Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      Снова шел дождь, и они встали совсем поздно, наверное, уже ближе к полудню. Филифьонка долго лежала с закрытыми глазами, так ей не хотелось начинать новый день. Но природа взяла свое, и она со вздохом перелезла через Снусмумрика и отправилась в туалет. Снусмумрик проснулся под утро от боли в плече, какое-то время терпел, боялся разбудить Филифьонку, потом выбрался на кухню за аспирином, принял и вернулся обратно. Долго смотрел на спящую Филифьонку. Пытался придумать, что делать дальше. По всему выходит, надо уходить в город, вдвоем. Здесь жить наверняка станет невозможно. Но дом, но работа… Сможет ли он вытянуть их двоих в городе? И ведь Фил же не потащишь ночевать по впискам или ночлежкам. Значит, надо снимать жилье, там делать эту регистрацию гребанную в полиции… Работать можно санитаром. Хватит на двоих? Нет, конечно… Ну или уж совсем впроголодь. Может, у нее есть деньги про запас? Они все уйдут на съем, залог, ключевые, три первых месяца, ведь придется все делать официально, с этой долбанной регистрацией! Попробовать перепродать машину доктора? Да хрен кто купит. Она под конец учебного года работу тоже не найдет, да и… Как она вообще умудряется работать в школе, это же такая тоска! Таблетка подействовала, и он постепенно снова заснул, и проснулся только, когда встала Филифьонка. Снусмумрик резко сел на постели. Где она? Он босиком выскочил в коридор, и услышал шум воды в ванне. А-а. Он зевнул и пошел на кухню, включил горелку. Газ кончается. Надо сходить, заправить баллон. Снусмумрик принялся растапливать плиту. Еду он вчера запихал в погреб кое-как, надо сегодня все переложить… Чертово плечо. — Доброе утро. — Филифьонка, ежась, зашла на кухню. — Доброе. Уже день, по ходу. — Темно как-то. — Дождь. Кашу сварить, или пирог принести? — Садись, давай я. У тебя плечо болит. — Ничего не болит. — Брось, ты от каждого движения кривишься. — Таблетку приму, и все. — Ладно. Неси пирог, я кофе сварю. Сели завтракать. — Я думал насчет переезда в город. Если найти жилье подешевле и взять смен санитаром побольше, можно попробовать справиться. Но придется продать машину доктора. Отдать ему долг, а разницу прикарманить. Не очень честно, но… До осени продержимся, а там ты что-нибудь найдешь, уроки, или оркестр… Филифьонка махнула рукой. Отпила кофе. — Не выдумывай. Пока у тебя не кончится УДО, придется торчать здесь, а потом… Я не знаю. Я не хочу продавать дом, и ютиться неизвестно где, я тут родилась. Уехать можно, но так, чтобы вернуться потом, и, знаешь! Пусть он уезжает. Никакой работы я нигде больше не найду, я пробовала устроиться в оркестр после училища, безуспешно, а в другую школу меня не возьмут. Я же не музпедагог по диплому, а музыкант оркестра. И вообще, как мне тогда долги выплачивать?! — Тогда мы вообще уедем из страны! — Когда у тебя кончится УДО. — Я попробую поговорить с Мюмлой, с этим ее папиком, может, одолжат денег, или найдется какая-нибудь работа, или жилье… — Да вот еще! Только не с Мюмлой! — Ну с Малышкой Мю, говорят, она как-то хорошо устроена! Поживешь у нее, а я как-нибудь. Вообще, дерну товарищей, может, кто что подскажет! — Почему я вдруг, спустя столько лет, должна убегать?! — Потому что тут опасно. — Ничего он нам не сделает. Обосрется. Он трус. — Ну это да…       Филифьонка прямо с куском пирога в руке встала и вытащила коробку с документами. — Я тут вспомнила, регистрацию-то продлять пора! Она же на год! — Точно… Фил, может, все-таки попробуем уехать? — Еще пару дней на продление у нас есть, — Филифьонка поднялась к себе в спальню причесаться, Снусмумрик пошел за ней, и теперь стоял, подпирая дверной косяк. — Может, тебе лучше сегодня дома посидеть? Ты плохо себя чувствуешь. — Нормально. Ты-то как? — Лучше всех, Снусмумрик. Ты мне дашь причесаться?! — Да чего там причесываться… — В управу все-таки идем! Надень пиджак, пожалуйста, ладно? На обратном пути зайдем в магазин тебе за брюками. — Я слишком плохо себя чувствую для этого! — Брысь!       