Сумеречная королева

      Ночная столица Канады была полна волшебства и контрастов. Город, утопающий в свете, казался живым, дышащим существом, которое не останавливается ни на мгновение. Огромные высотные здания, сверкающие огнями окон, словно гигантские зеркала, отражающие всё происходящее в мире. Улицы были залиты мягким светом уличных фонарей, а в воздухе витала тихая суета ночных прохожих. Всё было в движении, но в то же время спокойно. Это был город, который никогда не спит.              На крыше одного из самых высоких зданий стояли двое. Высокая фигура наставницы, облачённая в бирюзовое платье с белым развивающимся плащом, и маленькая фигурка её ученицы в похожем костюме, наблюдающие за миром с высоты.       Афина была спокойна, её взгляд был сосредоточенным и проницательным. В её глазах отражался весь её опыт, всё, что она пережила, но, несмотря на все её достижения, в её позе чувствовалась лёгкая усталость — от ответственности, от неизбежности времени. Она чувствовала, как ночь окутывает город, как этот момент позволяет ей ощутить свою истинную силу и слабость одновременно. Немезида, совсем ещё девочка, стояла рядом с ней, широко раскрыв глаза и жадно впитывая каждое мгновение. Её взгляд был полон восхищения и любопытства, но также и того, что не всегда бывает у детей, — чувства, что она уже осознаёт свою роль в этом огромном мире. Лёгкий ветерок развевал её короткие волосы, и в этом простом жесте была вся её наивная, но сильная мечта стать такой же, как наставница, покорить этот город и этот мир. — Ямико, — подозвала к себе ученицу героиня. — Посмотри вниз.       Югурэ послушно подошла к краю крыши, опуская взгляд. Тысячи огней бессонного города освещали районы, наполняя улицы и сердца людей яркими красками. Сегодня юная героиня одержала еще одну победу, и плоды своей борьбы она только что увидела своими глазами. Люди веселились. Разглядеть их лица с такой высоты было трудно, но их души показывали намного больше. Ямико чувствовала их радость, чувство защищенности, благодарности. Кому-то даже удавалось разглядеть две женские фигуры, следящие за ними свысока, и помахать рукой, точно зная, что герои видят и чувствуют их поддержку. Сердце забилось сильнее не от высоты, которой девочка до недавнего времени ужасно боялась, а от чего-то до боли приятного. Улыбка расплывается на лице брюнетки, пока руки пытаются поздороваться с незнакомцами в ответ.       Афина молча наблюдает за своей ученицей, с гордостью подмечая, как уверенно она себя стала чувствовать. Она больше не была тем маленьким, трясущимся птенчиком, которого она встретила когда-то, теперь перед ней стоял пусть и юный, но гордый орел, смело парящий над землей. Перед ней стоял герой, который больше не боится расправлять свои крылья, который уверенно ступает на этот сложный путь и который точно не очернит такую профессию, как герой.       Взгляд Николь, когда-то ясный и светлый, полный сил, с каждым днем становился все бледнее, а жизнь в нем угасала с каждой пройденной секундой. Это не мешало ей создавать образ сильнейшего героя страны и каждый день озарять людей своей сверкающей улыбкой после каждой победы. С каждым днем давящее чувство в груди становилось все сильнее, напоминая женщине о ее скором и неизбежном уходе с поста героя. Как бы она ни старалась оттянуть этот момент, бомба внутри нее все отчетливее отсчитывала момент своего взрыва, громким тиканьем действуя Афине на нервы. Было трудно осознавать, что ей придется покинуть этот мир в столь юном возрасте, не сделав и половины того, о чем она мечтала, будучи малышкой, подобно той, что стоит сейчас рядом с ней.       Ямико — последняя радость женщины с момента, как она узнала о своем плачевном состоянии. Она дорожила каждым мгновением рядом с ней. Дорожила этим мягким и восхищенным взглядом, этими задумчивыми морщинками на юном лице, этой неустанной жаждой знаний. Когда-то давно она думала, что всё потеряно, что её жизнь подошла к концу не только в буквальном смысле, но и в смысле чего-то большего — смысла жить.       Но потом появилась она. Девочка, которая напоминала её саму в юности — такая же упрямая, такая же стремящаяся к истине. Но, в отличие от неё, девочка была мягче, светлее. Наставница учила её, формировала её взгляд на мир, передавала свои знания, но с каждым днём понимала: та не станет её копией. Она станет лучше. Станет тем героем, которым хотела быть сама женщина. Путь Немезиды только начался, но девочка лишь слегка уступала своей наставнице. Николь, смотря на свою ученицу, не могла не вспомнить собственную дочь. Ямико была с ней знакома, но подругами они стать не успели. Из того злосчастного отпуска, куда близнецы отправились со своей бабушкой, вернулась только последняя. Николь до сих пор ненавидит себя за то, что не поехала с ними из-за работы, что вообще отпустила так далеко. Только маленькая Югурэ помогала ей справиться с потерей своих детишек.       Иногда, в моменты слабости, когда «болезнь» сковывала тело ледяными цепями боли, наставница смотрела на неё с улыбкой, невидимой в полумраке. Немезида не знала, как мало у них осталось времени. Но, наверное, так было лучше. Пусть запомнит её сильной, непоколебимой. Пусть запомнит её такой, какой она всегда хотела быть. И пускай найдет в себе силы простить наставнице такой эгоистичный поступок, который окажется для нее тяжелой ношей.       Афина осторожно протянула руку и поправила прядь волос у лица ученицы. Та вздрогнула и подняла на неё удивлённый взгляд. — Что-то случилось?       Николь покачала головой, позволяя себе небольшую слабость — погладить её по голове, словно ребёнка. — Всё хорошо, — тихо сказала она. — Просто… я горжусь тобой.       Ямико смутилась, но в её глазах мелькнуло счастье. Героиня улыбнулась. Этот огонь в её душе не угаснет. Он будет гореть и освещать путь её наследнице, даже когда её самой не станет.

