Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      День все длился, длился и длился, вот уже все, утомившись от танцев, попили чая с конфетами, потом доставка привезла матрас, всем миром заносили его наверх, потом младшие снова немного потанцевали уже под радио, уехал Йосеф — сегодня он обещал побыть дома, потом, после долгих телефонных переговоров, умчался радостный Берг, наплескав в ванной комнате целую лужу на полу и уложив мокрые волосы позаимствованным у Фил лаком. Собрались уезжать и Валлины, но перед этим сложили и занесли стол. Тофт помогал убирать оставшуюся посуду, прихватил заодно и книгу, кем-то забытую на краю. Зайдя в дом, механически пролистал. Какой-то современный детектив. Он уже было хотел отложить ее в сторону, как заметил на первой странице автограф автора, адресованный Бергу. Рядом с подписью — сегодняшнее число. Так вот оно что… Вот это кто. Воспользовавшись суетой всеобщих проводов — вместе с Валлинами собралось уезжать и Муми-семейство, и надувшийся Муми-тролль препирался с мамой, которая твердо намеревалась остаться, — Тофт прошел к телефону. — Коммандер Форсберг! Это Тофт. — Как дела у тебя? Съездил в Норф, к Сандбергу? — Голос Форсберга звучал устало. Тофту стало неудобно и даже тревожно еще его нагружать, но утаивание такой важной информации коммандер, конечно, ему не простит. — Да. На Еловой появился журналист и писатель. Некий Вильгельм Линд. Знакомый Юханссона по политической деятельности. — Журналист-комми. Знакомая фамилия. Отлично. Молодец, что позвонил, Тофт. Ты там? — Да, коммандер. — Побудь пока, я сейчас подъеду. Если соберется уезжать, задержи под каким-нибудь благовидным предлогом, да хоть заболтай, но без официальных мер… ну, ты понял. Он на машине? — Нет. — Хорошо.       Муми-тролль и Нора Муми уже стояли рядом с машиной, и спорили с Муми-мамой. Та категорически заявляла, что остается. — Я вас повидала, дорогие мои, и очень рада, но я останусь, — твердо повторила она. — Мумик уже соскучился, — жалобно сказала Снорк. — Ничего, дорогая, в понедельник пойдешь на занятие, и я с ним посижу. А завтра вы весь день будете всей семьей, — заявила Муми-мама. Как показалось Норе, не без некоторого едва уловимого злорадства. — Без тебя мы не всей семьей, — категорично заявил Муми-тролль. — Нет, дорогой мой, это не так, — Муми-мама поцеловала его в нос. Снусмумрик подошел к ним вместе с Фил. — Спасибо тебе, Муми-тролль, — он пожал ему руку и даже немного приобнял, хлопнув по плечу. — Я, честно говоря, ничего такого не ждал, свадьбу же мы не устраивали, и такой подарок… Спасибо. Умеешь ты сделать широкий жест. — Это все мама. Ты её у меня вообще увел, Мумрик! Обычно уводят жен, а ты — маму! — Конечно, я же здесь главный злодей. «Всех, кто умрет, убийца тайный», — хмыкнул Снусмумрик. — Может, на следующие выходные все вместе на море выберемся? — Как погода будет. А вообще хорошо бы. Распрощались наконец и с Муми-семейством. Линд фотографировал всех на память, семейство Валлинов выстроилось, он сделал пару парадных кадров, а потом исподтишка снимал всех уже так, живыми, без протокольных лиц, поймал и Снурре с Фил, когда они, проводив гостей, обнявшись, стояли на ступенях крыльца, он на ступеньку выше, и прижимает ее голову к себе, смотрит вдаль вполоборота, а она положила голову ему на грудь, и взгляд опущен, из-под ресниц, и его рука у нее на затылке… Красивый кадр получился, в общем, романтичный. То, что надо для почтеннейшей публики, чтобы испытать сочувствие к героям нашей занимательной истории… Если захотеть, кого угодно, и юксаре, можно снять красиво, так, что люди даже ему сопереживать будут.       