Да только в Портленд воротиться нам не придется никогда

      Вскоре Фил уже пожалела о своей непреклонности: оба юксаре прекрасно устроились на заднем сидении и всю дорогу до станции распевали песни. Это было практически невыносимо. Особенно когда Снурре научил Юхана песенке про двух трактористов, которая мелкому жутко понравилась, несмотря на обилие совершенно непонятных слов. Голос у засранца был звонкий. К счастью, Вилле Линд прекратил ее мучения, заткнув рот юксенышу жвачкой. — Завтра выйдет небольшая статья про вас, — посулил Линд. — А вообще на редакционном совете подтвердили серию. Ибо мы мало внимания уделяем сельской жизни лена Вестерботтен, все Умео, университет… Политика. А тут, понимаешь ли, буколические красоты далеких деревень. Снурре хмыкнул. — Угу. Далеких. Красоты. Ну да. Норфьярдена, особенно. Вонючего этого. — Сам ты вонючий, — оскорбился Юхан за свою малую родину. — Спорим, что ты не сможешь надуть пузырь из жвачки размером с кулак?.. — Еще как смогу! На что спорим? — На щелбан. Фил закатила глаза. Вздохнула. — Вам не досадно, Линд, что вы у нас застряли так надолго? — Вообще-то я подумываю о том, чтобы остаться примерно на месяц. А возможно, и до конца лета. Не откажетесь сдать мне комнату? — Да что вы, Вильгельм, живите так! — воскликнула Фелис, — как вы вообще могли подумать, что мы можем брать с вас деньги?!       Вилле намеревался платить пять тысяч за месяц, сторговались на три с половиной. — Первый раз в жизни торгуюсь, пытаясь убедить взять с меня побольше, — усмехнулся он. — Фил. Снурре уже некоторое время сидел на заднем сидении, притихнув, благо Юхан был занят выдуванием пузырей из жвачки. — Что такое? — Я забыл совсем. Мне же доктор Стрём велел в пятницу ему показаться. Вы меня докиньте до автобусной…       Филифьонка снова закатила глаза. Сегодня у нее хватало для этого веских поводов. — Нет, ты вправду думаешь, я тебя отпущу в Норф на автобусе?! На ночь глядя?! Сейчас завезем Вилле и Юхана домой, и поедем к врачу… Тебе Стрём действительно сказал к нему заехать, или тебе плохо? Потому что если тебе плохо, поехали лучше к Эклунду, я этому твоему Стрёму не доверяю… — Я все равно хотел поговорить с доктором Стрёмом… — задумчиво сказал Линд. — Вилле, не выдумывайте, вам надо отдохнуть после бессонной ночи и целого дня в городе, а потом, оставлять Муми-маму наедине с этим, — она кивнула на Юхана, — опасно, он уже опрокинул сегодня стеллаж в кладовке! — Не поранился хоть?       В травмпункт поехали все вместе. — Вы все в машине посидите, мне Стрём сказал тихо зайти, не светясь, через заднюю дверь… — Снурре, не выдумывай! У меня есть деньги с собой, иди нормально через регистратуру! — возмутилась Фил.       Юхан вдруг отчаянно замычал. Он таки выдул пузырь размером не меньше чем с кулак. Они еще некоторое время препирались со Снурре, чей именно кулак имелся в виду (Снурре пытался утверждать, что кулак инструктора Нильссона, что, конечно, в корне меняло дело), но тут его все хором обвинили в жульничестве, так что пришлось подставлять лоб под щелбан. Который юксенок ему с удовольствием с оттяжкой и влепил.       А тут уже и приехали. — Жаль, что мне раньше эта идея в голову не пришла, — сказал Линд, оглядываясь, — какая тут колоритная публика собирается, в травмпункте… — Да уж, — Фил поежилась, и покрепче сжала руку Юхана. — Это вы еще доктора Стрёма не видели. — Не бойся, — снисходительно сказал ей Юхан. — Повторные есть?! — прорычал Стрём, выглядывая в коридор. — Куда прешь! — осадил он какого-то товарища с фингалом, — повторные, сказано!       Тут даже Юхан присел. — Дошел таки, — рыкнул Стрём на Снурре. — Штаны снимай, верх не надо, и лезь на стол. Это кто?! — Это господин Вильгельм Линд, из Вестерботтен… — А-а, журналюга. Ну? Сейчас не до тебя, пятница вечер. Горячее время. Сестра доктора Стрёма залила повязку перекисью. — Извините, просто решил не упускать случай познакомиться лично. Предварительно, — Линд протянул руку. — А так я подойду, когда и куда скажете. У меня-то других дел здесь нет, доктор.       Стрём кивнул, пожал ему руку и подошел к столу. — Угу. Так, юксаре. Сейчас потерпеть придется, некогда мне тут, — Стрём одним движением рванул бинты, Снусмумрик прикусил рукав и зажмурился. Орать при Линде было как-то стыдно. — В больницу, конечно, все равно хорошо бы, — проворчал врач, промакивая гноящуюся язву марлевой салфеткой. — Терпи, терпи… Так, это подрежем сейчас… В больничку все равно надо будет, но попозже, кожный лоскут сажать… Ладно… Хромать ведь будешь, дурак, когда все в рубец затянет… Но, может, и ничего… Не дергайся! Терпи! Еще немного… Вот тут еще полей, — велел Стрём сестре и сменил пинцет на ножницы. — Ага, ага… Хорошо! Наконец-то я докопался… Вот, всё. Всё. Жив еще, юксарик? Дай ему нашатыря дыхнуть. Всё уже, не жмись. Заживает. Всё норм.       