***

      Ямико открыла глаза и сразу ощутила, как мир вокруг стал странно размазанный и туманно-покрашенный в белые и серые оттенки. Сердце неистово колотилось, и на секунду ей показалось, что она снова не может дышать. Всё было вяло и мутно, и лишь боль — интенсивная, пронизывающая — отчётливо резала всё вокруг. Каждое движение, даже самое незначительное, отдавалось в её теле, как раскаты грома, заставляя её сжать зубы и закрыть глаза от того, как мучительно больно.       Она попыталась пошевелиться, но ее руки и ноги словно были из свинца, неподвижные и чуждые. Было чувство, будто каждая клетка тела взвыла от того, что внутри нее происходило нечто непоправимое. В ушах пульсировал тяжелый ритм, а в груди терзала боль, которая постепенно перекрывала даже дыхание. Девушка помнила, как все начиналось — слишком сильный всплеск силы на экзамене, когда она решила выложиться на полную, чтобы спасти пострадавших. В ту секунду ей не было страшно, но теперь боль была невыносимой.       Значит, это случилось. Она переусердствовала. Причуда Николь никогда не была с ней мила. Каждое ее использование медленно, но верно приводило ее к смерти. Югурэ ощущала, как внутри нее что-то ломается, как процесс разрушения медленно, но верно затягивает её в черную бездну. Каждая клетка болела, как если бы они все одновременно начали гнить, распадаться, исчезать.       Не было возможности сделать шаг. Она чувствовала, как её тело отказывается сотрудничать. Мышцы ослабли, а кости казались хрупкими и тонкими, как старое стекло, готовое треснуть. Тот первый адреналиновый выброс, который держал её в состоянии бессознательной уверенности, теперь исчез, оставив лишь пустоту и безжалостную боль.       Она хотела что-то сказать, позвать кого-нибудь, но голос застрял в горле. Всё, что она могла сделать, — это глубоко вдохнуть и попытаться совладать с собой. Но в душе было лишь одно чувство — страх. Страх за то, что могло случиться. В моменте Сумеречная Королева даже не подумала о своем состоянии, слепо бросаясь на помощь своим товарищам. Сейчас же, когда сознание полностью успокоилось, девушку накрыло осознание. Она была готова погибнуть в настоящей битве, если бы точно знала, что ее смерть принесет пользу и спасение людям, но это был экзамен, на котором она чуть не убила себя.       В памяти не сохранились все моменты использования чужой способности, что не давало героине полную картину ее состояния, но одно она знала точно — если она продолжит, то умрет намного раньше. Это была особенность причуды Николь, о которой не знал никто, даже сама Ямико не до конца осознавала ее.       Стены были выкрашены в тусклый белый цвет, от которого казалось, что пространство поглощает свет, оставляя лишь холодное отражение. В палату через окно слабо проникал дневной свет, окрашивая всё в серые оттенки, словно даже солнце боялось заглядывать в эту непонятную пустоту. По ту сторону прозрачных дверей можно было услышать мерное бульканье какого-то аппарата, который с механическим регулярным звуком фиксировал состояние, будто напоминание о том, что она всё ещё жива, но с трудом. Где-то далеко раздавались шаги медсестер, но её комната оставалась странно тихой. Даже дыхание казалось слишком громким, слишком очевидным, как если бы всё вокруг старалось не привлекать внимание к её присутствию.       На белоснежной простыне, что поднималась и опускалась от её тяжёлых вдохов, было ощущение холодного и нереального пространства. Всё вокруг было стерильно и аккуратно, но в воздухе витал странный, едва уловимый запах антисептиков и лекарств. Запах, который заставлял её чувствовать себя чуждой в этом месте, как будто она не должна была здесь быть.       Медицинское оборудование — мониторы, капельницы, аппараты для мониторинга её состояния — все эти вещи, когда-то привычные и понятные, теперь казались чуждыми, как будто не в своей тарелке. Длинные провода и трубки соединяли её с аппаратами, расставленные в строгом порядке. Экраны, переливающиеся неярким светом, показывали цифры, которые она не могла понять, и в голове мелькала лишь мысль о том, что она стала частью этой машины, частью чего-то, что должно её поддерживать, а не живым человеком.       Её взгляд скользил по комнате, и всё, что она могла различить, это отблеск света на хромированных поверхностях, белоснежные бинты на её теле, частично скрывающие следы её перегрузки. В уголке стоял стул, а рядом с кроватью на маленьком столике лежал стакан с водой, чей ледяной контур давал ощущение, что он сам был частью этой холодной, неприветливой среды.       Всё было тихо. Слишком тихо. Тишина была не просто молчанием, а какой-то тяжёлой преградой между её состоянием и реальностью. Каждая попытка сдвигаться или даже просто вдохнуть казалась усилием, которое отнимало силы. Девушка никогда не любила нравоучения матери в такие моменты, но сейчас всё отдала бы, чтобы услышать их вновь. Всё что угодно, лишь бы разбавить это гнетущее молчание больничных стен.       Через некоторое время дверь все же тихо приоткрылась, и в комнату вошли двое. Врач, высокий и спокойный, с мягким выражением лица, и женщина, едва ли не вбежавшая в комнату. С первых же шагов стало ясно, кто это — её мать. Она была такой же, как обычно, с густой копной каштановых волос, в красивом платье, но с глазами, полными тревоги, которые внимательно скользили по каждому движению дочери, как будто пытаясь уловить хоть малейший сигнал о том, что всё будет хорошо.       Когда мать заметила её взгляд, мгновенно бросилась к кровати, её шаги звучали тревожно быстрыми, почти отчаянными. Руки женщины дрожали, когда она наклонилась, чтобы прикоснуться к её лицу, слабо, но всё же ощутимо пробегая пальцами по лбу. Мать словно проверяла температуру её тела, не веря тому, что видела. Когда её пальцы коснулись щеки, на мгновение она замерла, вздохнув с облегчением — температура была нормальной, но её лицо всё равно оставалось бледным, как воск, а глаза, хоть и открылись, казались пустыми и затуманенными. — Дорогая… — её голос был почти шепотом, как если бы она боялась сказать что-то лишнее. — Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь?       Ямико хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Всё, что ей удалось, — зайтись в кашле, вызвав новую волну беспокойства у родительницы. Иши тут же помогла дочери сесть и дрожащими руками протянула ей стакан воды. Тело школьницы было настолько слабым, что даже взять предложенный ей стакан было выше ее возможностей. Аккуратно Иши помогла дочери принять около сидячее положение и сама поднесла жидкость к побледневшим губам. Выпив больше половины, Югурэ наконец-то смогла ответить матери. — Всё в порядке, правда…       Но тут же, в противовес ее словам, тело героини пронзает очередная вспышка боли, заставляя хвататься руками за живот и бока в попытке унять рези внутри. Болело не просто тело, болело все, что было внутри него, и Ямико сама не понимала, что ее беспокоит больше. Словно по ней проехался танк и сделал это несколько раз, чтобы точно убедиться в том, что сломал каждую косточку в теле Сумеречной Королевы. В прошлые разы она не чувствовала себя настолько ужасно и даже не могла представить, что причуда Николь может вызывать подобные состояния. — Довольно спорное высказывание, — начал врач, перечитывая медицинскую карточку своей пациентки. — Даже если не брать в расчет синяки, царапины и ожоги, которые вы получили во время экзамена, анализы не предвещают ничего хорошего. На снимках отчетливо видны странные пятна на некоторых ваших органах, таких как печень и одно легкое. Дальнейший осмотр показал, что эти органы начали процесс гниения. Пока ничего критичного, они по-прежнему могут выполнять свои функции, но если так продолжится дальше, последствия могут быть ужасными. С таким мы раньше не сталкивались, так как подобное встречалось только у мертвецов, и мы не можем пока дать точный план лечения, но обещаем сделать всё, чтобы помочь вам.       Ямико почувствовала, как внутри её сердце сжалось. Эти слова были знакомыми, но все равно отравляли ее душу. Этот постоянный цикл боли, разрушения, страха… И всё ради того, чтобы выполнить свои обязанности. Используя эту причуду, девушка разрывалась между долгом и желанием выжить. Она не могла больше так жить. Её взгляд встретился с глазами мамы. Тот взгляд, полный любви и страха, заставил её сердце заболеть. — Ты не должна этого делать… Ты не должна использовать её больше, — сказала она, сдерживая слёзы. — Ты должна думать о себе. Я не для того отдала десять лет своей жизни, чтобы ты сейчас так не дорожила собой. — В прошлый раз я тоже…? — Да, тоже, — перебила дочь Иши. — В тот раз ты выжила только за счет этого…       Напряжение повисло в палате. Доктор стоял у двери, не решаясь сделать шаг. Тяжелая тишина, которая повисла в комнате после того, как он озвучил диагноз своей пациентки, заставила его чувствовать себя лишним. Разговор, который только что начался, был чем-то большим, чем обычное семейное недоразумение, и врач понимал, что ему определенно точно не стоит мешать женщинам. Пробормотав что-то про то, что он зайдет позже, мужчина вышел за дверь, позволяя Югурэ обсудить все волнующие их вещи.       Оставшись вдвоем, обе почувствовали себя спокойнее. Иши тяжело выдохнула и, стараясь унять дрожь в руках, продолжила рассказ. — В тот день ты быстро поняла, что твоих теней недостаточно для этих злодеев, и не придумала ничего другого, кроме как использовать силу Николь. Тогда мы еще не знали, как она действует на твое тело, поэтому и сомнений у тебя никаких не было.       Ямико все еще смутно помнит ту битву, она знает лишь то, что ей рассказала мать, но, видимо, какую-то часть истории та решила утаить. Девушка не злилась на мать из-за этого. Она понимала, что подобное воспоминание могло только травмировать ее, если бы ей о таком рассказали сразу. Словами не описать, насколько ужасно синеволосая себя чувствовала. Она помнила, как проснулась тогда — в белой палате, среди незнакомых голосов и чужих лиц. Всё казалось неправильным. Мир будто сдвинулся на полшага в сторону, и каждый взгляд, каждое слово вызывало только одно — тревогу. Свет был слишком ярким, воздух — сухим, а собственное тело ощущалось чужим, взрослым, выросшим без её ведома. Она сразу почувствовала, что что-то не так.       Сначала была пустота. Давящая, вязкая тишина в голове. Она помнила, как медленно открыла глаза и не поняла — где она, кто эти люди, и почему в груди пульсирует страх. Голова гудела, мысли путались. А когда девушка попыталась заговорить, голос прозвучал хрипло и незнакомо. Даже звук собственного голоса был чужим.       Самое страшное началось, когда она узнала, какой сейчас год. Помнила, как кто-то очень осторожно назвал дату — и у неё перед глазами всё поплыло. Ей было шесть. Или должно было быть. Но оказалось, что ей четырнадцать. Восемь лет. Восемь лет выпали из жизни — как будто их вырезали ножом. Она пыталась вспомнить хоть что-нибудь — лица, имена, запахи, события. Всё распадалось. Всё ускользало. Паника накрыла её не сразу, а постепенно, как вода, поднимающаяся всё выше. Сначала страх, потом растерянность, а затем злость. На себя. На мир. На этот разрыв в памяти, зияющий, как открытая рана. Но хуже всего было не то, что она ничего не помнила. Хуже было чувство, что что-то было. Что воспоминания не исчезли полностью — они просто спрятались. Жили где-то глубоко внутри, шевелились в полутьме, давали о себе знать во сне, в едва уловимых ощущениях. Это ощущение — когда память рядом, но её не достать — сводило с ума. И если бы в тот момент ей рассказали, какой ужас ей пришлось пережить… Ямико не уверена, что смогла бы выкарабкаться из этого состояния.       Когда девушке стало немного лучше, когда она вспомнила Николь и ее «наследие», ей просто объяснили, что причуду покойной героини ей использовать нельзя, ведь последствия были бы необратимы. Югурэ даже не задумывалась, при каких обстоятельствах врачи и ее мать узнали об этом. Сейчас же все кусочки пазла сложились в единую картину. — Ты ведь знала, что тебе нельзя ее использовать… Знала и все равно сделала это! Если отбросить вопрос твоего здоровья, к которому мы еще вернемся позже, то встает другая проблема — люди узнали о твоей «второй» причуде. Во всех твоих документах указана причуда твоего отца, откуда же тогда у тебя появились новые силы. Администрация школы обещала замять это дело и не придавать его огласке, но вечно так продолжаться не может. Ты хоть иногда думаешь о том, к чему могут привести твои действия?       Ямико была полностью согласна со своей матерью и ее рассуждениями. Она поступила опрометчиво, решив раскрыть эту тайну всем, и теперь не только ей придется разбираться с этой проблемой, но по-другому она не могла. Сработал рефлекс — если человек в беде, Югурэ бежит к нему на помощь, и неважно, к каким средствам придется прибегнуть, чтобы спасти пострадавшего. Тем более что в затруднительном положении оказался ее одноклассник, то есть не посторонний ей человек. Хотя и ради незнакомцев девушка жертвует собой, лишь бы все были в безопасности. Так ее учила Афина… — Я… — героиня нерешительно подняла голову, но тут же опустила взгляд, встретившись с глазами матери. — Прости… — Прости?! — не выдержала женщина. — Это всё, что ты хочешь мне сказать?!       Ямико задрожала. Было невыносимо слышать эту боль в сорванном голосе родительницы и понимать, что именно она довела ее до такого состояния. Сумеречная Королева понимала, что никогда не была хорошей дочерью для своей мамы. Ей всегда казалось, что Иши достойна большего. Достойна иметь ребенка, который не подвергает себя опасностям, заставляя мать волноваться за нее каждый раз; достойна иметь ребенка, который приносит из школы только хорошие оценки, который помогает ей по дому, который прислушивается к ее словам, которого не нужно все время забирать из больниц в полуживом состоянии, потому что тот снова почувствовал себя героем и перестарался на экзамене. Достойна всего того, чего Ямико ей дать не могла…       Неожиданно для самой школьницы, Иши сильнее сжала ладонь дочери, прикладывая бледные пальцы к своим холодным и дрожащим губам. Девушка чувствует, как женщина тяжело выдыхает, прежде чем произнести: — Я боялась, что могу потерять тебя снова… — приглушенно прозвучали слова, ранящие до глубины души. — Когда я прибежала на поле, ты лежала в луже собственной крови. Если ты и дальше продолжишь использовать эту причуду, ты просто сгниешь заживо… — женщина пыталась сдерживать слезы, но чем больше она говорила, тем сложнее это было сделать, и под конец своей речи Югурэ старшая все же сорвалась на плачь. — Если… Если так и продолжится, я не смогу тебя спасти, я не смогу остановить необратимые процессы… Пожалуйста, Ями… Я не хочу переживать смерть своего ребенка снова, только в этот раз по-настоящему…       Эти слова будто прорезали воздух, как лезвие. В горле у героини сразу встал ком, а в груди разлилось тёплое, но тяжёлое чувство — вина. Настоящая, глухая, давящая. Та, от которой хочется спрятаться, отгородиться, но она остаётся внутри, не отпускает. Она знала, что поступила глупо. Поставила себя под удар, просто потому что не подумала. Или, может, потому что тогда, в тот момент, ей казалось, что всё равно. А теперь смотрела на мать — и всё, что она чувствовала, — это стыд. — Прости, — сказала она тихо, не зная, как ещё выразить всё, что крутилось внутри. — Я больше так не буду. Обещаю. Я… не хотела, правда. Я не думала, что это всё так… — Голос сорвался, и она потупила взгляд, не в силах выдержать слёзы на лице матери.       Она протянула руку, сжала мамины пальцы, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему маленькой. Уязвимой. Ответственной. — Я больше не заставлю тебя беспокоиться обо мне. Никогда.