Столовый сервиз на двенадцать персон уехал обратно с Муми-троллем, вымытый и аккуратно уложенный, но и прочей посуды осталось совсем не мало. Кухонный стол застелили полотенцами, и Тофт помогал расставлять на них мокрую посуду. — Где там Снурре болтается? — оглянулась Филифьонка. — Надо нам его сегодня перевязать. Врач сказал, повязку поменять днем, а сейчас уже, наверное, часов десять… Тофт, не хотите остаться у нас на ночь? Йосеф и Берг уехали, и мы без защиты… — Не думаю, что это удобно, — слегка зарделся Тофт. — У нас полно места. Есть свободные комнаты. Даже смена белья найдется, совершенно новая, из магазина. В смысле, конечно, со склада… То есть нам дали вещи в Армии спасения, но они с военных складов. Чистые и новые. Тофт, пожалуйста, мы тут останемся — две женщины и Снурре, — Филифьонка снова огляделась, нет ли его поблизости, и продолжила, — а он и так не боец, а теперь еще к тому же, весь изломанный… — А как же господин Линд? Он уедет сегодня? — поинтересовался Тофт. — Понятия не имею, — пожала плечами Филифьонка. — Я думала, он приятель Муми-тролля, они вроде вместе приехали, — она повернулась к Муми-маме. — Они знакомы по работе, но, кажется, это все-таки друг Снурре, — покачала головой она. — Действительно, Тофт, оставайся, нам будет спокойнее, а тебе есть о чем поговорить со Снусмумриком, насчет учкомбината. Думаю, ему стоит подробно тебе все рассказать, раз уж тебе туда идти. — Муми-мама, — укоризненно покачал головой Тофт, — эти планы пока не подлежат разглашению, присутствующий здесь господин Линд — журналист, пожалуйста, не упоминайте при нем… Филифьонка упустила из рук покрытый мыльной пеной стакан. — Как — журналист?! — Вы не знали, фру Викстрём?.. Филифьонка покачала головой и уставилась на очень удачно зашедшего на кухню как раз в этот момент Снурре. За ним по ступенькам поднимался Линд. — Он журналист?! — ошарашенно спросила она Снусмумрика. — Да, — тот насторожился, обвел всех взглядом. Посторонился, пропуская Линда. — Это господин Вильгельм Линд, журналист «Вестерботтен-курьер». Ему заказали цикл статей о сельской жизни, и…       У ворот засигналила машина. Фил вцепилась Снусмумрику в предплечье, даже не вытерев с рук пену. — Небо, это еще кто?! — Наверное, коммандер Форсберг, — сказал Тофт. — За мной?! — побледнел Снурре. — Многоватого чести, — буркнул Тофт.       Все замерли. — Наверное, надо пойти открыть, — сказала Муми-мама, когда машина посигналила снова. — Я схожу. — Не надо, я сам, — Снусмумрик встряхнулся. — Мало ли, кого там на самом деле принесло, — он вышел из кухни в коридор и пошел к парадному входу. — Снурре… — тихо сказала Филифьонка, — что ты все-таки натворил?.. — Я? — он оглянулся в дверях, и глаза его с расширенными зрачками вновь на секунду блеснули фосфорическим кошачьим блеском. — Почему ты так думаешь?.. — Он мне ничего не говорит! — взорвалась Филифьонка, стоило Снусмумрику выйти. — И все время врет!       Она с трудом совладала с собой, хотела закрутить кран, но вместо этого включила воду на полную мощность, взвизгнула, когда ее обдало отскочившей от чашки струей, закрутила наконец кран и судорожно стала сдирать с себя мокрый фартук. — А чего вы ждали от юксаре, — хмыкнул Тофт. — Дорогой мой, это звучит как-то очень неприятно, — нахмурилась Муми-мама. — Если не сказать больше. — Пойду, схожу за документами, раз уж мне предстоит честь быть представленным местному… — Линд обвел всех взглядом, — кто у нас коммандер Форсберг? — Начальник отделения полиции по Иварсбоду, — процедил Тофт. — О. Отлично. Я и не надеялся на такую удачу в первый же день. — Вы пьете кофе с молоком или черный? — спросила Муми-мама, ставя кофейник на газовую плитку. — Черный. — Прекрасно, тогда, наверное, нам хватит молока, оставшегося в молочнике, Тофт, принеси его, пожалуйста, сюда вместе с подносом. Думаю, нам всем лучше будет сесть в гостиной, да, Фил? Там хватит стульев или лучше захватить сверху? Господин Линд, если вас не затруднит, в комнате с письменным столом есть парочка… — Я помогу, — сказал Тофт, опасавшийся упустить