Стрём сел за писанину. Линд на короткое мгновение замялся, выбирая, подсесть ему к Стрёму с разговором, или помочь Снурре одеться, и выбрал все-таки помочь. Тот сидел, как-то клонясь на бок, и слепо шарил вокруг, пытаясь нащупать свои штаны. Линд поднял их с пола, помог надеть, потом встать. — Язва там у тебя не откроется, а? Не рвало в последние дни? Живот болит, вообще? — спросил Стрём, не отрываясь от заполнения карты. — Н-не… Не сильно. Как обычно. -- Лекарства все пьешь? — С-с… Стараюсь. — Ладно. Гуляй до вторника. И приходи на перевязку снова. Следующего позови!       У двери Снурре, которого поддерживал Линд, выпрямился. Потер лицо, выдохнул. И уже сам шагнул в холл, где его ждала Фил, стискивающая руку юксенка. — Стрём сказал, все хорошо заживает, — бодро доложил Снурре. Фил скептически хмыкнула. Юхан сочувственно погладил его по руке, поймал ладонь. — То-то на тебе лица нет. Ладно. Поехали скорее домой. Новое что-нибудь прописал? — Нет. Сказал снова во вторник на перевязку придти.       Линд отстал от них на несколько шагов. Вытащил фотоаппарат, и снял, как они втроем, держась за руки, идут по больничному коридору. Всю дорогу обратно Юхан сидел на удивление тихо, и руку Снурре не отпускал.       Субботнего выпуска Вестерботтен-курьер в Иварсбоде ждали с трепетом. С раннего утра к господину Андерссону потянулась вереница ребятишек за мелкими покупками и газетой. Счастливые подписчики наслаждались своим преимуществом. Форсберг пил утренний кофе на кухне, как обычно. Газета лежала на столе неразвернутой. Сестра, пожилая вдова, поставила перед ним тарелку с кашей. — Я же просил яичницу. — Лукас разрешил тебе яйца два раза в неделю. Завтра будет яичница. — Докторские штучки…       Форсберг покорно принялся за кашу. Сестра некоторое время молча сидела за столом напротив, сверля его взглядом, потом, наконец, кивнула на газету. — Что пишут? — спросила она. — Я еще не смотрел. Форсберг неспеша расправился со своей порцией. Отпил кофе. Его сестра сидела все в той же позе. Он подвинул к ней газету. — Хочешь, читай. Только оставь мне кроссворд. — Оскар. — Мне все равно, что они там пишут, Магда. Полностью и абсолютно все равно. — Ты горделивый дурак, ты знаешь об этом, Оскар?! — Не припомню, чтобы ты позволяла мне об этом забыть хоть на один день. — Ошибаешься. Когда ты лежал в больнице, я тебе об этом не напоминала. — О-о. Это ты ошибаешься! В больнице ты напоминала мне об этом дважды в день.       Магда развернула газету, быстро пробежала глазами несколько страниц. Дошла до предпоследней. — Ох! И вправду, написали… Она погрузилась в чтение. Форсберг сопя допил кофе, поднялся со своего места и пошел одеваться. — Я ухожу, Магда, — крикнул он, стоя у двери. — Тебя очень хвалят, — сестра вышла проводить его в прихожую, поправила воротник, стряхнула пылинку с лацкана. — И вообще. Почитай, — она вручила ему свернутую газету. — На пятой странице, Оссе. Я обвела.       Форсберг поцеловал ее в лоб и пошел на службу. Честно говоря, от души-то отлегло.       У дежурного поста столпилась половина участка, включая сменившихся с дежурства. Читали газету, конечно же. — Смотри, это про тебя вообще, Окессон! — Чего сразу про меня-то, тут не сказано, про кого! Может, и про тебя! — Не, это точно про тебя! — Я смотрю, тут у кого-то дел нет! — прорычал Форсберг. — Много свободного времени?! Ты за ночь не устал, Окессон?! Значит, плохо службу нес! — Устал, коммандер Форсберг. Простите, коммандер Форсберг. — Устал, так домой иди! А ну, по местам! Через пять минут летучка у меня. — Форсберг прошел в свой кабинет.       Раздевшись, он не удержался и пробежал заметку глазами. Хм, и впрямь. Что касаемо его и участка Иварсбод, все вполне… Доброжелательно. «Герои и изгои», ну надо же…       Сандберг разворачивал субботний Курьер, запершись дома у себя в кабинете. На второй странице он даже не выдержал, подошел к секретеру, достал бутылку и, несмотря на ранний час, налил себе на два пальца виски. Морщась, выпил, выдохнул и вернулся к столу. Дошел, наконец, и до подвала пятой страницы. Ну… Не все так плохо. Проклятый снифф, конечно, таки фигурировал, и Поллсон упоминался, но… Не все так плохо. Однако, «продолжение следует».       Жена уже не в первый раз постучала в дверь. — Ты завтракать идешь?! — снова спросила она. — Дети есть хотят. — Сколько можно стоять у меня над душой?! — заорал Сандберг, распахивая дверь, — что тебе не ясно, курица, не отвечаю, так не лезь, занят! Не могут отца подождать! — Что, что они там написали? — жена просочилась мимо него в кабинет, ухватила разложенную на столе газету, — все плохо, да? — Почему же «все плохо»?! — Сандберг подошел и налил себе еще на два пальца, сделал глоток, — совсем даже неплохо. С чего ты вообще решила, что должно быть плохо…       Зазвонил телефон. Сандберг замер. Это могло быть начальство или матушка, и он с уверенностью не мог сказать, какого звонка боится больше. — Вон! — рявкнул он на жену и поднял трубку.       