***

      К удивлению героини, выписали ее довольно быстро. Возможно, роль сыграло то, что Иши сама врач и сможет оказать необходимое лечение своей дочери, а может, и то, что за состоянием школьницы обещала следить сама Исцеляющая Девочка. В любом случае, Ямико была рада покинуть эти стерильные, нежилые помещения и вернуться в общежитие к своим друзьям. Да, разговор с ними ей предстоит нелегкий, но ведь никто не заставляет ее обсуждать с ними произошедшее, верно?       Только девушка подумала, что у нее будет возможность придумать свою речь по пути в академию, как перед глазами предстала худощавая фигура в желтом пиджаке, забирая у той сумку. — Всемогущий? — Не удивляйся так, — погладил школьницу по голове герой. — Я ведь обещал твоему папе позаботиться о тебе. Самое малое, что я могу сделать, это встретить тебя из больницы. — Спасибо вам большое, — склонилась в поклоне Иши.       Мужчина кивнул в ответ, расплываясь в привычной улыбке. Улыбке, что была знакома миллионам, но в нынешнем состоянии героя не вызывала прежнего чувства защищенности. Теперь это был жест, вызывающий лишь благодарность и некую жалость по отношению к некогда Символу Мира. И лишь для Ямико это был все тот же Всемогущий, которым она восхищалась в детстве. Встречи с которым она теперь вспоминает с теплотой и трепетом и очень жалеет, что большая часть воспоминаний была утеряна в чертогах ее разума. Но она не расстраивается. Она точно знает, что дядя Всемогущий теперь будет рядом и они еще успеют наверстать упущенное за все эти годы.       Всемогущий проводит девушек к ожидавшей их машине и складывает сумки ученицы в багаж. Иши следит за тем, чтобы Ямико аккуратно села в машину и обязательно пристегнулась, и только потом садиться сама, оставляя место рядом с водителем своему коллеге.       Такси тронулось мягко, почти незаметно, словно жалело ту, что сидела на заднем сиденье, укутавшись в слишком большую куртку и запахнув её на худых плечах, будто прячась от мира. Сквозь слегка запотевшее стекло за её спиной размыто и тягуче скользил город — чужой, сонный, равнодушный. Машина плавно втекала в его жизнь, а она — медленно, с натугой — возвращалась в свою.       Тело отзывалось на каждый толчок дороги глухой, тянущей болью. Казалось, будто всё внутри неё — от сердца до кончиков пальцев — было выжжено изнутри, как пергамент под огнём. Причуда, ставшая одновременно её силой и проклятием, снова подвела — или, быть может, именно она удержала её на грани между светом и тьмой. Теперь каждый вдох давался с усилием. Лёгкие словно покрылись ледяной коркой, а под рёбрами будто остались осколки чего-то важного. Она ощущала себя не живой — скорее выжившей. Спасённой. Но нецелой.       На переднем сиденье, чуть повернувшись боком, сидел он — символ целого поколения, когда-то несгибаемый, как маяк посреди бури, а теперь… Всё ещё сильный, но уставший. В его плечах была всё та же надёжность, но в движениях проскальзывала сдержанная осторожность. Он больше не возвышался над миром, он стал ближе к нему. Слабость сделала его человечным. А рядом — мама. Руки крепко сжаты в замок на коленях, плечи напряжены, как струны. Она не произносила ни слова, но каждая черта её лица кричала: тревога, страх, вина. Героиня знала: мама винит себя за то, что не остановила, не догадалась, не удержала. Но как можно остановить ветер? Или море? Или сердце, что рвётся в бой, даже зная, чем это обернётся?       Поездка тянулась как вечность. В салоне стояла тишина, лишь изредка её нарушал мерный голос навигатора или мягкое покашливание водителя. Воздух был наполнен чем-то тяжёлым и вязким — как будто прошлое, настоящее и будущее слиплись в один густой ком, который застрял у неё в горле. Ямико смотрела в окно, не отрывая взгляда от ускользающего пейзажа. Дома сменялись парками, дороги — развязками, а в её голове рвались кадры воспоминаний: солнечные дворы, смех, мальчишеские драки, бумажные мечи и наивные мечты. — Как там ребята? Все сдали экзамен? — решилась нарушить молчание девушка, которой уже надоела эта больничная тишина, хотелось наконец-то услышать человеческий голос и нормальные разговоры, не касающиеся ее здоровья.       Вопрос застал учителя врасплох. Он не был уверен, стоит ли говорить только что выписавшейся из больницы Ямико настоящее положение дел. Но и скрывать смысла не было, так как девушка всё равно бы узнала это от своих одноклассников, поэтому мужчина отвечает: — Юные Бакуго и Тодороки, к сожалению, экзамен не сдали, — пожимает плечами герой. — Вот как…       Новость прозвучала неожиданно — как лёгкий удар в солнечное сплетение, от которого на миг перехватывает дыхание. Бакуго и Тодороки не сдали. Она моргнула, не сразу уловив смысл слов. Внутри что-то дрогнуло, но не раскололось. Не было разочарования или осуждения — только удивление. Те, кто казались несокрушимыми, кто с детства были почти легендами, вдруг оказались… обычными. Уязвимыми. Настоящими.       Однако наученная горьким опытом Ямико знала, что далеко не всё удаётся с первого раза. Желание Тодороки доказать кому-то свою силу и нежелание Бакуго меняться сыграло с ними злую шутку, но героизм — это не только про силу и смелость. Героизм — это умение признавать свои ошибки и учиться на них. Парни ещё покажут себя как выдающихся героев, им просто нужно время. От подобных мыслей уголки губ дрогнули в едва заметной, грустной улыбке.       Она повернулась к окну, где за стеклом по-прежнему скользили огни города. Пейзаж за окном плыл лениво: вывески магазинов, лица прохожих, сигналы светофоров — всё сливалось в один размытый калейдоскоп. Но мысли, наоборот, прояснялись. Как будто в хаосе внешнего мира её сознание начало возвращать себе ясность — холодную, почти болезненную. И было в этом что-то родное, знакомое, но давно забытое. — Зато ты, Ямико, выделилась! Даже Айзава тебя похвалил.       Слова Всемогущего прозвучали почти небрежно, в тонком налёте доброжелательной похвалы. Ямико не сразу поняла, о чём он. Внутри всё ещё перекатывались обрывки мыслей о Бакуго и Тодороки, а потому новая информация будто проскользнула мимо ушей — до тех пор, пока не дошёл смысл.

