Нелегкая вторая жизнь Санду-шеншоу

Когда бы то ни было – будь это в детстве, отрочестве или в юности – Вэй Усянь всегда был на шаг впереди него, а то и на два. На все десять, если речь шла о шалостях и нарушениях правил. Выросший бок о бок с ним, Цзян Чэн знал, что это его натура, и без шалостей жить сероглазое недоразумение не умело и учиться жить по-другому не желало. Тем более, что отец всегда поддерживал его. В такие моменты ревность удушливой волной сжимала горло. В голове назойливый голос, очень похожий на голос матери, вторил о незаслуженной благосклонности главы клана к неродному ребенку. Цзян Чэн и хотел бы, наверное, ненавидеть Вэй Ина. Ненавидеть было легко, а поводов всегда хватало: прогнанные собаки, нестихающий гнев матери, любовь отца к нему. Но за все годы бок о бок он не поддавался этому чувству. И в этом, оглядываясь назад, Цзян Чэн мог судить, не было его заслуги. Их всегда объединяла сестра. Шицзе всегда была той, что примиряла их, учила видеть друг в друге братьев, понимала их обоих настолько хорошо, что несколькими словами могла усмирить их неуступчивые характеры и заставить увидеть, насколько они похожи. Когда ЯньЛи умерла в Ночном городе, для Цзян Чэна умер и Вэй Ин, его неугомонный брат. Все было просто: ненавидеть было легко. Ненавидеть было единственным легким чувством, в навалившемся отчаянии и горе, которого для молодого Цзян Чэна оказалось уже слишком много. Отречься от Вэй Усяня было легко, потому что он действительно был виноват. Это знал даже он сам. Иначе как бы он оказался у того выступа скалы? Почему бы сделал шаг назад в пропасть? Все потому, что он был виноват. Это из-за него началась вся эта битва, это в него направленный меч пронзил сердце сестры. Цзян Чен не нашел в себе силы простить. Он вообще от природы не был человеком прощающим. Критиковать людей – вот, что у него всегда получалось лучше всего. И в тот день в Безночном городе он не пожелал найти в себе силы простить своего шисюна. Он никогда не мог простить. Не только Вэй Ина, но и многих других, что были близки сердцу. - Дядя! Дядя! – в глазах Цзинь Лина явно стояла паника. Никогда прежде Цзян Чэн не видел своего племянника настолько испуганным. Хотя если подумать, у него есть все основания для паники. - Все в порядке, - собственный голос хрип до невозможности, а темная кровь рвется сквозь губы кашлем наружу. Он чувствует, это конец. Золотое ядро внутри него, ядро Вэй Ина, затихает, отсчитывая последние пульсирующие толчки. – Не плачь, Цзинь Лин. - Цзян Чэн! Цзян Чэн! А вот и он. На лице ни одной кровинки, а взгляд напряженный и серьезный. Он понял. Как ему не понять? Даже Цзинь Лин понял. Уже слишком поздно – его не спасти. Чертово темное существо невиданной мощи, за которой они гонялись, оказалось проворнее и хитрее. - Пристань Лотоса теперь на тебе, - слова даются тяжело, холод подступает к ногам. – Защити всех. - Ты не умрешь, Цзян Чэн! Я не позволю! - Только попробуй меня воскресить, ублюдок, - убью! – злость неожиданно дает силы, но лишь на краткий миг. - Цзян Чэн… – слеза скатывается с серых глаз. Слишком много надо сказать, но уже нет времени. - Спасибо… - губы едва шевелятся, а спустя миг, наступает темнота.