Фру Линдберг читала газету неспеша. Она внимательно проглядела все обычно интересовавшие ее рубрики. Фру Ханссон, суетившаяся у плиты, постоянно на нее оглядывалась. — Острое перо, — заметила фру Линдберг, дойдя до пятой страницы, и сдержанно улыбнулась. — Все очень узнаваемы. Интересно, что будет в следующем выпуске. Возьмите, фру Ханссон, вы уже просто извелись от любопытства, — она протянула ей газету. — Садитесь и читайте, посуда подождет.       Фру Линдберг пошла включить телефон. Наверняка уже многие пытаются ей дозвониться. — Надо сходить за газетой, — не выдержала Фил утром первой. Линд не соврал и привез таки из города колбасы, правда, не ливерной, а чайной, и теперь они вчетвером ели яичницу с колбасой. Снурре Фил отнесла завтрак наверх, в постель.       Юхан смаковал жареную колбасу, жмурясь от счастья. Он этот несчастный кусок уже и обнюхал, и облизал, и теперь понемногу откусывал, заедая хлебом. — Можно я схожу за газетой? — вызвался он, отвлекаясь от своего гастрономического романа. — Нет. Ты не знаешь, где магазин, — сказала Фил. — Найду, — пожал плечами юксеныш, и откусил еще один маленький кусочек. — Не смей вообще выходить за забор! Юхан поднял голову, смерил ее взглядом, и вернулся к колбасе. — Можем сходить с тобой вместе, — предложила Муми-мама, возвращаясь с заново наполненным кофейником к столу, — кому еще подлить? — А он от вас не убежит? — с сомнением спросила Фил. Юхан фыркнул. — Юхан, ты же знаешь, где лучше, правда? — предположил Линд. — С какой стати тебе сбегать, чтобы оказаться снова у тетки, или, того хуже, на передержке в детской комнате полиции, в то время как тут дают такие завтраки? — Вы меня не найдете. — Снурре тебя уже два раза нашел, — фыркнула Фил. — Это потому что я сам захотел! — Может, хватит его заставлять за тобой бегать?! Он и так уже встать не может, лежит с температурой, весь замученный! Я пойду вызову Эклунда! — Филифьонка вскочила из-за стола, и взлетела по лестнице наверх. — Чего она такая пугливая? — пожал плечами Юхан. — Кто такой Эклунд? — Это наш врач, — пояснила Муми-мама, — доедай колбасу, и пойдем, правда, купим газету, мне тоже интересно, что получилось. — У меня есть с собой черновик, если хотите, фру Янссон. — Хочу все-таки увидеть окончательный вариант в газете, это как-то немного волнующе, Вилле, когда о тебе пишет настоящая городская газета! — Тогда, пока вы будете ходить, я уберу со стола и подремлю в саду. — О небо, Вилле, оставьте все как есть. Фил сказала мне, что вы договорились насчет комнаты, так что, пожалуйста, не беспокойтесь… — Нет-нет. Ни в коем случае не хочу, чтобы мы здесь играли в хозяев и прислугу. К тому же, деньги, которые согласились взять Фил и Снурре, с трудом покроют элементарные расходы на еду и коммуналку. Так что в ведении хозяйства я должен участвовать наравне с другими. Кстати, если вы собираетесь покупать не только газету, то давайте я схожу с вами, отнесу сумку… — Нет, вы вчера привезли кучу еды, так что нам и впрямь нужна только газета. Ну и, может быть, еще одна бутылка молока… — А колбаса? — задушевно спросил Юхан. — Милый, но колбаса — это не еда на каждый день. Сегодня повезло, а завтра — уже нет. Юхан вздохнул, и отправил в рот последний кусочек. — Ну ладно, — он соскочил со стула. — И на том спасибо.       Муми-мама ушла за своей сумкой, и тут зазвонил телефон. — Дом на Еловой, — ответил Линд. — Нет, это не он. Фелисию? Сейчас попробую позвать. Он поднялся, постучался в спальню, а потом и заглянул.       Снусмумрик лежал в постели, опершись на подушки, Фил пристроилась с краю, приобняв, и, ероша ему волосы, уговаривала доесть кашу. — Фелис, тебя к телефону кузина Нэлли. — Нэлли?! О, тысячу лет не разговаривали! Ох! Нэлли… Почему сейчас! — Фил, иди. — Ты доешь? — Доем. — Честно?! Вилле, проследите, чтобы доел! — Фил, ты помнишь Хольма, ну конечно, помнишь, — зачастила Нэлли, — прости, дорогая, я не спросила, как у тебя дела, но я сейчас, о боже, тут такое, кстати, а что за мужчина подошел к телефону, приятный голос, понимаешь, я сейчас в больнице… — Что с тобой случилось?! — Со мной все в порядке, милая, но тут ужасные дела, я в больнице, если ты помнишь Эббу, нет, ты не помнишь Эббу, но Снурре наверняка помнит, ну, в общем, эта одна из моих сироток, она беременна, ей некуда деваться, я ее приютила у себя, и тут у нее чуть не случился выкидыш, то есть, конечно, уже не выкидыш, а это называется преждевременные