Дождь слегка накрапывал, и на улице так потрясающе пахло мокрой землей, горьковатым запахом набухших почек и слабым, еле-еле ощутимым ароматом первоцветов, что у Филифьонки даже настроение поднялось. Вообще, она любила весенний дождь, и такую тихую, напоенную влагой погоду. Она остановилась на крыльце и вдохнула всей грудью. — Вот, а ты хочешь в город. Разве там может быть такой воздух?! — Да не хочу я в город, — вздохнул Снусмумрик. — Не знаю просто, как дальше жить. — Да будем жить, как живется, как-нибудь само все устроится, — Филифьонка раскрыла большой красный зонт. — Пойдем. Как раз к концу обеденного перерыва придем. Придется сегодня звонить в школу. А тебя не будут ругать, что ты второй день на работу не выходишь? Может, тоже позвонишь, скажешь, что болеешь? — Мастер Свенссон даже не заметит. — Ну вот и все, — выдохнула Филифьонка, когда они наконец вышли из управы. — Всего-то каких-то два часа жизни, — фыркнул Снусмумрик. — Теперь пойдем за брюками? — А в полицию?! Давай уж отделаемся сегодня. Отмечусь. Ты еще хотела права получать. Надо заявление написать. — Пошли. — Ну и жизнь пошла… управа, полиция… — Работа… Ужас, да? Вот тебе не повезло. — Харе издеваться. — Все, теперь в магазин. — Ты какая-то неутомимая прям. Пойдем лучше еды купим, и домой. Сил нет уже, честно! И поздно. Филифьонка хотела было возмутиться, но посмотрела на какого-то посеревшего, нахохлившегося Снусмумрика, и поняла, что он не врет. Все-таки он болеет! И ему наверняка нехорошо. Плечо болит. Затаскала его. Но в управу надо было? Надо. В участок надо? Надо. — Может, тогда сразу домой? — Молоко кончилось. — Да, точно. — Добрый день, господин Андерссон! — О, фру Викстрём! Наша спящая красавица. Господин Юханссон уже весь извелся, ну когда же, говорит, она наконец проснется… Что будете брать? — Молоко… — …и куриный суповой набор? — Нет, у нас нынче уха. Вчера был хороший улов. Зелень, яйца, хлеб, творога на полкило, пачку овсянки… — Вот, совсем другое дело! А то ваш муж прямо оптовик… — Снусмумрик, давай кофе выпьем? — Филифьонка оглянулась на него в тревоге, пока продавец пошел взвешивать творог. Снусмумрик стоял, сунув руки в карманы и втянув голову в плечи, и смотрел сквозь витрину на улицу, где опять припустил дождь. Смеркалось. — Дождь переждем. — А? Да что деньги тратить… дома попьем. — А я хочу. Господин Андерссон! Сделайте нам, пожалуйста, еще две чашечки кофе со сливками. Я уже соскучилась по вашему кофе! — Пожалуйста, устраивайтесь, я все запакую и вам принесу.       Филифьонка отдала продавцу сетку, сложить покупки, и потянула Снусмумрика к столику в углу, у витрины. Снусмумрик тяжело сел, подпер голову рукой. — Тебе совсем плохо? Может, машину вызвать? — Ты что, Фил! Я нормально себя чувствую, просто… тоска накатила от всех этих управ, участков… Такая мерзость. Денег нет. И еще долго… И никуда не денешься. — Бедный… — Да ну брось меня жалеть. Через четверть часа — Филифьонка уже начала проявлять нетерпение — Андерссон появился с подносом, на которой стояли чашки с кофе, свечка и блюдце с пирожными. — За счет заведения, и с моими поздравлениями! Живите долго и счастливо! — Спасибо, господин Андерссон! Как приятно! Мои любимые эклеры! — Не знаю, каковы предпочтения господина Юханссона, но эту корзиночку с джемом все хвалят. — Ах, господин Андрессон, вы просто волшебник! — Филифьонка встала и поцеловала его в щеку, Снусмумрик нехотя поднялся вслед за ней и пожал продавцу руку. — Ваши покупки сейчас принесу. — Давай пополам! — Хочешь, ешь всю, — Снусмумрик подвинул к ней свою корзиночку. — У тебя аппетита нет? — Да я не очень-то люблю сладкое, — сказал Снусмумрик, но Филифьонка только фыркнула, и разрезала оба пирожных пополам. — А кто тогда, интересно знать, все варенье съел?! — Давай мне сумку. — У тебя плечо болит. — Другая рука в порядке! — Тогда тебе не удобно будет идти со мной под руку. — Давай, говорю! — Она не тяжелая! — Фил! — Ну?!       