из вида подозрительного журналюгу. Вдруг сбежит. — Какой-то кошмар, только чуть вздохнули! — сказала Филифьонка. — Просто какой-то непрекращающийся кошмар. Теперь еще и журналист, Муми-мама, да что же это такое… Какой кошмар. — Фелисия, милая, конечно, ты растеряна, но, право слово, это не столько кошмар, сколько занятное недоразумение… — О боже, он же выставит нас всех на посмешище в своей газете, и ладно нас, лабухов и изгоев, но ведь и Валлинов, и мастера Свенссона, и Йосси с Бергом… А они все такие хорошие люди, столько для нас сделали, я сейчас просто умру со стыда… Никого не предупредив, притащить в дом журналиста, а у нас даже не убрано! Муми-мама, он совсем ничего не понимает! А еще врет мне и все скрывает! Муми-мама подошла к паникующей Филифьонке и обняла ее. — Уверена, Снурре хочет, как лучше, просто не всегда знает, как, и часто ошибается. Он не очень хорошо понимает, что могут чувствовать другие люди, и ему иногда трудно просчитать последствия. Но совершено уверена, Снурре не хотел ничего плохого. И этот Линд мне показался очень милым сегодня днем, не заметила, чтобы он над кем-то подшучивал или тем более насмехался… — Но газета, Муми-мама! Вестерботтен-курьер! Выставить нас напоказ всему свету! — Боюсь, дела не слишком хороши, Фелис, и огласка необходима. — Тогда я чего-то не знаю. То есть я наверняка не знаю чего-то важного! Потому что он мне не сказал! Совершенно точно наврал мне вчера про горелку, не сказал, что его намеревались арестовать, и почему, за что… Какие такие показания Блумквист дал в его пользу?! Вдруг это из-за того вечера на море, я так и не поняла, что там произошло, а он вернулся таким злым, в крови… Якобы в своей крови, потекла из носа… У него есть нож… — шепотом добавила Филифьонка, — и, о боже, кажется, он умеет им пользоваться, по крайней мере, с Бергом они втихую что-то такое обсуждали… Такой выкидной нож, с упором и длинным лезвием… Он у него недавно. — Не говори об этом никому, Фил. Его могут арестовать за одно это. И, боюсь, он действительно умеет пользоваться ножом. По крайней мере, его отец был в этом… хорош. Пойдем в гостиную, отнесем кофе и останемся там. — А его отец… Он только обзывал его алкашом и больше ничего не рассказывал. — Чистокровный юксаре, Фелис. Наверное, ни разу в жизни не убрал за собой и никому не приготовил еды. Хищный, ленивый, бессердечный, лихой и очаровательный. Свободолюбивый до жестокости. С жуткими, до одури синими глазами, с вертикальным зрачком. Его мать теряла волю при его появлении, даже спустя много лет. К старости он, вроде, немного подуспокоился, погас, и стал просто беспечным сибаритом на иждивении родных. Выпить он любит, да, но алкоголиком я бы его не назвала. Впрочем, они не очень-то много общались. — Но отец научил его обращаться с ножом? — Не думаю, чтобы он кому-то из своих детей уделил столько внимания, чтобы хоть чему-то научить. Не уверена, что он хоть раз пеленку сменил, а уж учить… Нет, просто Снурре унаследовал отцовскую грацию, и, наверняка, ему легко дался навык. — Вы знали его отца? Как его звали? — Он был другом юности Муми-папы. Мы звали его Йёкси, или Йёкстер, но это кличка, смесь его имени и «юксаре», вообще-то он Йёрген. Они бывали у нас в гостях всей семьей, а иногда Йёрген забредал и один, отоспаться и отъестся. Муми-папа им восхищался и немного завидовал его свободе. — А вы? — Мне в его присутствии всегда было как-то тревожно, хотя он ничего плохого вроде и не делал. Хорошего, впрочем, тоже. Такое ощущение, что в доме завелся невидимый зверь. У Снурре нет этой хищной ауры, к счастью. — Иногда в нем что-то такое мелькает… и я пугаюсь. — Понимаю тебя. Ну, пойдем. Не дадим им снова все от нас скрыть.       Коммандер Форсберг устроился на диване, Тофт стоял у камина, сложив руки на груди.       