Айзава… похвалил? Её?

      В груди что-то ёкнуло, а затем поднялось лёгкое, искристое недоумение. Она даже слегка выпрямилась, чувствуя, как по спине пробежал тонкий холодок. Неужели тот самый Айзава — вечный ходячий сарказм с мешками под глазами, который за всё время их учёбы смотрел на неё как на источник вечной головной боли, — действительно сказал что-то хорошее? Сомнение кольнуло почти сразу. Нет, что-то тут не так. Слишком странно, слишком неожиданно. Ямико знала, какой репутацией она пользовалась в его глазах: «безрассудная», «необузданная», «самоубийственно упрямая» — и это в лучшие дни. Айзава никогда не скупился на мрачные характеристики, особенно когда она снова появлялась в лазарете с синяками, ожогами или, как в этот раз, с угрозой жизни. И, как оказалось, интуиция не подвела.       Мама, сидящая рядом, вдруг поджала губы, сдерживая то ли смешок, то ли раздражение, и негромко выдохнула, будто сдалась: — Он не хвалил в прямом смысле, — пробормотала она. — Скорее… ругался с оттенками признания. Сказал, что «начала ты чертовски хорошо». А потом — дословно — «всё пошло к черту, как обычно». Называл тебя, прости, идиоткой. «Идиотка с хорошим стартом и привычкой всё превращать в драму».       На этих словах Ямико зажмурилась и уткнулась лбом в прохладное стекло окна. Вот он, настоящий Айзава. Ни капли сюрприза. И всё же что-то в этом, как ни странно, согрело. Он видел. Он отметил. Не в открытую, не цветами и медалями, но заметил её. От него даже такая косая похвала — почти как орден. Ямико улыбнулась — не весело, но тепло. С долей самоиронии. Всё-таки, если даже Айзава заметил, что она начинала хорошо… значит, ещё не всё потеряно.

***

      Когда ворота общежития медленно раскрылись перед ней, Ямико ощутила, будто входит не просто в здание, а в чьё-то безмолвное ожидание. Воздух здесь был другим — тёплым, пропитанным запахом стираной формы, дешёвого кофе из автоматов и чем-то ещё… родным. Мама и Всемогущий оставили ее перед самым входом в общежитие. Ямико не хотела, чтобы они провожали ее, создавая ощущение того, что девушка не может справиться самостоятельно. Шаг за шагом, тихо, почти неслышно, она прошла по коридору, стараясь не привлекать внимания, но, как это часто бывало, именно в такие моменты оно приковывалось к ней само.       В общей гостиной сидел весь «А» класс. Встревоженные взгляды тут же обратились к прибывшей однокласснице. Ямико застыла на пороге. Время, казалось, растянулось. Все взгляды обратились к ней почти одновременно — одноклассники, уютно устроившиеся на диванах, на полу с подушками, за столом с домашними заданиями. Их лица словно поплыли перед глазами — разомкнутые рты, приподнятые брови, широко раскрытые глаза. Мгновение — и в комнате наступила тишина. Тягучая, осязаемая. Для Ямико эта тишина длилась вечность. Мир сузился до её дыхания, которое внезапно стало слишком шумным, слишком неровным. Она чувствовала, как перехватывает в груди, будто её поставили под прожектор, и каждый взгляд пронзал насквозь. Неловкость обернулась холодком по спине. Всё в ней просило шагнуть назад, скрыться за дверью, раствориться в тени. Но ноги не двигались. Ни вперёд, ни назад.       А потом — волна. Чья-то подушка с глухим звуком упала на пол. Кто-то сорвался с места. Лица начали оживать. Время вернулось — резким толчком, как после замирания сердца. Кто-то подбежал первым — и в глаза ударила искренность. Открытая, неподдельная тревога. За ним — ещё и ещё. Группа людей, с которыми она делила дни и тренировки, смех и усталость, победы и провалы, теперь окружила её живым кольцом. — Ямико! — первым оказался рядом Киришима, тут же схватив подругу за плечи, словно пытаясь убедиться в том, что она жива и здорова. — Ты как? Мы ужасно переживали, когда тебя забрала скорая. Говорят, ты кровью харкалась, это правда? — Айзава совсем не хотел говорить, что с тобой случилось, как бы мы ни просили рассказать, — не менее жалобно пропела Урарака, чье румяное лицо теперь стало ужасно бледным.       Остальные ребята были молчаливой поддержкой, которая не кричала о своих переживаниях — это было видно во взгляде, в движениях. Непривыкшая к таким теплым приемам со стороны окружающих, она застыла на месте. Ямико стояла, окружённая заботой, и не могла вымолвить ни слова. Удивительно, как быстро ледяная тишина может смениться таким тёплым, живым шумом. И как сложно в этом шуме сдержать всё, что подступает к горлу. Она не ожидала, что её ждали. Что переживали. Что её отсутствие стало чем-то большим, чем просто пробел в графике занятий. И от этого в груди стало чуть теплее. И чуть страшнее. — Всё хорошо, правда… Такое бывает, если я переусердствую… — произнесла шепотом, боясь резкого звука своего же голоса.       Ребята не поверили. Они отказывались верить в слова человека, который повторяет их из раза в раз, который уверяет, что с ней всё хорошо, но хорошо не бывает никогда. Что-то в девушке изменилось. Ее взгляд больше не был полон той детской наивности, с которой она рвалась в бой. Не было веры в свои же собственные силы. Не было света. Что-то внутри нее переломилось, и причиной этому стал этот злосчастный экзамен, а точнее то, что произошло во время него. Все понимали это, но боялись говорить вслух, боялись навредить Ямико еще больше. — Ямико, а что это была за способность? — не чувствуя общей атмосферы, спросил Тодороки. — Ты ведь тенями управляешь, тогда как ты подчинила себе мой огонь? — А ведь и правда… — подхватил кто-то. — Может, ты обманывала нас, и на самом деле твоя причуда — это контроль чужих причуд? Ты ведь и Токоями так одолела во время спортивного фестиваля — подчинила себе его тень.       Вопрос прозвучал не как обвинение — скорее, как осторожное предположение. Но для Ямико он прозвенел как выстрел. Чёткий, хлёсткий, холодный. Она едва заметно дёрнулась, словно от сквозняка, хотя в комнате было тепло. Сердце, только начавшее биться ровнее, вдруг резко сорвалось с ритма, забарабанив где-то в горле. Мир вокруг будто слегка исказился — звуки стали приглушёнными, лица размытыми, а слова, брошенные кем-то из одноклассников, эхом растянулись в её голове.