роды, но на таком сроке все равно нельзя родить здорового ребенка, в общем, а тут еще у Хольма нервный срыв, потому что его бросила очередная девушка, сколько их уже было, но он каждый раз очень тяжело переносит, и я же не могу разорваться, в общем, я его посадила на поезд и отправила к вам. Пусть немного поживет в деревне, в тиши, и придет в себя. Встреть его с поезда, пожалуйста. Он заплатит за постой. Возьми с него деньги обязательно! Спасибо! Поезд придет что-то около полудня. Или чуть позже. — Нэлли! Ты могла бы хотя бы спросить! Снурре сам болен, и… — О боже, Фил, ну вам же нужны деньги, ты же без работы, а Хольм в средствах совсем не стеснен. Вы поможете друг другу, извини, тут меня зовут…       Фил осталась стоять с телефонной трубкой в руках. Вот так-то вот. А все потому, что ты не позвонила Нэлли раньше и не рассказала, что у нас тут творится! Господи, теперь еще приедет этот Хольм с разбитым сердцем, наверняка капризный, как сам черт. Ладно, будем надеяться, что он увидит Юхана и категорически откажется оставаться даже на день. Хоть тут этот бесенок поможет. — Фил, что-то случилось? На тебе лица нет, — встревожилась Муми-мама. — Да, нечто ужасное. Нэлли, моя кузина, ну вы ее знаете, послала к нам режиссера Хольма. Лечить разбитое сердце деревенским воздухом. — Очень некстати. — И он уже едет. Его надо забрать с поезда. В полдень! Я только надеюсь, что он увидит, что у нас творится, и срочно засобирается обратно. Муми-мама вздохнула. — Шансы есть. — Не знаю, как сказать Снурре. — Как есть, наверное?       У ворот загудела машина. Фил вздрогнула. Муми-мама пошла и открыла парадную дверь. — О, это Муми-тролль! — радостно воскликнула она, и побежала за ключом от ворот. Из машины уже выбиралась празднично одетая фру Нора Муми. — Мам, ворота не открывай, я не буду заезжать, мы собирались в город, — сказал Муми-тролль, глуша двигатель и тоже выходя из машины. — Посидишь с Мумиком до завтра, да?! Мы в город! — воскликнула радостная Нора. — Вот, здесь вещи, я положила две пижамки на всякий случай, но лучше все-таки надеть на ночь памперс…       Юхан выглянул из кухонной двери и подозрительно оглядел пришельцев. На службу опеки они были не похожи, и он успокоился, и вернулся обратно, искать колбасу дальше. — Что там происходит? — спросил Снурре, отодвигая пустую тарелку из-под каши. — Очередное светопреставление, Снурре. Приехали Муми-тролли, оставляют Муми-сына. На нас надвигается неотвратимая беда — Нэлли прислала сюда режиссера Хольма, ну ты помнишь этого эстета в водолазке, пожить, и он уже в поезде, в общем… — Фил рухнула на стул. — Давай сбежим в лес. Пусть они тут без нас живут как хотят, в нашем доме! Выроем землянку, залезем туда, и впадем в спячку. — Еще Нюберги, ты помнишь? В гости на выходных.       Фил застонала. — Вот теперь ты меня наконец понимаешь, — удовлетворенно сказал Снусмумрик. — Вот примерно так я себя чувствую постоянно. Иди сюда ко мне… — Что нам делать?! Тебе надо хотя бы на выходных отлежаться… — Не в этой жизни, Фил… — Снусмумрик прижал ее к себе, запустил пальцы в волосы, провел по шее, — не в этой жизни… Соберем всех и повезем на море, вот что. Сегодня погода хорошая должна быть. Если Нюберги припрутся, возьмем и их. — А чем накормить?.. — Купим хлеба и сосисок. Вилле денег дал. Можно еще картоху взять, запечь на углях под вечер. Все как-нибудь утрясется… — А этот Хольм?! — Ничего, полежит на песочке в сторонке. Может, к вечеру уже домой засобирается. — Тогда нам срочно надо найти кого-то еще с машиной. — Йосефа? — Или лучше Берга? — А вдруг Юхан сбежит?! — Ну тут хотя бы Форсберг своих орлов поднимет по тревоге, не все же мне бегать… — Поди его найди… — Не бойся, пока он всю колбасу не съест, не уйдет. — А где она, кстати? Я ее не прятала… — Линд ее сюда принес. В тумбочке.       Пока взрослые носились, как укушенные, дети оказались предоставлены сами себе. Юхан, прищурясь, долго рассматривал Муми-сына, чисто отмытого, беленького, пушистенького, в голубых штанах на подтяжках и в панамке с корабликом. Мумик смотрел на него, широко распахнув обрамленные длинными светлыми ресницами голубые глаза. — Ладно, — вздохнул Юхан. — Пойдем, покажу тебе, где они прячут варенье. — А где Юхан? — спохватился Снусмумрик ближе к полудню, вынося на крыльцо очередную пляжную сумку, собранную Муми-мамой. — Они там играют с Мумиком в саду. — М-м. Ты не боишься за Мумика? — Юхан его очень хорошо опекает. Снусмумрик все же пошел взглянуть на них, и некоторое время наблюдал, как Юхан учит Муми-сына плеваться из трубочки недозревшей рябиной. Хмыкнул, и пошел обратно в дом.       Кажется, еще один Муми-тролль попался.       