеливайтесь. Стив начал было подниматься с кровати, но застыл на полпути. – Э-э. – В чем дело? – настороженно спросил Сэм. Стив слегка поерзал. Лицо медсестры приняло доселе небывалое выражение: суровое осуждение мешалось на нем с яростным весельем. – Катетер все еще на месте, да? Сэм уставился на него. – Ты попытался уйти. Не отсоединив катетер. – Нет, – сказал Стив, крепко прижимая к себе больничное одеяло в районе талии. Наташа, казалось, еле сдерживала улыбку. – Может быть. – Кто взял тебя в армию, – произнес Сэм с легким намеком на истерику в голосе. – Кто это был. Кто. – Не стану скрывать, мне все это очень нравится, – перебила его Наташа. – Но во-первых, у нас мало времени, а во-вторых, я без камеры, так что закругляйтесь. Будьте добры, медсестра, помогите нам. – Я буду вытаскивать катетер Капитану Америке, – вздохнула медсестра Энъянг. – Боже мой, а ведь могла пойти учиться на зубного. Пару часов спустя Стива, все еще ощущающего дискомфорт от манипуляций медсестры Энъянг, прикатили прямо к кровати в гостевой спальне Сэма и сгрузили на матрас. Стив запротестовал и даже попытался нащупать штаны, но отрубился, как только его голова коснулась подушки, и проспал девятнадцать часов. Но это было и к лучшему, потому что когда он проснулся, то в глазах у него перестало двоиться. Он оттянул больничную рубаху: на животе лежали хирургические нитки, которые его тело вытолкнуло наружу. Рубцовая ткань больше не выглядела ярко-красной, а постепенно приобретала здоровый розовый цвет. Но, с другой стороны, это было плохо, потому что в распоряжении Баки оказалось целых девятнадцать или сколько там часов, чтобы сбежать и спрятаться. А если Баки остался хотя бы вполовину таким же коварным сукиным сыном, как в сороковые, то спрятаться он мог дохрена хорошо. Стив подобрал с пола щит и прислонил его к стене, прежде чем отправиться на поиски признаков жизни. Сэм нашелся на кухне, он делал себе смузи. Стив взглянул на часы: почти шесть. – Доброе утро, – сказал он. Сэм подскочил и выругался: – Черт тебя подери, Роджерс. – Он осмотрел Стива с ног до головы. – По крайней мере, ты больше не выглядишь как отбивная. – Я чувствую себя намного лучше, – ответил Стив, протягивая ему горсть ниток. – Всего три дня прошло с тех пор, как тебя нашпиговали тремя пулями, а ты уже как огурец, – сказал Сэм, с неодобрением глядя на хирургические нитки у него на ладони. – Звонила Наташа, сказала, что у нее для нас кое-что есть. Хочет встретиться после похорон Фьюри. Ты пойдешь? Ну конечно, ты пойдешь. Стив открыл рот, чтобы согласиться, но вздрогнул, потому что его желудок издал кошмарный звук. – Сперва мне нужно поесть, – сказал он, смутившись. – Точно, у тебя же диета на пятнадцать тысяч калорий, ты блюдешь фигуру, – насмешливо ответил Сэм, скорчив гримасу. Но они отправились в заведение под названием Eggspectations*, и Стив решил его простить. Блинчики, сосиски и яичница с беконом ненадолго отвлекли Стива от бесконечно играющего в мозгу саундтрека: «Он жив, я должен его найти». Но затем они пришли на кладбище, Наташа вручила ему папку с файлами, и все началось сначала. Фьюри толкнул речь и исчез, словно призрак. А Стив уставился на папку так, словно ее покрывали живые пауки, а не штампы «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО» на русском. – Я помогу, – примерно сорок минут спустя сказала по безопасной линии Наташа. – Как только эвакуирую Бартона и закончу еще пару дел. Стив подумал, что на Наташином языке это означало: «Я заштопаю дыры в системе безопасности и порешу парочку ублюдков, которые совершенно точно это заслужили». – Но я читала это дело, – продолжила она, – и сомневаюсь, что ты