Ты ведь и Токоями так одолела… подчинила себе его тень…

      Ямико не сразу поняла, что именно в этом вопросе больнее всего. Может быть, то, что они почти догадались. А может, то, как легко они свели всё к манипуляции. Она не винила их. Им было неоткуда знать. Они не могли чувствовать, каково это — носить в себе чужие голоса, чужие отпечатки, чужую силу. Ту, что никогда не принадлежала ей по праву. Ту, которую она не просила.       К горлу подступил ком. Грудная клетка сжалась, будто невидимая рука крепко сомкнулась вокруг. В висках загудело, воздух внезапно стал слишком плотным, слишком тяжёлым. Словно стены гостиной, полные живого света и добрых лиц, вдруг начали медленно съезжаться, нависать над ней, сжимать её изнутри. Она слышала голоса, но слова расплывались. Видела лица, но не могла смотреть в глаза. Каждое внимание к ней, каждый взгляд, полный недоумения и интереса, превращался в иглу, вонзающуюся под кожу.       Паника подкралась незаметно. Не вспышкой, а тонким холодом вдоль позвоночника, словно по телу поползла тень — та самая, которую она боялась увидеть снова. Она не хотела лгать. Но и говорить не могла. Отец. Николь. Их лица, одно за другим, всплывали перед мысленным взором. И каждый раз, когда кто-то пытался коснуться её секрета, эти лица возвращались — мёртвые, немые, прощённые, но не забытые. Внутри сжимался крик. Она хотела просто исчезнуть. Раствориться. Исчезнуть в собственной тени, как это делала тысячу раз раньше. Но на этот раз тень дрожала.       Она опустила взгляд. Сделала шаг назад. Всё в её теле кричало: беги. От разговора. От них. От себя. Где-то в глубине души, там, где с детства затаилась вина, она вновь ощутила себя той девочкой, которая просто хотела быть героем, но в каждом шаге становилась всё больше палачом. И потому — молчание. Её единственный выбор. Её единственная защита. Пока внутри всё рушилось — снаружи она просто стояла. И молчала.       Ямико почувствовала, что больше не выдерживает. Грудь сдавило, руки стали холодными, будто кровь отхлынула. Всё внутри молило об одном — уйти. Сейчас. Пока не началось. Пока не сказала что-то лишнее. Пока не распалась прямо на глазах у них всех. Она сделала шаг назад, взгляд скользнул по лицам — добрым, недоумевающим, настороженным. Эти лица никогда не увидят того, что видела она. Никогда не узнают, какую цену платит она за каждое своё движение, за каждый приём. И пусть. Так даже лучше.       Ямико с трудом выдавила из себя слова: — Я… Я не могу рассказать вам, не сейчас… — прерывисто, сбивчиво.       Слова повисли в воздухе, как неоконченная фраза, как тень, не нашедшая своего источника света. И в этой паузе — такой длинной и оглушающей — она развернулась. Просто развернулась, едва не задев плечом стены, будто старалась быть невесомой. Она почти дошла до двери. Почти вырвалась из замкнутого круга взглядов, почти спаслась.

Почти

      Тёплая ладонь коснулась её плеча. Не удерживающая, не цепляющая — просто напоминание: ты здесь, ты не одна. Ямико остановилась. Не поворачиваясь. Не говоря ни слова. Она уже знала, кто это. Его шаги она запомнила ещё в детстве. Мидория. Тот, кто знал. Тот, кто никогда не спрашивал. — Ямико, подожди, ты ведь уехала раньше, чем нам выдали лицензии. Хотел отдать тебе твою, — он осторожно вложил в её руки небольшой прямоугольник — гладкий пластик временной лицензии, тёплый, как ладонь. — И вот еще лист с баллами. Знаешь, а ты ведь была единственной, кто не потеряла ни одного. Самый лучший результат среди всех сдающих — 100 баллов.       Карточка лежала в ладони, как крохотное сердце, только что начавшее биться. Гладкая, чуть прохладная на ощупь, с чётко выгравированным именем, будто из другого мира — из того, где она сильная, уверенная, достойная. Где нет теней. Где нет крови. Ямико смотрела на неё, не моргая, будто боялась, что если отвернётся — всё исчезнет.

У меня получилось

      Эта мысль ударила неожиданно. Словно волна, что катится с моря под тихий шёпот ветра, а затем обрушивается всем весом. Она сделала это. Получила то, о чём мечтала. Признание. Шанс. Будущее. Что-то внутри неё дрогнуло — лёгкая вибрация тепла и гордости, словно она снова шестилетняя девочка, смотрящая на героев по телевизору и мечтающая однажды стать кем-то, кто спасает. Не калечит. Не отнимает.

Теперь я могу начать заново

      Мысль была светлой. Почти утешающей. Она не хотела больше быть лишь отголоском чьей-то силы. Не хотела быть ученицей, наследницей, тенью. Хотела быть собой. Создать образ нового героя, шаг за шагом, с нуля. Но в этот свет, как гнилой гвоздь в свежую древесину, вонзилась другая мысль. Тонкая, почти невесомая, но мгновенно изъедающая.

Ты бы не прошла без неё.

      Веки дрогнули. Лёгкая дрожь прошла по пальцам. Она опустила взгляд на карточку — уже не с восторгом, а с подозрением. Как на улику. Как на что-то, что нужно спрятать, а не показывать. Николь. Имя прозвучало в мыслях с пугающей ясностью. Раной. Приговором. Если бы Николь жила… Если бы она не передала ей свою силу… Если бы Ямико не коснулась её руки в тот вечер…

Этой лицензии бы не было

      Радость угасла. Сгорела, как свеча на ветру. Осталась только горечь — вязкая, липкая, будто осадок на дне чашки, которую давно забыли вымыть. Она вспомнила Николь — не как героиню, не как легенду, а как женщину. Уставшую, добрую, сильную. Ту, что гладила её по голове, учила дышать в бою, говорила, что каждый герой — это не сила, а выбор. Николь не умоляла о спасении. Не держалась за жизнь. Но Ямико всё равно чувствовала: украла. Её сердце сжалось. Грудная клетка будто сузилась, в ней стало тесно. Карточка в ладони — теперь словно пульсировала.

Если бы Николь не умерла… Я бы не стояла здесь

      Глаза затуманились. В груди — першение, будто от дыма. Дыхание стало поверхностным, частым, лёгкие не наполнялись до конца. Как будто в комнате вдруг стало мало кислорода. Сердце убыстряло шаги. Тук-тук-тук — слишком быстро. Неестественно. Она опустила взгляд, уставившись на гладкий пластик. Её руки дрожали. Совсем немного. Так, что снаружи никто бы не заметил, но она ощущала каждую вибрацию, как удар в рёбра. Мысли, одна за другой, разрастались, как чернильные пятна в воде.

Это не моя победа. Это не мой дар. Я — не герой. Я — та, после которой остаются мёртвые

      Мир вокруг стал слишком громким и одновременно — слишком глухим. Слова одноклассников — уже невнятны, как сквозь толщу воды. Шорох страниц, движение тел, даже собственный пульс в ушах — всё слилось в один мучительно звенящий шум. Она старалась держаться. Очень. Спина выпрямлена. Плечи напряжены. На лице — маска, натянутая так плотно, что кажется, треснет.       Слёзы пришли внезапно. Без предупреждения. Одна капля. Потом вторая. Потекли по щекам — горячие, тяжёлые, обжигающие, будто выжигали след. Она чувствовала, как мышцы подёргиваются под кожей, как дрожит подбородок, как дыхание срывается на тонкие, сдавленные вдохи. Она не хотела, чтобы кто-то видел. Не хотела, чтобы думали, будто она слаба. Но тело не слушалось. Ладони сжались. Карточка в них — теперь будто весила тонну. Как пуля. Как гильза. Как последствие.       Кто-то начал приближаться — она увидела краем глаза движение. Встревоженные взгляды, беспокойство, недоумение. И тогда — выдох. Извинение. Простой, еле слышный шёпот. Прежде чем голос сорвётся, прежде чем дыхание уйдёт совсем. Она почти вылетела из комнаты. Ткнулась плечом в дверной косяк, но не остановилась. Сквозняк в коридоре показался холодным, как свежий глоток воздуха, но он не спас.       Она не бежала — она спасалась. От лиц. От слов. От карточки, которая всё ещё была в её руке. И только закрыв за собой дверь в свою комнату, спиной прислонившись к ней, она позволила себе осесть вниз. Дыхание сбилось окончательно. Тихие судорожные вдохи сменялись беззвучными рыданиями. А карточка лежала рядом, на полу, как доказательство того, что даже победа может быть однажды оплачена виной.