Йосеф приехал не один, а со старшей сестрой. Одеты они были чрезвычайно прилично и скромно, словно и не на пляж собирались. — Мы сказали, — сверкая глазами, сообщила фрёкен Бенгтссон, стягивая перчатки и снимая шляпку с вуалью, — что идем на приходское собрание. — Без сестры меня не отпустили, — мрачно сообщил Йосеф. — Боятся, что ты сгинешь в пучине порока? Ты и сестру решился ввергнуть прямо в адский котел разврата? — хмыкнул Снусмумрик. — Положи к себе в машину вот ту сумку с картошкой и набери, пожалуйста, дров из сарая, только не очень много. Из плавника угли так себе нагорают, а мы картошку хотим печь. Не боитесь погубить свою душу, фрёкен? — Нет, но меня так и тянет попробовать! Вы и есть тот самый дьявол во плоти, явившийся искушать жителей Иварсбода? — И Норфьярдена, фрёкен. Мои щупальца простираются далеко. Йоссе, сейчас приедет Фил с Хольмом, возьмем его с собой, а Нюберги будут уже там ждать, на берегу. — А Янссоны? — В город поперлись, дураки. В кино им, видишь ли, захотелось. Чего они там не видели, то ли дело обуглившиеся сосиски и солнечные ожоги…       Из кустов раздался дикий, леденящий душу, вопль. — Не пугайтесь, фрёкен, это милые детки играют в индейцев. Мне уже попали в глаз рябиной, — вздохнул Снусмумрик.       День уже клонился к вечеру, тени стали длиннее, с моря начал задувать ветерок. — А хорошая все-таки была идея с пляжем, — вздохнула Фил, выжимая волосы. — Может, снимешь рубашку все-таки? — Не-а, — ответил Снусмумрик. Он сидел, обхватив колени, и смотрел вдаль. Линд с Йосефом суетились с картошкой, Юхан крутился рядом, пытаясь украсть сосиску из уже уложенных между решетками для жарки, Мумик купался с бабушкой, фрёкен Бенгтссон играла в бадминтон с фру Нюберг, дети Нюбергов мирно собирали ракушки, Хольм спал в одиночестве за пригорком… — Главное, придумать для всех занятие, тогда можно побыть одному. — Хочешь, я тоже пойду погуляю?.. — Давай вместе, — Снусмумрик, немного замешкавшись, поднялся. — Тебе бы полежать, наверное. — Да нет. Вроде нормально всё… — У тебя всегда «всё нормально». — Нет, правда. Надо было раньше на море сходить. Болячка моя как-то отмокла, отполоскалась, подсохла и даже болеть меньше стала. — Тогда пойдем, еще поплаваем? Ты в воде-то почти не был! — А ты только вылезла! — Мне никогда много не бывает. — Точно? А нос уже синий? — Врешь! Фил провела ему по плечам, потянулась расстегнуть пуговицу. — Сними рубаху, ну же. — Да не надо, Фил… Как-то… — Пусть солнце тебя хоть немного оближет, — она расстегнула следующую пуговицу. — Мне как-то неудобно. — Почему? Почему ты себя стесняешься? Брось, никто не смотрит… Все своим заняты. Кому вообще какое дело? Ты что, и плавать в ней будешь опять? Уже к вечеру идет, не высохнет. Все, снимай, — Фил сама спустила рубаху с его плеч. Снусмумрик поежился. — Пойдем в воду быстрее. — Какая ты легкая в воде, — он обнял ее за талию, приподнял. Фил обхватила его руками за шею. — Даже я могу тебя носить на руках. — Так можно и ходить разучиться, если все время на руках носить. — она потерлась о его щеку носом, прижалась. — Тебе вообще надо летать, не касаясь грешной земли… Летишь вся такая в морской пене и играешь на флейте… — Ой, ну да… — В одной только морской пене… получу первую зарплату, купим тебе купальник новый. Этот плотный какой-то слишком… да он вообще шерстяной! Мамин еще, что ли?! — Куда ты там руку суешь… Увидят же… — Сама говоришь, никто не смотрит, все своими делами заняты. Дурацкий купальник какой, даже руку не просунуть, — он спустил одну лямку у нее с плеча. — Ох, Снурре… Ну полно же народа кругом… — Сама меня в воду потащила. — Я тебя звала купаться. — Ну, мы в воде… Все, что в воде — это купание… — Я смотрю, ты ожил. — Местами. — Картошка готова! — крикнул Йосеф. — Ну вот так всегда. — вздохнул Снурре. — Пойдем.       На берегу сидели долго, благо, пляж оставался полупустым, даже Муми-тролли успели вернуться из Умео, Нора Снорк осталась у костра, рассказывать про увиденный фильм, а сам Муми-тролль первым делом побежал купаться. Подтянулся заспанный и обгоревший одним боком на солнце Хольм, и разговор свернул на кино. Дети уже спали одним клубком на коврике, накрытые всеми сухими полотенцами, мирно похрапывал в сторонке Йосеф…             Оливия Нюберг неожиданно горячо и смело спорила с Хольмом, и муж все никак не мог ее утащить домой. Наконец, Нюберги и Янссоны уехали, и из детей остался один Юхан. — Своего не планируете? — поинтересовался Йосеф, отнесший спящего юксеныша на руках в машину Фил. — А то вы с ним хорошо смотритесь. — Да боже упаси, — ответил Снурре, накрывая Юхана полотенцем и запирая машину. — То есть я, конечно, в принципе, может, и не против, но сейчас, Йоссе, это нас добьет. — Ну а когда уже будет купание голышом, а? — толкнула вернувшегося Йоссе в бок сестра. — Где обещанный разврат, я