сможешь обнаружить в нем то, чего не смогла я. Как профессионал тебе скажу, Роджерс – ты не найдешь его. Пока он сам не захочет, чтобы его нашли. Стиву пришлось сделать небольшую паузу перед ответом. Наконец он выбрал наименее страшный вариант из тех, что рвались у него с языка: – Посмотрим. – Посмотрим, – повторила за ним Наташа. На линии повисла тишина, прерываемая только негромким потрескиванием. Он услышал, как Наташа набрала в легкие воздух, и тут что-то изменилось, хотя Стив не смог бы сказать, что именно: – Ладно. Стив? Позвони Старку. Он только что закончил выковыривать реактор из груди, а развалины своего дома в Малибу – из моря, но он тебе поможет... – Стой, что? – переспросил Стив. – … А тебе сейчас необходима его помощь. У него есть ресурсы, а кроме того, он действительно гений, хотя если ты когда-нибудь передашь ему мои слова, то твоя жизнь сразу станет очень интересной. Стив потер ладонью лицо: – Еще интереснее, чем сейчас? – Я обладаю многими талантами. И если ты хочешь рассказать мне о том, как неловко тебе будет просить Старка об услуге, то даже не трудись. Я знаю, что для тебя это ничего не значит. Просто объясни ему ситуацию. Если... – Наташа на секунду замолчала, снова вздохнула и продолжила: – Когда мы найдем его, после всего, что с ним сделали, он не сможет оправиться сам. И ты не сможешь оправиться сам. Лучше всего будет принять помощь Старка. И кроме того, ему можно доверять. Он был на самом верху в списке целей Гидры. – Наташа, – сказал Стив, когда наконец смог совладать со своим голосом, – спасибо тебе. Правда, спасибо. – Позвони Старку, – повторила она и повесила трубку. Стив долго смотрел на телефон невидящим взглядом, а потом отложил его и открыл папку с делом. Он собирался потянуть за эту ниточку изо всех сил. *** Солдат вытащил... Стива. Капитана Америку? Стива. Солдат вытащил его на берег. Редкая растительность, открытое пространство – тело в сине-бело-красном костюме будет легко заметить с вертолёта спасателям или прессе. Капитан Америка. Стив? Капитан дышал. Стиву было трудно дышать. Капитан Америка имеет иммунитет ко всем известным болезням и обладает повышенным регенерирующим фактором. У Стива... Солдат повернулся, вправил вывихнутое плечо, оперевшись о ствол дерева, и, шатаясь, направился прочь. Скоро тут будут вертолеты. Солдат нарушил протокол эвакуации. Он спрятал боевую экипировку, замаскировал руку, сделал все необходимое, чтобы не быть узнанным. Он... ... не вернулся в назначенную явочную точку. Он шел по направлению к ней. Его тело двигалось, он... ...прошел мимо. Он... он не вернется, не вернется в хранилище. Солдат не вернулся в назначенную явочную точку. Чердак завода по производству пластмассовых изделий в Анакостии** был душным и вонючим. Кроме того, туда не смог бы забраться даже крайне тренированный атлет. У Солдата, несмотря на недавно выбитое плечо, это заняло всего четыре минуты. Он сидел в темноте и тесноте, пытаясь восстановить дыхание. Завод в Анакостии не был явочной точкой Гидры. Здесь не было хендлеров, не было техников. Протокол эвакуации был нарушен, а миссия... ...Миссия изменилась, она мутировала внутри него, выпустила из когтей и зубов одну часть его рассудка и тут же вцепилась в другую. Солдат больше не следовал по кровавым рельсам, проложенным внутри его разума. Солдат отклонился от протокола (обнулите его). Солдат нарушил протокол. Солдат обнаружил новые протоколы. Но и этим протоколам Солдат не стал подчиняться. Там не было хендлеров. Не было техников. Не было Кресла. Солдат больше не был боевой единицей, зависящей от протоколов. Это было доказано эмпирическим путем. Эта миссия что-то сделала с ним. Она