***

      Дверь закрылась почти беззвучно, но от этого стало только громче. В наступившей тишине даже звук часов казался резче обычного, а дыхание — лишним. Никто не двинулся. Ямико ушла — и вместе с ней ушёл хрупкий, незримый баланс. Оставила за собой влажные следы на щеках, скомканное извинение, сжатые пальцы, будто бы не выпустившие до конца груз из груди. Комната словно втянула в себя остатки эмоций, и теперь всё дрожало, будто от послевкусия грозы.       Мина Ашидо сидела на полу, обняв колени. Веки чуть опущены, губы сжаты в тонкую линию. Её обычно яркая аура, игривая и солнечная, была приглушена — как фейерверк, погасший в полёте. Она не смотрела на других, но чувствовала их рядом. Всё это — как общий нерв, тянущийся от одного сердца к другому. Она резко подняла голову. В голосе не было прежней лёгкости — только твёрдая, спокойная решимость: — Я так не могу.       Серо, привалившись плечом к спинке дивана, оторвался от пустого взгляда в пол. — Не можешь… что?       Мина развернулась, поджав ноги, её голос стал ниже, серьёзнее, чем привыкли слышать: — Так просто сидеть. Делать вид, что всё нормально. Я не знаю, что с ней произошло, но знаю, как это — уходить в себя. И знаю, как тяжело одной оттуда вылезать. — Думаешь, она хочет, чтобы к ней лезли? — осторожно спросила Яойрозу, смотря в сторону двери, за которой исчез силуэт Ямико. — Я имею в виду… Она ушла. Открыто. На глазах у всех. Это крик о помощи или просьба не трогать? — Оба сразу, — отозвался Киришима. — Когда тебе больно, ты хочешь, чтобы тебя обняли. И хочешь, чтобы все отстали. Одновременно. Это… знакомо. — Тогда как нам быть? — Каминари поднял брови. — Мы же не экстрасенсы. Скажем что-то не то — она и вовсе закроется. Или вообще начнёт избегать нас.       Мина встала, отряхнула ладони. В ней что-то щёлкнуло — выражение лица стало таким, каким оно бывало, когда она объявляла конкурс танцев в общежитии или придумывала тренировки «на сплочение». Только теперь это был не азарт. Это было сердце. — Мы устроим вечеринку.       Некоторые подняли головы почти синхронно. Кто-то удивлённо, кто-то с сомнением. — Подожди… — начал было Серо, но Мина уже заговорила дальше, чуть быстрее, чтобы не дать им успеть встать на тормоза: — Но не для неё одной. Для всех. Без указания, без «в честь» кого-то. Просто… У нас был сложный период. Мы сдали экзамены, кто-то — с блеском, кто-то — с потерями, но мы всё равно вместе. Мы заслужили хоть один вечер без прессинга. Без оценок. Без сравнений. Просто вечер тепла. — Чтобы она не почувствовала, что мы её жалеем, — тихо добавила Яойрозу, будто до конца осмысливая. — Чтобы это не выглядело как праздник взамен боли.       Мина кивнула. — Она сразу уйдёт, если поймёт, что всё для неё. Я бы тоже ушла. Ты в центре внимания, когда внутри у тебя дыра — и ты не хочешь, чтобы кто-то её видел. Хочешь только, чтобы кто-то посидел рядом и молча подал тебе чай. — Значит, мы сделаем этот вечер для всех, — повторил Киришима, расправляя плечи. — Но будем знать, что это — ради неё. И ради нас тоже.       В этот момент что-то сдвинулось. Как будто в комнате стало теплее. Не от слов — от их искренности. От того, как они касались реальности. — Тогда кто чем займётся? — бодро сказал Каминари, подскакивая с места. — Я могу на кухню и с плейлистом помочь. — Я займусь украшениями, — вызвалась Хагакуре, уже вспоминая, где лежат гирлянды. — У меня осталась мука, сделаю пирог, — добавил Сато. — А я сделаю лимонад, — отозвалась Урарака, поднимая руку.       Они начали распределять роли, и это уже было не паническое «нужно что-то делать». Это стало общим делом. Молчаливым способом напомнить: «Ты не одна». Но не все разделяли энтузиазм. — А Бакуго? — вдруг спросил Каминари, чуть замедлившись. — Он же тоже в общежитии. Может… не знаю, салатик нарежет?       В этот момент кто-то заметил движение в дверях. На пороге стоял он — привычно мрачный, будто бы раздражённый самим фактом своего существования в одной комнате с кем-либо. — Не надо звать меня. — Голос его был жёстким, будто металл, об который кто-то постучал. — Вашей доброй хуйни мне по горло. — Но ты же… — начал Серо, но тут же осёкся. — Я пас. Делайте, что хотите. Я ни при чём.       Он уже собирался уйти, когда Мина повернулась к нему, глаза её мягко блестели в полутьме: — Тогда просто не мешай.       Он не ответил. Только на секунду задержался. В глазах мелькнуло что-то… неуловимое. Он резко отвернулся и скрылся в тени коридора.       Он закрыл за собой дверь с чуть большим усилием, чем требовалось. Щелчок замка раздался как точка. Как барьер. Он прислушался к тишине комнаты, но даже она раздражала. Воздух был густым, каким-то тягучим, будто стены впитывали всё, что он не сказал. Он рухнул на кровать, раскинувшись на спине, и уставился в потолок, будто тот был врагом. Сжал зубы. Грудь ходила часто, будто он только что выбрался из драки. Хотя не было ни крика, ни удара, ни взрыва. Только она. Только эта… чёртова девчонка.

Идиотка.

      Снова. Снова всё сделала по-своему. Снова рванула вперёд, будто ей плевать, чем это закончится. Да кто так делает? Кто так жертвует собой, словно это не имеет значения? Кто вообще принимает такие решения, зная, что они могут убить?       Он не мог выбросить из головы её лицо. Бледное. Бессознательное. Как из чужой жизни, как из сна, который грызёт под утро, оставляя липкую тревогу. Он даже не понял тогда, почему это так задело. Просто… в животе всё сжалось, как в кулаке. И он оттолкнул это чувство с той же яростью, с какой привык отталкивать чужую жалость.       Что она творила вообще на этом экзамене? Зачем было использовать такую силу? Зачем показывать это?       В голове снова вспыхнуло: её взгляд перед тем, как её увезли. Не страх. Не слабость. Только… решимость. Безумная, но не показная. Как будто она знала, на что идёт. Она знала и всё равно сделала. Как же он её за это…       Он резко сел, проведя рукой по лицу. Пальцы дрожали. Не от страха — от гнева. По крайней мере, так он себе сказал. Он злится. Это проще. Это привычно. Злиться — безопасно. Она даже не понимает, что могла умереть. Что если бы не её везение или помощь, её бы уже не было. Она снова чуть не исчезла, как тогда…       Он замер. Мысли начали скручиваться в спираль, теряя чёткие очертания. Он больше не знал, на что злится. На неё — за то, что бездумна. На себя — за то, что… замечает. Слишком сильно. Слишком часто.       Это всё из-за этой дурацкой причуды. Её вторая сила, та, что убивает. Та, что пугает. Он ведь не поверил ей тогда. Сказал, что это чушь. Потому что иначе — что? Начать думать о ней серьёзно? Признать, что в её словах что-то настоящее? Он не знал, что именно его тревожит больше — опасность, исходящая от неё, или то, что он хочет знать, что она чувствует, когда использует эту силу. Хочет понять. А это уже… не про раздражение. Это — про что-то другое. Чужое. Незнакомое. Угрожающее.       Он сжал кулаки. Ногти впились в ладони. — «Это не забота. Мне просто нужно понять её природу. Я ненавижу, когда не знаю чего-то. Она опасна. Вот и всё».       Но внутри — глухо, едва заметно — что-то отзывалось иначе. Тихо, но настойчиво. Это было не любопытство. Не злость. Это было нечто похожее на ожидание. На беспокойство. На то, что он не мог назвать. Он откинулся назад и закрыл глаза. — «Пусть они устраивают свою вечеринку. Пусть жалеют. Мне всё равно. Я не собираюсь думать об этой… безрассудной, странной…»       Об этой — такой живой. Об этой — которая умирает медленно, каждый раз, когда улыбается, будто ничего не болит. Об этой, из-за которой он не может выдохнуть спокойно, даже в собственной комнате. Чёрт бы её побрал.

Но почему внутри всё равно сжимается?