не понимаю? Из-за чего я загубила бессмертную душу, за полусырую картошку с сосиской? Йосеф хмыкнул. — Я же вам всем тысячу раз говорил. — Ох, Йоссе, до чего же скучна и банальна жизнь… И это называется, богема Иварсбода. — Ну, каков поселок, такова и богема. — Кажется, я до конца жизни теперь не избавлюсь от песка в волосах, — сообщил за воскресным завтраком Хольм. — Напор горячей воды в душе совершенно неудовлетворительный. — А ты себя им не удовлетворяй, — огрызнулся Снурре, снимая с плиты сковороду с яичницей, — И так всю горячую воду вылил. — Мнение о том, что волосы с нами на всю жизнь, вообще в корне ошибочное, — отозвался Линд. — Юхан, если ты считаешь, что никто не видит, как ты воруешь сахар из сахарницы, то это не так. Положи на место. — Когда родители этого, гм, чудесного ребенка должны выписаться из больницы? — уточнил Хольм. — Если б мы знали, — отозвалась Фил, и истошно зевнула. Юхан оскалился, но сахар обратно положил. — Еще оладьи жарить? — поинтересовался Снурре от плиты. — Валяй, — кивнул Линд. Фил, воровато оглядевшись, налила себе полчашки кофе. — Тебе нельзя, — среагировал Снурре, и отнял у нее чашку. — Отвыкай! Вон молоко, пей. — Как ты увидел?! — Я все вижу. — Он забрал со стола сахарницу. — Оладьи сгорят сейчас, переворачивай! — В молоке пенки, — сообщил Хольм. — Это значит, что оно наверняка кипяченое, — Снурре вздохнул и выложил в тарелку горячие оладьи. — Вы уже завтракаете, какие ранние пташки — на кухню спустилась Муми-мама. — Прости, что не стали тебя ждать, — отозвался Снурре. — Там горячей воды пока нет. Греется. Посуду мыть тоже нечем. Хольм приподнялся из-за стола, приветствуя Муми-маму. — Вы меня, наверное не помните, фру Янссон, но когда-то мы с вашей семьей во время наводнения… — Конечно, я тебя помню, дорогой! И очень рада, что ты снова здесь. — Ну хоть кто-то мне рад, — желчно заметил Хольм. Снурре налил Муми-маме кофе. — Дорогие мои, а кто-нибудь все-таки купил вчера газету? Я так и не прочитала вашу статью, Вилле.       Оказалось, что купить этот выпуск в Иварсбоде уже невозможно. — Ну что, едем в Норф? — тяжело вздохнула Фил. Муми-мама задумалась. — Да! Да! Да! — крутился на заднем сидении Юхан. — Поехали, только быстро чтобы! — Нет. Мы подписаны на «Курьер». Заедем в Муми-дол, это ближе. К тому же, я все равно хотела посмотреть сменную одежду Юхану среди того, что у меня осталось от детей… Да и вообще можно было бы кое-что собрать из вещей для Нильссонов. — Хорошо, — кивнула Фил. — Только ненадолго, ладно, а то Снурре там остался один на один с Хольмом, и огородом, и кладовку надо убирать, и обед готовить, и стирка… Он один не справится, и вообще плохо себя чувствует, надо бы дать ему сегодня хотя бы немного полежать… — С ним Вилле и Хольм, они наверняка помогут. — На Хольма рассчитывать, по-моему, вообще нельзя. От него могут быть только проблемы. А Вилле надо работать. Он наверняка сегодня постарается еще с кем-нибудь переговорить. — Ты слишком строга, Фил, Хольм хороший мальчик, я его помню. — Так в Норфьярден не поедем? — расстроено протянул Юхан. — Нет, милый, мы едем в гости к Муми-сыну. — А-а. Ну ладно. — Там нас наверняка угостят бутербродами. Возможно даже с колбасой. Или ветчиной. Юхан поймал взгляд Муми-мамы в зеркале заднего вида. — А не врешь? — серьезно спросил он. — Мам. Может быть, все-таки вернешься наконец? Хватит нас наказывать. Тем более, мы даже не понимаем, за что. — Муми-тролль! Родной мой, почему ты решил, что я вас наказываю! — всплеснула руками Муми-мама. — А разве нет? — насупился Муми-тролль. Он поставил сумку с детскими вещами в багажник. — Нам без тебя плохо. Очень. Нора жутко скучает, а я… Я как в пустой дом возвращаюсь каждый вечер. Ты так долго спала, а потом почти сразу уехала… Я давно так не тосковал. — Муми-тролль. Милый мой, родной. Но вы же с Норой семья. Именно ты, Нора и Мумик. Вам надо научиться жить… семьей. — Мама. Ты моя семья. И Мумик, и Нора. Мы четверо. — Вы трое, Муми-тролль. — Почему ты так говоришь?! — Вспомни, Муми-тролль. Вспомни нашу семью. Нас было трое. И вас должно быть трое. — Мама… Ты плохо себя чувствуешь? Тебя что-то беспокоит?! Поедем в Умео, в университетскую клинику, в Столицу! — Нет, Муми-тролль. Я чувствую только старость. От нее нет лекарств. — Мама… — Муми-тролль прижался к ней. — Возвращайся скорее. Пора заканчивать твои каникулы. — В любом случае, Муми-тролль, кажется, Нора снова научилась готовить. — Это только кажется, — фыркнул Муми-тролль. — Но я передам, что обед тебе действительно понравился. — Спасибо, что дали еды с собой. — Если что-то еще нужно, говори, мам. Я куплю. — Только кофе, Муми-тролль, его пью я одна.       