Они остановились посреди улицы, глядя друг на друга. Филифьонка задрала нос, Снусмумрик мрачно закусил незажженую сигарету. Он первым отвел взгляд. — Уже ссориться начинаем… — Из-за глупостей каких-то. Ладно, бери сумку, если тебе прямо так надо, и пойдем так. Не под руку. — Глупо… — Да.       Большая черная машина подкатила тихо, с погашенными фарами, и они обратили внимание на Блумквиста только тогда, когда он уже вылез. Филифьонка рванулась вперед. Снусмумрик огляделся, и придержал ее за руку. Народу на улице не то чтобы много, но люди есть. Пусть лучше выскажет им все, что хотел, здесь, а не в глухом переулке. — Чего тебе надо, Блумквист? — поинтересовался он. — Хотел удостовериться, что к воскресному концерту тебя уже здесь не будет. — С чего ты взял? — В гараже тебя не было, а я хотел, чтобы ты мне резину поменял… — Приезжай завтра, поменяю. Недорого. Но смотри, могу болт не дотянуть. По рассеянности. Но, правда, ты тихоход, так что авось не убьешься. — Не советую, Юханссон. В суд подам. — Ты тоже не очень-то расходись. И тебя есть, за что привлечь.       Филифьонка потянула Снусмумрика за руку. Ну вот что он с ним препирается! С какой стати! Но вслух говорить ничего не стала. Попрекать Снусмумрика при нем она не собирается! И вообще, позволять усомниться в их единстве. Она встала рядом со Снусмумриком, но тот, отпустив ее руку, сделал шаг вперед и вбок так, чтобы оказаться между ней и Блумквистом. Он что, драться собрался?! Филифьонка в тревоге заозиралась. Хорошо, что люди есть. Смогут вызвать полицию. Но, боже мой, Снусмумрику же нельзя ничего нарушать, УДО же! А Блумквист знает?! Да наверняка! Хочет его спровоцировать! Филифьонка поймала Снусмумрика за локоть, потянула назад, но потом отпустила — вдруг она помешает ему вовремя среагировать? Но Снусмумрик же должен понимать, чего добивается этот гад!       Блумквист меж тем неспеша вытащил солидный бумажник, отделил одну купюру в тысячу крон из пачки и небрежно уронил на землю. — Это тебе на дорожку, бродяга. О, упала. Ну, мои поздравления, Фелисия… — Иди к черту! — прошипела Филифьонка. Снусмумрик проводил купюру взглядом и наступил на нее, втирая в грязь. — Из тебя дерьмо посыпалось, Блумквист. Прибери, — процедил он, взял Филифьонку под руку, и наконец-то пошел вперед. Неспеша. — Давай зайдем куда-нибудь, — прошептала Филифьонка. — Пусть уедет. — Не оборачивайся. Сейчас витрина будет, посмотрим в ней, куда он тронется. Как бы у дома нас ждать не стал. — Пойдем. я не знаю… к кому-нибудь. Да вот хоть к Йосефу. Он тут близко живет. Пусть он нас проводит. — Это мысль… По крайней мере, пусть подумает, что мы к нему пошли. — О, Снусмумрик, смотри, полицейский! Это Перссон! Пусть он нас проводит! — Это тот самый, который мне руки в наручники забил. Я не уверен, на чьей он стороне. — Перссон?! Да не может быть! Я его даже год учила… — Плохо учила, значит… Извини. — Он и в школьном оркестре играл… — На барабане небось? — Как ты догадался? — Фру Викстрём? — полицейский Перссон подошел к ним сам. — Здравствуй, Перссон. — Я, это… Извиниться хотел. — Да, стоило бы, Перссон. Но не передо мной. — Я, в общем, не знал, что он ваш муж. — У моего мужа есть имя. Это неприлично, Перссон, говорить «он», «она», в присутствии человека, о котором ты говоришь. — Ну… Это… Вы извините, господин Юханссон, я не думал, что вы не барыга. Я не знал, что вы с фру Филифьонкой женаты. — Извиняю. Но ты хоть в следующий раз прикинь, кого заламываешь. Если человек тебя в два раза мельче, нет нужды изо всех сил мочить. Ты мне плечо вывихнул и наручники забил так, что я потом несколько дней отходил. — Это… я не хотел. — А сделал. Ладно, проводи нас до дома, и забудем. — …и, понимаешь, по одиночке, конечно, расправиться можно с каждым, но когда трудящиеся объединяются, они отступают!       