***

      Она всё ещё сидела на полу, так и не двинувшись с того места, куда опустилась, едва захлопнулась дверь. Спиной к дереву, колени поджаты, подбородок — на груди. Поза замкнутая, будто скрюченная ракушка, не впускающая и не выпускающая никого. Даже воздух здесь казался иным — тяжёлым, застоявшимся, как в куполе, где каждый вдох был эхом собственной боли.              Пальцы дрожали. Медленно. Ритмично. Словно вибрация чего-то сломанного, едва удерживающегося от распада. Она смотрела в пол, но не видела его — взгляд был провален внутрь себя, в ту трещину, которую она старательно заклеивала годами. И теперь — она снова здесь. Наедине. С собой. С тем, что она не могла унести.       Паника накатывала не резко — нет. Она ползла, как яд. Сначала зудом на коже. Потом — тяжестью в груди. Потом — онемением пальцев. Как будто воздух сгущался, тянулся липкой пленкой, а дыхание становилось невозможным, даже если рот открыт. Ямико вцепилась в собственные руки. Грызть ногти — это было первым. Автоматическим. Как у старого, забытого страха, что выучил путь назад. Она не замечала боли — пока не почувствовала вкус железа. Кровь. Капля. Другая. Она стекала по ногтю, по пальцу, как бы подтверждая: ты здесь. Ты всё ещё умеешь причинять себе боль. Но этого было мало. Этого — недостаточно. Рука скользнула к плечу. К знакомым, привычным шрамам. Под тканью они чесались — будто память, зудящая под кожей. Она сорвала рукав, провела по коже — и зацепила ногтем. Один раз. Второй. До тех пор, пока не выступили тонкие багровые линии.

      Вот она, я. Вот она — Ямико, убийца своей наставницы. Вот она — девочка с чужой силой и своей виной.

      Где-то в голове — вспышка. Фотокамера. Щелчок объектива. Лица в темноте. Голоса. Вопли. — «Монстр с лицом ребёнка!» — «Какова правда о смерти героини Афины?» — «Наследница или предательница?» — «Случайность или расчёт?»       Мир снова превратился в красные лампы, давящие в глаза, в чёрные слова на белом фоне, в заголовки, бьющие прямо по лбу. Она закрывала уши, но они не исчезали. Они были в ней. Голоса репортёров, бесконечные, голодные, перескакивающие с версии на версию, пуская слюни от каждого нового обрывка информации. Она помнила, как свет камеры ослеплял. Как мать держала её за руку, дрожа. Как люди отводили взгляд, но не слишком быстро — достаточно, чтобы успеть оценить: это та самая девочка. Тело знало эти воспоминания лучше разума. Оно реагировало само: ритм сердца сбивался, лёгкие сжимались, кожа покрывалась холодным потом. Она не плакала — уже не могла. Слёзы выжжены. Осталась только сухая истерика изнутри, когда каждый мускул знал: ты виновата, даже если мир не смог это доказать.       Она уткнулась лбом в колени, сжав голову ладонями, будто хотела задавить шум внутри. Голоса внутри. Шепоты. Грохот обвинений. Проклятья. Статьи. Смерть Николь. Её глаза. Последние. Тёплые.

Ты знала. Ты знала, что она умрёт. Но ты всё равно приняла силу. Ты даже не закричала. Даже не сопротивлялась.

      Сердце колотилось, как испуганная птица в клетке рёбер. Дыхание — обрывками. Каждый вдох словно проходил через сито. Лёгкие не справлялись. Грудная клетка стягивалась, как металлическим кольцом. Она сжималась. Всё меньше. Всё тише. Становилась снова шестилетней. Четырнадцатилетней. Судорожной. Одинокой. Опасной. Она — не герой. Она — тень. Ошибка. Проклятье.       Пальцы снова дрогнули. Она не чувствовала холода, хотя её трясло. Не чувствовала боли, хотя ногти были изрезаны и разбиты. Всё, что было, — это ужас. Всёохватывающий, давящий, липкий, как смола. — «Если бы они знали… Если бы они все знали, что я сделала, они бы не дали мне даже подержать эту лицензию в руках».       Карточка лежала у её бедра. Пластик сиял ровно, почти торжественно. Символ победы. Символ смерти. И она… не могла решить, чем он был на самом деле. И поэтому продолжала сидеть. На полу. С растрёпанной одеждой. С кровью на руках. С голосами в голове. Потому что выйти отсюда означало быть увиденной. А быть увиденной — это быть разоблачённой. А она не знала, кем окажется, если снять с себя все маски. Может, пустотой. Может… чудовищем.       Она не знала, сколько прошло времени. Мир за дверью, казалось, давно отдалился. Стал чем-то отдельным, не имеющим к ней отношения — как звук из подводной трубы, идущий из другого измерения. Свет, льющийся из-под щели внизу, раздражал: слишком живой, слишком настоящий. Он мешал ей раствориться. Руки наконец отпустили колени. Они дрожали — медленно, как у застывшего на холоде человека, которому поздно согреваться. Шрамы на коже пульсировали, зудели, отдаваясь фантомной памятью боли. В голове ещё плавали обрывки голосов, фразы газетных заголовков, приклеившихся к памяти, как жвачка к подошве. И тогда — стук. Сначала осторожный, почти неуверенный. Затем — громче. — Ямико… ты там?.. — голос, явно принадлежащий Мине, старался быть весёлым, но в нём сквозила натянутая нота.       Ямико не ответила. Даже не пошевелилась. Она знала — не откроет. Не сможет. Не сейчас. Не так. Пусть подумают, что спит. Пусть уйдут. Но через мгновение к голосу присоединился другой. Более сдержанный, спокойный — Яойрозу. — Мы знаем, что ты там. Мы просто… — она замялась. — Мы устроили небольшой вечер. В честь сдачи экзамена. Просто… чтоб немного выдохнуть. Было бы здорово, если бы ты пришла.       Никакого давления. Никакой вины. Всё правильно. Аккуратно. И всё равно — это было слишком. Ямико сжалась, отвернувшись от двери. Шёпотом, беззвучно прошептала «нет», которого никто не услышал. Но девочки не уходили. — Эй! — снова Мина, теперь чуть громче. — Хватит ныть там одна! Ты не представляешь, какой торт испек Сато! А Каминари поставил такой плейлист, что мне теперь танцевать хочется, а это уже опасно! — Она хихикнула. — И вообще! Ты чего, хочешь пропустить единственную вечеринку, где у нас есть повод не обсуждать подвиги, а просто поесть и поболтать? — Ты нам нужна, Ямико, — мягко добавила Хагакуре. — Без тебя это как… пицца без сыра. Вроде и вечер, а как будто чего-то не хватает.       Снова тишина. Снова отказ, не сказанный вслух. Но потом — щёлк. Ручка дёрнулась. Неуверенно, будто от неё ожидали предательства. Дверь приоткрылась ровно на ширину глаза. Ямико выглянула — бледная, волосы растрёпаны, на губах застывший след укуса. — Девочки… Я не хочу. Правда. Я просто… не могу.       Мина сузила глаза. — Ну извини, но у тебя не спрашивают. — В смысле…? — В смысле, мы тебя всё равно вытащим. Хоть волоком, — сказала Мина и с вызывающей решимостью шагнула внутрь. За ней — Яойрозу, а затем и Хагакуре, едва заметно, как ветер. — Эй! — возмутилась Ямико, не в силах сдержать тонкий голос, дрожащий от неожиданности. — Я серьёзно… Я… — Слишком серьёзно, — оборвала её Мина, уже ловко взяв Ямико за руку. — Вот в этом и проблема. Когда становится слишком серьёзно, нужен сахар, шутки, люди, праздник. Иначе ты просто утонешь в собственной голове. Мы туда не дадим тебе нырнуть. Извини. — Отбиваться от коллектива вредно, — добавила Хагакуре, уже подталкивая девушку в сторону выхода. — Медицинский факт! Мы проверяли!       Ямико пыталась сопротивляться, но сил не хватало. Ни на физическое сопротивление, ни на моральное. Да и… может быть, часть её, совсем маленькая, хотела, чтобы её именно так вытащили. Без возможности спрятаться. Без права сказать «нет» настолько убедительно, чтобы её отпустили. В конце концов, она подчинилась. Опустила плечи, позволила девочкам обуть её, поправить волосы, сгладить лицо влажной салфеткой и тихо вздохнула. — Если мне станет плохо, я уйду… — пробормотала она, всё ещё ощущая стянутость в груди. — Тогда мы пойдём с тобой. Или устроим вечеринку прямо у тебя в комнате, — отрезала Мина с совершенно непоколебимой решимостью. — У нас нет кнопки «отмена». У нас только «вперёд».       И пока они вели её по коридору, её сердце стучало всё ещё сбивчиво. Но не так яростно, как раньше. Не как в панике. А скорее — как перед сценой. Перед чем-то, что может снова причинить боль, но… может, на секунду даст почувствовать, что она ещё жива. И этой секунды — может быть — будет достаточно.       Поначалу всё казалось слишком громким. Слишком ярким, слишком насыщенным, слишком настоящим — настолько, что казалось, стоит ступить ещё шаг, и она распадётся на тысячи осколков. Внутри неё всё ещё гудела паника, отголоски недавнего срыва вибрировали под кожей, в пульсе, в дыхании. Она словно шла в воду с голыми нервами — и каждая нота смеха, каждый резкий хлопок или вспышка гирлянды встречались болезненным внутренним вздрагиванием. Но Мина, сияющая, как сама идея беззаботности, взяла её за руку, увлекла внутрь комнаты и окружила своим светом. Ямико хотелось вырваться — не физически, а внутренне, защититься от этих простых радостей, которые она сейчас не заслуживала. Но вокруг было слишком… живо. Нельзя было остаться призраком, если всё в этой комнате звало жить.       Её посадили ближе к центру. Мина, Киришима, Урарака, Хагакуре и другие сменяли друг друга, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Кто-то подсовывал ей тарелку с ароматным рисом, кто-то наливал лимонад с мятой и льдом, кто-то шутил нарочито глупо, надеясь вытянуть из неё хоть тень улыбки. Сначала всё это было натужно. Она кивала, говорила «спасибо», делала вид, что ест, но желудок всё ещё был стянут узлом, и каждый кусочек казался горьким.       Она наблюдала за другими. За тем, как Урарака без стеснения громко хохотала, когда Серо пародировал их классного руководителя, как Мина закручивалась в танце, будто в центре урагана. А потом… Она заметила его. Изуку подошёл с бумажной тарелкой в руках, скромно усевшись рядом. В глазах его было тепло — то самое, знакомое с детства. Он не говорил ничего — просто был рядом. Не требовал, не расспрашивал, не вглядывался. Он позволял ей быть. Такой, какой она была сейчас — поломанной, напряжённой, неготовой. И от этого стало легче.       Она заметила, что её плечи немного опустились. Дыхание стало ровнее. Смех рядом уже не резал слух, а стал фоном. Тканью, в которую можно было укутаться. Кто-то включил музыку — без слов, только весёлый ритм и лёгкие синтезаторы, под которые Каминари начал нелепо дёргаться, изображая танец робота. Джиро захохотала, Мина воскликнула, что это похоже на приземление инопланетянина, и мгновение спустя они уже все вместе вертелись по кругу, как дети на выпускном из сада. — Ямико! — выкрикнула Мина и, не дожидаясь согласия, снова вцепилась в её руку. — Подожди… — прошептала она. — Я не умею… — Именно! Значит, пора научиться!       Сначала тело не слушалось. Движения были скованы, как у куклы, на которой только что сломали шарнир. Но Мина не отпускала. Улыбалась, кружилась рядом, и кто-то подал руку с другой стороны — кажется, это был Киришима, а может, Каминари — неважно. Смех — рядом. Тёплый свет — вокруг. И вдруг тело стало отзываться. Ритм, музыка, дыхание — всё медленно соединялось в одно. Она кружилась. Она смеялась. Сначала тихо. Потом — уже громче, живее, свободнее. Щёки налились жаром. В голове не было ни одной тяжёлой мысли. Просто музыка. Просто друзья. Просто жизнь.       Позже они расселись на подушках, на полу, кто-то в креслах, кто-то в обнимку с пледом. Кто-то уже дремал, кто-то смеялся над видео с телефона, кто-то запивал сладости чаем. — Эй, а ты слышала о том, как Мидория и Бакуго подрались на тренировочном поле ночью? — Каминари нарочно снизил голос, изображая репортёра. — Два героя снова что-то не поделили! — Подрались? — удивилась Югурэ. — Бедняги теперь под арестом, — кивнул Киришима. — Под суровым надзором Айзавы. — Он не надзиратель, а великая душа, — театрально вздохнул Каминари. — Но попробуй нарушить график уборки…       Смех снова накрыл волной. Ямико улыбалась. От души, без маски. А потом — почти случайно — её взгляд скользнул к окну. И замер.       На крыльце, в тени, сидел Бакуго. Его силуэт был едва различим в сумеречном свете — в капюшоне, с полуспущенными руками, будто ему всё надоело. Он нарушал арест и выглядел так, будто ему всё равно. Но Ямико знала: если бы действительно было всё равно — он бы не вышел. Он бы не сидел в одиночестве, пока все смеются внутри. Он бы не наблюдал, как она смеётся. Сердце кольнуло. Не больно. Не страшно. Но… глубоко.