Вернулись уже во второй половине дня, когда Фил стала изрядно нервничать. На веревках во дворе сушилось белье, Снурре поливал огород из шланга. Хольм лежал в шезлонге, и выражал обеспокоенность тем, что обед запаздывает. — Суп на плите, — сказал Снусмумрик, не оборачиваясь, — ставьте картошку, я там почистил, и надо бы поесть уже. Муми-мама вздохнула. Поливать огород среди дня, а тем более, холодной водой, было не самой хорошей идеей. Но что уж теперь. — Снурре, у тебя все штаны мокрые, — охнула Фил, — иди, переоденься! — Я уже почти закончил. — Оставь, милый, остальное лучше полить теплой водой, — сказала Муми-мама. — Иди, и правда, переоденься, мы привезли кое-что из Муми-дола к обеду, картошку можно оставить к вечеру. Сейчас будем есть. Вилле здесь? — Нет, куда-то усвистал, — Снусмумрик опустил шланг. — Выходит, я зря старался? — Нет конечно! Сделаем американский картофельный салат на ужин.       Тут задремавший было в машине Юхан проснулся, вылез на волю, сунулся под струю из шланга, и жизнь снова закипела. После второго за день обеда юксеныша все-таки сморило. — Небо, пошли скорейшее выздоровление инструктору Нильссону и всей его семье, — взмолилась Фил, — иначе я этого не выдержу. — Крепись, Фил. Сейчас поспим, и я Юхана все-таки заставлю вместе со мной кладовку разбирать, — сказал Снурре. — Тебе бы самому отдохнуть. Давай температуру измерим? — Вечером, перед сном. — Стрём сказал два раза в день мерить. — Да что это меняет… — Фелис, — в дверь спальни постучался Хольм, — не хочу нарушать ваш тет-а-тет, но мне все-таки необходимо чистое полотенце. — Да, сейчас, — отозвалась Фил, села и накинула халат. — Напомни мне, сколько он нам платит? — сквозь зубы спросил Снурре. — И почему мы на это согласились? — Нас просила Нэлли, Хольм откликнулся, когда помощь была нужна нам, а теперь помощь нужна ему, у нас нет денег, а у меня работы. Полно веских причин, Снурре. Ты зря злишься. — Фил, выдав Хольму полотенце, вернулась и села на кровать. — Ну что ты. — Знаешь, в любом случае, помощь ему не должна заключаться в том, что мы будем позволять себя мучить. — Снусмумрик лежал лицом вниз на кровати, подмяв под себя подушку. — Меня он не мучает. — А что это было только что?! — Обычная просьба, Снурре. Почему ты так бесишься? — Он мог попросить полотенце чуть раньше. Или чуть позже. И вообще, нахрена ему еще одно полотенце, в ванной их дополна?! — Ему нужно было свое, чистое. И это просто случайность. — Ну ладно. Раз ты так считаешь, пусть будет. — Ты просто очень устал, Снурре, — Фил легла рядом, погладила его по голове, — столько всего происходит, уже просто сил нет. И это у меня, а я с краешка стою, а ты в самой гуще… На тебя валятся удары один за другим, ты уже просто подняться не успеваешь, и все новое, новое… Ничего, милый, скоро сдашь экзамен, и пока будешь оформляться в ДРСУ, хоть немного выдохнешь, поспишь, успокоишься, — Фил прижалась к нему всем телом, — ничего, мой хороший, еще неделя, даже меньше, в четверг экзамен, какие-то четыре дня… — О. Да. Точно. Фил! Постричься же велели. И на экзамене быть в костюме. — А-а, Снурре, почему ты сразу не сказал! Надо же тебе тогда брюки покупать! Как хорошо, что Хольм деньги отдал! И пиджак тоже никуда не годится, надо покупать вообще костюм новый, завтра едем в Умео! — Вот еще, Фил! Ты с ума сошла, какой, к черту, костюм, на один раз, на этот сраный экзамен, и брюки я покупать не буду! Пойду в сером! Почистить, и все… — А галстук? Галстук нужен? — Не надену его ни за что. Ну или свяжи мне, как у папаши Валлина… Деревенский такой… — И ботинки. Тебе нужны нормальные летние ботинки. — Фил! Ботинки у меня вообще отличные. — Ну конечно!       Костюм одолжили у Тофта. Давать его он не хотел ужасно, но отказать Муми-маме, конечно же, не смог, и вечером в понедельник явился с ним на Еловую. — Тофт, почему ты его так редко носишь, отличный костюм! И на тебе, Снурре, тоже очень хорошо сидит, — сказала Муми-мама удовлетворенно.       Снусмумрик посмотрел на себя в зеркало. Нет, при всем отвращении к такой форме одежде, как треклятый костюм, нельзя не отметить, что сидит и впрямь неплохо. Даже как-то… Он улыбнулся. — Только попробуй испоганить, — сказал Тофт, с отвращением глядя на его довольную рожу. — Если что, оплачу химчистку, — пообещал юксаре. — Никаких «если что»! В химчистку по-любому отдадите. Еще не хватало мне в провонявшем юксаре костюме ходить. — Да ладно тебе, само выветрится… — вздохнул Снурре. — Тофт! — воскликнула Муми-мама в негодовании. Тофт покраснел. — Извинись, — велела она.       