расшатала что-то внутри, какую-то фундаментальную его часть. Ты мой друг. Я не буду с тобой драться. Вместе до конца. Солдат скрипнул зубами, по руке прошла волна рекалибрующихся пластин. Ему нужна была информация. Ночью в городе, находящемся на чрезвычайном положении, выставка, посвященная Капитану Америке, пустовала. Голос в записи звучал странно, эхом отражаясь от стен; по ним же метались серо-голубые тени от фигур, двигающихся на экране. Там были манекены, картины, фотографии, столько фотографий, свидетельства о рождении и слова, очень много слов... Он долго не уходил оттуда. На стене было его – и не его лицо. На стене был Стив, который не был его Стивом. Его сердце билось, как безумное, а дыхание срывалось. Ему казалось, что его легкие сейчас наполнятся водой. Снаружи оказалось не лучше. Он прошел четырнадцать улиц, прячась в тени. Как и миссия, музей сдвинул что-то у него внутри. Словно что-то сорвалось с поводка. Он сорвался с поводка. Мысль казалась настолько огромной, что он даже не мог начать ее думать. Он чувствовал давление в голове, в груди – пригибающее к земле, как ужас, и яркое, как адреналиновый всплеск. Но тут в дело вступили старые навыки. Он находился на вражеской территории, ему нужно было убраться с улицы, отступить, перегруппироваться и оценить обстановку. Солдат отлично понимал, что на чердаке фабрики в Анакостии нет таких необходимых вещей, как вода или вай-фай, поэтому нашел в Джорджтауне кондо с начатым, но не законченным ремонтом. Если верить толстому слою пыли, это место обещало ему уединение. Он знал, чего ему ждать. Стандартный протокол подготовки к миссии включал шесть полных шприцев с различными препаратами, которые техник колол ему внутривенно. Если миссия требовала возвращения на базу ради пополнения запасов оружия или техобслуживания, препаратов могло быть и больше. Он зашел в ванную комнату и опустился на пол между ванной и унитазом, подтянув колени к груди и сжав в руке глок. Как и с Креслом, ему не нужно было помнить эпизод во всех подробностях, чтобы точно знать, что будет очень больно. Время растянулось. Прошло два часа и тринадцать минут. Прошло семь секунд. Прошло семьдесят лет. Его дыхание стало громче, быстрее, снова замедлилось. Пальцы охватила дрожь, постепенно поднявшаяся вверх, к позвоночнику, а потом, кажется, и к легким. Глок он сжимал металлической рукой. И тот совсем не дрожал. Солдат был отлично знаком с галлюцинациями. Он узнавал их с полувзгляда, он прекрасно понимал, что мир, в котором он застрял, не реален. Но это не особо помогало. Необходимость разбираться где реальность, а где галлюцинации сбивала с толку и ухудшала его состояние. Нет, он знал, знал, что у него галлюцинации. Просто это не помогало. Солдат открыл глаза и увидел его прямо над собой: синие глаза, прямая спина, новенькая форма. Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс смотрел на него сверху вниз: молодой, мертвый, бессмертный. Он присел рядом с Солдатом, смяв безупречно отглаженную форму. Он был красив, как на картинке, с бледным лицом, на котором не было пор; но Солдат и раньше видел такой взгляд у людей, которые собирались его препарировать. Глок тянул его руку к земле, но он все равно поднял его. Барнс смотрел на него с отстраненным интересом. – Ты не можешь убить меня, – сказал он с жалостью. – Я уже мертв. – Ты не настоящий, – ответил он дрогнувшим голосом, пытаясь сам себя в этом убедить. – Я более настоящий, чем ты, – произнес Барнс почти нежно. Он протянул ледяные руки и обхватил ими лицо Солдата, заставив его почувствовать сокрушающую головную боль. – У тебя мое лицо, – прошептал он. – Может, мне забрать его? И Солдата опалило