Филифьонка молча слушала, как Снусмумрик всю дорогу обрабатывает Перссона. Нет, в целом она, пожалуй, согласна, но всем этим прекрасным идеям о том, как сделать мир справедливее, вряд ли суждено быть реализованными. А вот сгинуть в борьбе за них — это запросто. Почему его так и тянет куда-то, откуда не возвращаются?..       Ближе к дому Перссон стал Снусмумрику практически лучшим другом. Он долго жал ему руку, извинялся, и уверял, что больше никогда, и вообще, вы только позовите!.. — Незамутненные они тут у вас, — вздохнул Снусмумрик, когда Перссона, угостив на дорогу куском рыбного пирога, удалось наконец отправить восвояси, — совсем некому было просветить народ. — …и тут появляешься ты. Ой, давай обойдемся без основания первичной партийной ячейки в одном отдельно взятом рыбацком поселке? — А в чем ты со мной не согласна? — Снусмумрик, я во всем согласна. И всячески поддерживаю. Просто боюсь за тебя, ясно? Не хочу, чтобы у нас тут воплотилась картина «Расстрел коммуниста». — Фашистов у вас тут вроде нет… — Это ты с охранниками с заводов и складов еще не сталкивался. — Ну да, эти… Да уж в вечерке наслушался про них. — Вот-вот. Не хватало еще, чтобы тебя в рыборазделочном цеху на крюке подвесили. — Закончить свою жизнь в виде сайры в томатном соусе… Ну, учитывая, сколько я ее за всю жизнь съел, это даже где-то справедливо. — Но меня совсем не устраивает. Таких похорон я не переживу. Так, я пока ставлю картошку, а ты неси рыбу под маринадом. И закинь покупки в погреб. Или хочешь, наоборот, как тебе легче будет, с плечом? А вообще иди, отдохни пока, я все сделаю! — Слушай, ну я же не помираю! Картошку как-нибудь почистить смогу! — Чего ты так психуешь? — не выдержал Снусмумрик, когда Филифьонка второй раз обрушила стопку посуды в раковине. — Давай я помою. — Да ладно! Я не психую. — Психуешь. Тебе страшно? Давай ставни закроем… — Слушай, ну не полезет же он в дом. Он трус. И вообще. Я не поэтому. — А почему? — Надо звонить в школу. — Какое там, все уже ушли. — Ну да. Значит, звонить фру Линдберг домой. Лучше ей, чем завучихе. Говорить, что я проснулась, выяснять расписание… Надо выходить, Снусмумрик, с завтрашнего дня. Сейчас начнется. Небо, как они все на меня набросятся!.. — Завтра с утра и позвонишь. — Ой, Снусмумрик! Ну меня же сегодня видели! Она уже все знает! — Тем более, зачем тогда звонить? — Ну как! Я так сильно проспала, думаешь, это мне просто так с рук сойдет?! — У тебя же справка, от врача… — Ну и что. Раз меня не было, значит, кто-то меня заменял. Теперь я должна. Ох. Ладно. Слушай, я пойду звонить. Закончи тут, а лучше брось до завтра… — Хочешь, я с тобой? — Да ну нет. Не надо. — Ладно… — Госпожа директор? — Филифьонка долго маялась с трубкой в руке, уже пару раз начинала накручивать диск, и сбивалась, и вот, наконец, все же позвонила. — Простите, что беспокою так поздно… Это Викстрём. Я вышла из спячки. — Отлично, моя дорогая. С понедельника приступайте к работе. А завтра я вас жду у себя дома. С мужем. — Да, фру Линдберг… Во сколько? — Когда он заканчивает работу? Фру Линдберг разлила кофе. — Ну что ж, мои дорогие. Рассказывайте все сразу. Учтите, доктор Эклунд и коммандер Форсберг уже во всем признались. — Чистосердечное признание облегчит нашу участь? Я уже когда-то это слышал… — Снусмумрик! — воскликнула Филифьонка в ужасе. — Не сердитесь, Фелисия, в вашем присутствии Снусмумрику необходимо подчеркнуть свою независимость, не так ли?.. — Просто вещи, о которых мы должны рассказать, очень неприятные и даже болезненные, фру Линдберг, — вместо Филифьонки ответил Снусмумрик, — особенно для Фил. Пожалуйста… Поберегите ее. Возможно, даже лучше будет… что-то оставить за скобками, и не обсуждать, просто обозначить, что мы все всё знаем. Или… — Снусмумрик. Ваше стремление защитить