Все замерли. Никто и никогда еще не видел Муми-маму настолько возмущенной. Почему-то неловко стало всем. — Да ладно, — сказал Снурре. — Проехали. — Нет, — покачала головой Муми-мама. Тофт смотрел куда-то в угол. Он прочистил горло. — Простите пожалуйста, — наконец, сказал он сухо. — Нет, Тофт. — Муми-мама подошла к нему, положила руки на плечи. Заставила посмотреть себе в глаза. — Ты сейчас сказал очень плохую вещь. По-настоящему жестокую и отвратительную. Подумай сам. Во-первых, это неправда. Во-вторых, это намеренное унижение. В-третьих, на самом деле ты так не думаешь. И сказал, потому что хотел причинить боль. Тебе удалось, и мне заодно тоже. Мне было очень, очень неприятно такое услышать. И увидеть, как один мой ребенок походя унижает другого. Тофт. Пожалуйста. Найди в себе силы извиниться по-настоящему. Я знаю, у тебя есть какая-то причина для злости. Если она в тебе, давай попробуем как-нибудь разобраться. Если она между вами… я тоже готова вникнуть. Может быть, удастся это преодолеть. — Нет… никакой особой причины. — Тофт отвел глаза. — Я… простите, случайно вырвалось, это все служба, просто… Я не хотел. — Тофт. Нет. — Да не надо его заставлять, — сказал Снусмумрик, снимая пиджак. — Обычное дело. Так принято. Да и… мне не привыкать, а Тофт нормальный парень, я знаю. Два раза за Юханом ездил, в ночь, без вопросов, так что… не надо. Слова это слова, а на деле… В общем, оно того не стоит.       Тофт снова сглотнул. — Что-то у него есть ко мне такое, — продолжил Снурре, — не знаю, правда, в чем дело, может, скажет когда-нибудь. Но честно, Тофт, я никогда тебе плохого не желал, а если и сделал, то по недомыслию. Правда. Так что не злись ты так на меня.       Тофт покраснел еще сильнее. — Благородного из себя строишь? — прошептал он. — Да блин! — воскликнул Снурре. Муми-мама обняла Тофта, прижала к себе. Погладила его по голове. — Спасибо, Снурре, — сказала она. — Он поймет. И ты не расстраивайся, хорошо? В тебе нет ничего… отвратительного. — Есть, Муми-мама, — вздохнул Снусмумрик. — Есть, и хотелось бы, чтобы не было, но есть, правда… наверное, как во всех, ну, может, только чуток больше… — Не выдумывай, пожалуйста. — Пойду, переоденусь. — Муми-мама права, — Фил пошла вслед за ним, взяла пиджак, повесила на вешалку вместе с брюками. — Какое право он имеет вот так вот, походя… — Да брось ты, Фил, — устало сказал Снусмумрик, и посмотрел ей в глаза. — Я поганый юксаре. Смирись. Еще не один раз такое услышишь. Вот так вот тебя угораздило замуж выйти. И самое страшное, Фил, знаешь? Они правы. Не на сто процентов, но правы. Есть за что. И даже Тофт вот сейчас был отчасти прав. Потому что костюм действительно провоняет. Не до химчистки, наверное, хотя хрен с ним, отдадим… — Пре-кра-ти. — Фил подошла к нему, взяла его лицо в руки. — Прекрати. Перестань. Перестань искать в себе то, чем тебя попрекают! Потому что, да, в этих мерзостях есть десять, нет, один процент правды, но он во всех есть, понимаешь, люди берут что-то, и преувеличивают, искажают, заостряют, заставляют признать, ты огрызаешься, сопротивляешься, а потом смиряешься и начинаешь делать так, потому что ну какая разница, всё равно оправдаться не выйдет… Небо, Снурре, ну подумай сам, ведь это глупо, и мерзко, и жестоко, вот ты все время говоришь «я бродяга с тремя классами», но почему так, потому что, когда ты убежал в девять лет из дома, тебя не искали, не нашли, и никто не додумался взять мальчишку за руку и спросить, кто ты, и откуда, и не хочешь ли домой, и дома тоже, почему было не спросить тебя, почему ты убегаешь, от чего тебе плохо, давай поможем, и в школе, что у тебя не получается, давай исправим, ты же не дурак, твои три класса — это не вина, это беда, и то, что ты… Что ты нормально жил только пару лет у Муми-троллей, в безопасности и сытости, среди тех, кто к тебе нормально относится, и тебе даже этих крох хватило, чтобы не ожесточиться до конца, не пропасть… Я так люблю в тебе вот это все, что есть внутри, эту музыку, и доброту, и щедрость, и то, каким ты веселым бываешь, и благодарным, и храбрым, и нежным… А вот то, что сверху, когда ты ноешь, говоришь гадости, бываешь равнодушным до жестокости, эгоистичным… Да даже и пусть не сверху… Пусть это в тебе перемешано. Но это в каждом перемешано. Ты не хуже других. Слышишь?! Он обнял ее и замер так. — Я никак не могу понять, — прошептал он, — ты действительно что-то во мне разглядела, чего никто больше, даже я сам, не видит, или просто хочешь так видеть… — Это от тебя зависит. Как ты поступишь, так и будет, — прошептала в ответ она. — Ты веришь, что я смогу выбрать? — Да. Муми-мама постучала в дверь их спальни. — Тофт ушел домой, можно спускаться. Он просил передать, что ему трудно будет самому извиниться, но он сожалеет. — Муми-мама, — Снусмумрик в одной рубашке распахнул дверь ей навстречу, — ты способна не то что Тофта, а самого сатану довести до слезного раскаяния! Пойдемте, поужинаем, что ли?! — Конечно, дорогой. Только, пожалуйста, надень какие-нибудь штаны.