Линд, оглядевшись, подошел к Форсбергу, протянул ему свое удостоверение и сел рядом, на диван, с папкой в руках. Снусмумрик устроился немного в стороне, сел на стул боком, положил здоровую руку на спинку, уперся в нее подбородком. — Вильгельм Линд, «Вестреботтен-курьер». — Коммандер Оскар Форсберг. Участок Иварсбод. Наслышан о вас. Что привело в наши края? — Редакционное задание, — Линд протянул папку. Форсберг молча глянул, хмыкнул.       В гостиную зашли Муми-мама и Филифьонка с подносом. Фил пристроила свою ношу на каминной полке, Муми-мама разливала кофе, а она разносила чашки. — Какой неожиданный интерес к сельской глубинке. Совсем никак не связанный с неким юксаре? — Отчего же. Конечно, связан. Оказалось, мы были знакомы, да и мне сразу при выдаче задания посоветовали остановиться в этом доме. Хозяева любезно согласились.       Филифьонка задрала бровь и молча посмотрела на Снусмумрика. Тот поймал ее взгляд, слегка пожал плечами. Их пантомима не ускользнула от внимания Тофта, который еле-еле усмехнулся. Фил протянула Линду чашку черного кофе. — Большое спасибо, — Линд отпил. — Очень удачно вышло, да? — Конечно. Я сразу попал в гущу событий. — Да уж, где юксаре, там и заваруха, — проворчал Форсберг. — Звучит немного расистски, вам так не кажется? — Зато правда. И, надо полагать, что-то уже привлекло ваше внимание? — Тут есть из чего выбрать… Это ведь уже не первый скандал с инструктором Полссоном, верно? — поинтересовался Линд. — Я проглядел подборки газет. Было упоминание лет семь назад, некий Хендрикссон… — Тогда это было расценено судом как несчастный случай. — Довольно странный несчастный случай с выбитым ремнем глазом. Правда, Хедрикссон отказался от своих показаний и не хотел свидетельствовать в суде по каким-то неясным мотивам… — Странный случай, согласен. Думаете, мы его запугали? — Не исключаю такой возможности. Но и не настаиваю на этой версии… — Поезжайте и поговорите с ним. Только осторожнее, может и лопатой приложить. А потом обсудим его странный случай снова. — Непременно так и сделаю. Правильно ли я понял, что вы намерены, тем не менее, нечто предпринять сейчас по поводу текущих событий? — Нечто намерен, это точно. И хочу настоятельно попросить вас не вмешиваться. Пока. Потом, когда… потом, в какой-то момент, возможно, нам бы и не помешало внимание прессы. Так, на всякий случай. — А что делать Юханссону сейчас? Как дожить до экзаменов, как их благополучно пройти? — Ну вот вы тут очень кстати появились. Будет, чем учкомбинат припугнуть, — ухмыльнулся Форсберг. — Юханссон-то у нас хитрый, стервец. Ты там не передумал заявление писать? — Форсберг обернулся к Снусмумрику.       Муми-мама незаметно устроилась на стуле в уголке, а Фил осталась стоять за спиной у Снусмумрика, опершись на стену, почти в дверях. — Нет. Но я не один. Есть еще Монссон, которому ухо вчера чуть не оторвали, и Валлин, которому тоже изрядно достается… — отозвался со своего места Снусмумрик. — Никто не мешает им тоже написать заявление и подать в свой участок. — Только кто там у них его примет. — Пусть пойдут и попробуют.       Снусмумрик хмыкнул. — Ребята на УДО. Кто их слушать станет. Про Полссона тут каждая собака всё знает, да только никто ничего делать не собирается. Форсберг раздраженно сопнул носом. — Как ты думаешь, много у меня заявлений на Полссона лежит за все эти годы, а? Ни одного! И твоего, кстати, я пока тоже не вижу. И с какой стати я должен что-то делать с уважаемым инструктором? По наитию? Все вы бодрые ныть и жаловаться, но как дело доходит до бумаг, так сразу в кусты: «Давайте как-нибудь без меня, а чо я, а может оно само как-нибудь…» — Может быть, люди просто боятся? — предположил Линд. — Конечно, трусят! — фыркнул Форсберг. — И предпочитают не связываться. Синяки заживут, а диплом останется. — Возможно, надо предоставить какую-то защиту заявителю? Ведь ситуация, когда жалобу спустят