огнем. Ярость поднялась из глубины души: да как он смеет! Он бросился на Барнса, как дикий зверь. – Ты мертв, – прохрипел он, падая на холодный пол, а Барнс исчез, словно его никогда и не было. Галлюцинации. Бурное непрекращающееся веселье. Время продолжило растекаться. Он услышал крики, ругательства на немецком, артиллерийский огонь; увидел, как черная жижа полилась у него изо рта, заливая грудь, чтобы исчезнуть через минуту. Он сжался в комок в узком просвете между ванной и туалетом, закрыв глаза и зажав уши руками. Прижимая глок к виску. Когда он смог открыть глаза, Барнс вернулся. На этот раз он был голым и покрытым синяками от оков и инъекций. Он лежал на боку напротив Солдата и равнодушно смотрел на него. Он был похож на труп. Солдат подумал, что тоже, наверное, похож на труп. Барнс подцепил и оторвал полоску окровавленного мяса со своего левого плеча. – Ты не мертв, – непринужденно сказал он. – Когда умер, тебе не больно. Я-то знаю. – Он кивнул на глок, отлетевший в угол. – Не хочешь попробовать? Ты ведь уже пытался. Солдат, моргая, посмотрел на глок. Мысли текли медленно, как патока. Он снова закрыл глаза, чувствуя, что весь горит. Температура скоро спадет. – Ты думаешь, что прогонять меня бессмысленно, – прошептал Барнс ему на ухо. – Думаешь, что после детокса я исчезну сам по себе. Только этого не будет. И что ты будешь делать? Отрежешь себе лицо? Шепот приблизился, будто исходил из его головы, из его собственного рта. – Ты думаешь, что лучше меня, сладкий? Ты думаешь, что я сломался, а ты – то, что осталось? Милый, я в тебе. Я – это ты. И когда ты отвлечешься, я все верну. Я возьму свое. Солдат перекатился и поднялся на колени. Он перегнулся через край ванны, прежде чем его начало рвать. Хотя было особо нечем. Последний раз он ел тридцать семь часов назад, и по его прикидкам он не сможет делать это еще как минимум двадцать. Он снова свалился на пол, тяжело дыша. Барнс опять исчез. Прошло еще какое-то неизвестное количество времени, прежде чем он смог сунуть голову под кран и включить воду. Он попытался сделать несколько глотков, потому что где-то в памяти брезжила мысль, что во время тяжелой ломки, которая проходит без медицинской помощи, нельзя допустить дегидратации. Де-гидра-тация. Эта мысль задела какую-то забытую, заржавевшую струну внутри, и он затрясся, изо рта полились странные звуки. Нельзя допустить дегидратации. Ахахаха. – Ты чокнутый ублюдок, – сказал Барнс, который в этот раз сидел на краю ванны. Теперь у него было по синяку под каждым глазом и рука Солдата. Она выглядела новой, а кожа вокруг сустава – красной и воспаленной, тело явно пыталась приспособиться к инородному предмету внутри. Голова Барнса была обрита; и не глядя, Солдат знал, что на затылке до самого позвоночника кожа покрыта хирургическими шрамами. Они очень хотели узнать, как именно работает рука. – Бедный ублюдок, – сказал Барнс. На этот раз его голос прозвучал почти ласково. – Мне не стоило говорить все это. Ты сейчас верх от низа не отличишь, солнышко. А я пристаю к тебе с такими вопросами. А кроме того, я твой, а ты мой. Мы с тобой вместе влипли во все это дерьмо. Солдат снова закрыл уши ладонями: – Мне от тебя ничего не нужно. – Конечно, нужно, – ответил Барнс весело. – Если ты – это я, тогда все имеет смысл. Лучший друг Капитана Америки восстал из мертвых, просто слегка покоцанный Гидрой. А ведь он тебя любит. Он готов за тебя умереть. Прямо как в сказке. Так мило и романтично! Солдат снова оскалился. – Я – это не ты. – Но ты и не кто-то другой. – Я... я – кулак Гидры. – Но ведь это не так, – сказал Барнс ему на ухо. – Больше нет. Mother Mother Have it out https://youtu.be/8PVoJNVX7cs