похвально, но дайте Фелисии самой сказать. — Может быть, лучше вы скажете, что вам известно, а мы дополним? Без показательных допросов? — Фелисия, если вам так будет проще… — Да, фру Линдберг, — Филифьонка сидела, опустив глаза и стиснув руки. Снусмумрик нашел ее руку, заставил разжать ладони, взял в свою. Филифьонка вцепилась в его кисть с неожиданной силой. — Насколько я поняла по результатам дознания с пристрастием, — фру Линдберг бросила ироничный взгляд на Снусмумрика, — которому я бесчеловечно подвергла доктора Эклунда, то около четырех лет назад фру Викстрём расторгла помолвку с Эмилем Блумквистом после некоего весьма болезненного события. К сожалению, тогда это осталось без должной реакции. И теперь, когда Фелисия вышла замуж, Блумквист загорелся ревностью — или местью — одним словом, недобрыми чувствами, — к вам обоим, и начал вас преследовать? — Да. Примерно так. — согласился Снусмумрик. — Только Эклунд не имел права вам этого говорить. — Вы могли бы не лезть, Юханссон, когда я спрашиваю Фелисию?! — Ладно. Ладно. Филифьонка быстро вытерла выступившие слезы. — Да, фру Линдберг, все так. — Милая, не сердитесь на доктора Эклунда, поверьте, это в ваших интересах… Вам, конечно, следовало бы признаться мне сразу, я бы нашла способ призвать Блумквиста к порядку… — Мне так стыдно, фру Линдберг… Снусмумрик сел к Филифьонке вплотную, обнял ее за плечи. — Нечего тут стыдиться. И нечего ее упрекать. Вы бы ничего не сделали. Как и все прочие, — бросил он. — Мы бы смогли организовать экстренную помощь. Переживать такие… беды в одиночку очень непросто. — Кстати насчет психолога. Фил он сейчас нужен больше, чем мне. — Одно другого не отменяет. Думаю, что-нибудь организуем. — Но сейчас прежде всего речь о безопасности… Я могу провожать Фил на работу, и встречать, но все равно… — Думаю, особо беспокоиться не стоит. Я поговорю с фру Блумквист, немного пригрожу ей, и, думаю, она одернет своего мерзавца-сынка. Таких отвратительных сцен, как вчера и позавчера, надеюсь, больше не будет. — Вам и про это рассказали. — И в самых различных вариациях, Снусмумрик. Здесь глаза и уши есть не только у стен. — Что люди подумают… — прошептала Филифьонка. — Да какая разница! — Разница есть, Снусмумрик. Думаю, в школе, как и со всеми прочими, следует строго придерживаться версии, что Блумквист охвачен ревностью из-за вашего замужества, и ничего более. — Да, фру Линдберг… — Это относится и к вашим приятелям, Снусмумрик. Особенно по вечерней школе, и, гм, вашим замечательным работодателям. Говорят, капитан Свенссон чуть не довел вас до смерти?.. — За кого вы меня принимаете? По вашему, я должен о таком трепаться направо и налево?!.. Ничего не довел… Просто заштормило под утро… — Снусмумрик! — ахнула Филифьонка. — Что?! — Вот что значит выйти за хулигана, моя милая, — фру Линдберг отпила кофе. — Не беспокойтесь, я не думаю, что вы ответственны за поведение мужа. У вас пока было слишком мало времени. — Спасибо, фру Линдберг. — В воскресенье будет концерт, — сменил тему Снусмумрик. Обсуждение его достоинств и недостатков, и педагогических методов их исправления в его планы не входило. — Как вы думаете, нам идти играть с Фил? Или лучше пропустить? Совсем не выступать мы не можем, это существенный источник заработка… — А вы сможете, Фелисия? — Да, фру Линдберг. Я же играла с ним вместе… после всего. Мне не привыкать. — Я вообще один могу выйти. И еще посмотрим, кто сдаст назад. — Хорошо. Тогда идите. Вдвоем. Я одолжу вам гитару, Снусмумрик. И вообще, можете ее пока подержать у себя. Только будьте, пожалуйста, максимально сдержанным и корректным. — Спасибо! Хорошо, постараюсь. — Берите печенье. — Ты был… очень дерзким, Снурре! С фру Линдберг так нельзя. — По-моему, ее это забавляет. Она считает меня эдаким гаврошем… Ну и ладно. Наверное, хорошо, что она натравит на Блумквиста его мамашу. Видел я эту каракатицу, может сработать…