вниз, и тот же Полссон будет писать по ней объяснительную, а потом отомстит, не исключена? — Ну, на комбинате тоже не особо заинтересованы в скандалах, если уж было заявление, на рожон лезть не станут… — Не очень надежные гарантии для заявителя. Тем более, на УДО, то есть в ситуации особой уязвимости. — Да, удошники, они такие ранимые все. Ангелочки просто. В тюрьму просто так не сажают. Та еще публика. — Так они отбыли свое наказание, разве нет? — Это не значит, что человек изменился. К сожалению. Кого-то тюрьма отрезвляет, а кого-то только хуже делает. На переобучение мы, конечно, стараемся посылать только тех, кто действительно заинтересован в получении профессии, это шанс, вот для того же Юханссона с его тремя классами… Что скажешь? Сам же захотел, разве нет? Или отозвать тебя? — Нет, не надо. Не надо отзывать. Мне работа очень нужна. Необходима. Я должен закончить. — Так что, будешь дальше учиться? — Да. Буду. — А вчера что говорил? «Спасибо, что забрали с комбината, там опасно…» — Просто я вчера… был очень напуган. — А теперь что, Полссон уже не такой и страшный?       Снусмумрик прикрыл глаза. «…Так что же, Валлин, хочешь, чтобы я тебя научил?.. Так что мне, учить тебя, а?!.» — всплыло в голове. — Мне нужно закончить, коммандер Форсберг. Не отзывайте меня. Пожалуйста. — Так заявление будешь писать?..       Повисло молчание. — Вот так они все, — хлопнул себя по колену ладонью Форсберг. — Сначала прибегают с воплями, что их убивают, а потом: «мне надо доучиться, не буду я ничего писать, дайте, я останусь». Гопота, шелупонь, что с них взять! И что прикажете делать?!       Фил уже несколько раз хотела что-то сказать, открывала было рот, но не решалась. Тогда она просто подошла к Снурре, сидевшему, опустив плечи и голову, сзади, и положила ему ладонь на спину, погладила по плечу. — Хотя бы не обвинять в трусости того, кого жгли сварочной горелкой. — Линд немного подобрался и разразился целой речью. — Не знаю, каково это, но за себя бы в такой ситуации не поручился. Возможно, все остальные здесь герои, и их таким не испугать. Но я бы не спешил осуждать. Я бы вообще не спешил судить того, кто оказался в подобных обстоятельствах. Насколько я понял, фру Викстрём потеряла работу, и вряд ли в обозримом будущем найдет новую, с учетом не самой востребованной специальности и состояния здоровья. Парень на УДО, с тремя классами, физически не слишком крепкий, без опыта работы, вряд ли может рассчитывать на хорошее место. Семья в долгах, и есть серьезный риск потерять дом, а это значит сползание в нищету, жизнь на пособие в социальном жилье… В такой ситуации будешь терпеть все, что угодно, ради работы и шанса выкарабкаться из ямы. — «Ты все пела? Это дело! Так поди-ка, попляши!» — рявкнул Форсберг. — Кто раньше мешал учиться и работать, а не шляться по свету, бездельничать, пьянствовать и бунтовать?! А потом, он у нас не из терпеливых, знаете ли, — фыркнул Форсберг. — Да еще и мутит что-то. — Никаких правонарушений я не совершаю, — все так же тихо сказал Снусмумрик.       Он нашел ладонь Фил и сжал ее. — Ну это мы еще выясним. Глаз с тебя не спустим. То, что ты стал жертвой в одном месте, еще не значит, что ты не пакостишь в другом. — Вы же сами сказали вчера… — Пока, Юханссон. Пока я тебя не арестую. Потому что доказательств у меня нет, а за подозрения не сажают. Но подозрения — есть. — Потому что я — юксаре? — Потому что ты судимый бродяга, и потому что вечно вокруг тебя какая-то мутная заваруха. То ты с Блумквистом салочки устраиваешь, то тебя в краже подозревают, то трактор с учкомбината уведешь… Так и пишите! — Форсберг обернулся к Линду. — Вы, конечно, все это представите, как пример дискриминации и угнетения, и выставите нас тут всех негодяями и держимордами, ваше право. Одно хочу сказать, коней попридержите хоть немного. С этим Полссоном и впрямь разобраться пора, только вот этот ваш блохастый юксаре и вся его уголовная братия мне тут не помощники. Даже как наживка не подойдет, боюсь, сбежит. Защитить мы его там защитим, больше его не тронут. Без заявления его я обойдусь. А уж сдаст он экзамен или нет. это уж как учился. Просто так, нахаляву, как жертва полицейского произвола — ничего не получит! — Форсберг посопел, снял очки, протер их носовым платком, вынутым из-за обшлага кителя. Нацепил обратно на нос. — Вы к нам, господин Линд, надолго? — Как пойдет, на несколько дней я тут явно задержусь. — Угу. Будет время, зайдите в участок. Допустим, послезавтра часам к пяти. Или даже завтра домой ко мне, может это и удобнее будет… Попозже только. Телефон мой у фру Викстрём есть, позвоните предварительно. И не верьте всей лапше, которую вам тут эта семейка на уши вешать будет… Тофт, пойдем, подвезу тебя. Фру Янссон… Фру Викстрём, — Форсберг встал, слегка поклонился дамам. — Так писать мне заявление или нет? — спросил вдогонку Снусмумрик. — Твое дело, — бросил Форсберг на ходу. — Что он от меня хочет-то, а?! — взорвался Снусмумрик, когда дверь за Форсбергом закрылась. — А что ты сделал? — спросила Фил. — Ничего! Ни-че-го! Ты-то мне почему не веришь?! — Потому что ты мне врешь, Снурре, врешь и не договариваешь!       Муми-мама и Линд вернулись, проводив полицейских. — День был долгий, мои дорогие, давайте, вы выясните это завтра. Лучше покажем господину Линду, где что, сделаем перевязку и ляжем спать. Утро вечера мудренее. — Да не надо, Муми-мама. Завтра сделаем, — отмахнулся Снусмумрик. — Сегодня уже все при последнем издыхании. — Нет, Снурре, сегодня, больше суток прошло! — вскинулась Филифьонка. — Она права, Мумрик, — кивнула Муми-мама, — есть дела, которые не терпят отлагательства. — Я сам. — Начинается, Муми-мама! — Фелис подняла на нее отчаянный взгляд.       Муми-мама подошла к сидящему Снусмумрику и молча его обняла. — Бедный мой мальчик, ты очень устал, я знаю, ты боишься, мой хороший, потерпи, пожалуйста, не вырывайся, мы осторожно, хорошо? Мы тебе не сделаем больнее, ты просто уже совсем замучился, тебя сегодня загоняли, испугал Форсберг, накричал на тебя, унизил, ты злишься, тебе страшно, больно, ты устал, у тебя совсем нет сил, но мы не сделаем тебе хуже, ладно? Потерпи еще немного, все от тебя чего-то хотят, всем что-то нужно, еще чуть-чуть, и мы тебя оставим в покое, хорошо?       Филифьонка пока, фырча, собрала и принесла все, что нужно для перевязки. — Может, лучше в ванне? — наконец, сказал Снусмумрик, отмякая. — Повязку отмачивать придется, здесь воды нальем… — Идите и впрямь в ванну, — вздохнула Муми-мама, — и обтереться тебе не помешает.       Филифьонка принесла в ванну табурет, застелила его клеенкой и полотенцем. Надела фартук, развела в тазике мыльную стружку в воде. Выбрала губку. Пошла за бутылкой — добавить к мыльному раствору немного самогона. Когда она вернулась, Снусмумрик уже смотал с ноги бинт, обрезал присохшую часть и поливал прилипшую повязку из лейки душа. — Может, мне вообще попробовать под душ залезть? — А лангетка? — В пакет замотать как-нибудь. Или вообще снять пока. — Завтра попробуем. — Давай, я сам… — Сядь, ради всего святого. Филифьонка слегка отжала губку и провела ему по спине. Он вздрогнул. — Больно, Снурре? Горячо? — Нет. Нормально. — Что у тебя голос такой?.. Руку подними, — она помогла ему удержать на весу руку в лангетке, провела губкой по боку. — Какой ты опять тощий стал… — Ничего, отъемся к зиме. — Голову немного наклони, — она протерла ему шею. — Завтра, если так же тепло будет, в сад выйдем, я тебе голову помою. Волосы слиплись совсем.       Она провела ему губкой по груди. Он откинулся, уперся в нее затылком, потом закинул голову назад, ловя взгляд. Фелис наклонилась ниже, поцеловала его в лоб. Мазнула пеной по носу. Вручила губку. — На, держи, теперь сам. Она вышла и вернулась с бутылкой желтого раствора. — Ставь ногу на бортик, давай теперь фурациллином пропитаем, и снимем, сколько отойдет. А оставшееся уже там, в комнате, тут света не хватает. — Надо лампочку посильнее вкрутить. — Грязь видна станет.       Филифьонка помогла ему вытереться и натянуть пижаму, закатала брючину повыше. — Ну а теперь пойдем тебя мучить. Отдирать всю эту гадость. Мне кажется, оно не должно быть все такое красное и отекшее… Может, Эклунду показать? — Да не, оно всегда так, и день сегодня жаркий был, все прело, вон, видишь, гноя сколько… Сейчас откроем, промоем, посушим, мазью замажем, нормально… — Больно, наверное… — Нет, приятно! Жить можно. Ножницы возьми, вот тут подрезать придется. — Ой, слушай, это врач должен делать! — Ну конечно, давай еще тыщу крон отдадим за херню всякую.       Снусмумрик, конечно, еще хорохорился, но под конец перевязки выдохся, и пришлось позвать Линда, чтобы помог ему дойти до спальни. Наконец, Снурре рухнул в постель лицом вниз, и так и замер. Филифьонка натянула на него угол одеяла, распахнула окно и пошла сама мыться и прибирать ванну. Закончив, она долго смотрела на себя в зеркало в слабом свете лампочки-сороковаттки, а потом вздохнула и все-таки достала из подарочной коробки легкий комплект голубого шелка, ночную рубашку и пеньюар. Пусть сегодня все-таки будет что-то хорошее. Хотя может быть оставить на другой день, получше, поспокойнее? А кто знает, будет ли у них такой день! Снурре даже не заметит, он, наверное, уже вообще спит, совсем замучился. Ну, завтра заметит, утром. Да уж, с утра у тебя такая рожа, что ее никакими кружевами не спасешь, глазки-щелочки, нос опухший… Фелис фыркнула и все-таки нырнула в голубой шелк и кружево, накинула пеньюар и пошла наверх. А можно было бы продать, комплект с ценником был! За окном надрывался соловей. Снусмумрик подмял под себя подушку и стряхнул слишком жаркое одеяло, вдохнул накатывающий из леса студеной волной сладкий летний воздух. Какая ночь-то, а, в такую бы по лесу побродить! Как там сейчас хорошо… Лесной свежий воздух боролся с запахом нового матраса. Он перевернулся на спину, прикрыл глаза рукой. Фил ушла, а свет не погасила! Где она, интересно знать, жрет, что ли, втихую… Или вообще решила на диване остаться? Надо тут какой-нибудь малый свет организовать, лампа эта еще с прошлого года раздражает, слишком яркая. Он согнул ногу в колене, раскинулся, прикрыл глаза, и стал задремывать. — Ой, я свет забыла выключить. — Угу. — Я тебе вещи принесла, наутро, из твоей комнаты. — М-м. — На стул повешу. Наденешь утром. Тут белье чистое, майка, штаны домашние…       Снусмумрик застонал, повернулся на бок, открыл глаза. Фил как раз закончила развешивать на стуле белье и снимала пеньюар. — Ты чего из-под одеяла вылез, жарко, что ли? — Какая ты… красивая… вдруг. — выдохнул он. Зарумянившаяся Филифьонка села на постель прямо с пеньюаром в руках. — Красивый, правда? Это еще из моего приданого остался… Мне его когда-то мама подарила, для будущей свадьбы… Шелк. Кружево такое сложное… — Прикоснуться страшно. Кажется, раз, и ты в воздухе растворишься, — он завозился и встал на колени сбоку от нее, кончиками пальцев провел по шее, дотронулся до кружевного края, скользнул вдоль него, приподнял… Загрубевшие пальцы цепляли шелк, и он отнял руку, коснулся губами ее шеи за ухом, прижался лицом.       Фелис поймала его кисть, поднесла к губам, прижала. — Бедные твои руки… Они у тебя такие красивые… Дай, свет выключу… — Не надо… Оставь. Дай хоть на себя посмотреть наконец. — У нас штор нет. Снусмумрик застонал и снова рухнул на спину. — Ну давай, выключай, и спать будем. Все равно не выйдет ничего, уж больно день был тяжелый… Погоди. — он перевернулся на бок, подпер голову здоровой рукой. — Постой так. Дай я тебя хоть… запомню как следует. Такой.