Поговорить

      Мысль промелькнула, как искра в темноте. Она неуверенно посмотрела на дверь. Сделала вдох. Потом ещё. — «Ещё не сейчас», — сказала себе.       Но знала — скоро. Скоро она выйдет. Скажет. Или хотя бы выслушает. А пока она просто сидела среди друзей. С полупустой тарелкой на коленях. С теплом на щеках. С ощущением, что ночь всё ещё принадлежит свету.

***

      Ночной воздух, прохладный и вязкий, будто туман, обволакивал общежитие UA. Шумная вечеринка осталась за спиной. Шум, игры, веселье — Ямико покинула это, отдавая предпочтение чему-то более важному и значимому в ее жизни. Катсуки сидел, сгорбившись, локти упёрты в колени, взгляд упрямо устремлён в темноту. Его пальцы подрагивали, будто ловили пульс собственного раздражения, что не утихал с момента, как он увидел её у парадной. В груди клокотало: не то злость, не то тревога. Мысли носились, как искры в пламени, не давая покоя. Он злился, потому что не понимал, зачем столько думает о ней, зачем продолжает ждать чего-то, зачем вообще вышел на улицу.       Он почувствовал, как за его спиной отворилась дверь. Тихо, нерешительно. Даже не поднял головы — знал, кто это. Эти шаги, лёгкие, будто бы извиняющиеся, этот неуверенный вдох, словно она боялась потревожить само пространство… Он мог бы узнать их даже во сне. В груди что-то защемило. Почему сейчас? Почему именно она? — Чего приперлась? — его голос прозвучал резче, чем он хотел. Но уже поздно, слова выпущены, как стрелы. — Неужели этот вечер тебя одной тебе наскучил?       Он не обернулся. Она остановилась, и в паузе, что повисла между ними, можно было расслышать, как бьётся сердце — её или его, не важно. — Меня одной?.. — тихий голос, почти удивление.       Девушка обернулась, посмотрела туда, где сейчас веселились ее друзья. Она догадывалась, что с вечеринкой было что-то странное, но не была уверена до конца. Однако же сейчас было кое-что поважнее этого. Катсуки сжал кулаки. Ему уже не нравилось, куда всё шло. — Нет. Я просто… хотела поговорить с тобой.       Эти слова будто сорвали последнюю нить терпения. — О чём? О том, как вы с Деку обвели меня вокруг пальца? Это я уже знаю. — Не понимаю, о чём ты… Я просто… — Что — просто? — он резко встал, развернулся, глядя на неё глазами, полными злости. — У тебя всегда всё просто, да? Просто спасла, просто победила, просто получила лицензию. Просто получила крутую причуду, — его голос дрожал от гнева, но в этих дрожаниях скрывался страх. Ямико напряглась, но не отступила. — Везёт же вам, чёрт побери. Вы оба были никем! Без причуд. Пустыми! А теперь вы смотрите на меня свысока. Я смотрю вам в спины, хотя должен быть впереди! Почему вы?! Почему ты?! — Это не так. Я никогда не смотрела на тебя свысока. Я… я восхищалась тобой. Боялась, да. Но всегда считала тебя сильным. Ты был для меня примером в детстве.       Её голос прозвучал слишком мягко, слишком искренне — настолько, что это только сильнее разозлило его. Восхищалась им? Она? Словно язвительный шип прошёлся по нервам. Внутри будто щёлкнуло — нечто тяжёлое, горькое, загустевшее от старой обиды, сдвинулось с места. Его глаза сверкнули, но не от благодарности — от гнева. От недоверия.       Бакуго резко отвёл взгляд, как будто боялся, что если задержится — его лицо предательски дрогнет. Она восхищалась… им? Серьёзно? Он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. Перед глазами всплыли сцены из прошлого — размытые, рваные, как старые сны. Он, пятилетний, стоит посреди двора с горящими от возбуждения глазами, демонстрируя новую «атаку» с мини-взрывами. Он поворачивает голову — ищет взгляд Ямико. Он уже почти привык к тому, что она рядом, тихая, сдержанная, но смотрящая… нет, не на него. На Деку.

Всегда на него

      А он старался. Каждый чёртов день. Кричал громче. Взрывался ярче. Учил названия всех героев, чтобы хвастаться. Даже приносил ей глупые, самодельные сувениры, вырезанные ножницами, пока другие называли это «детскими подарками». А она — равнодушна. Вежлива. Добрая. Но не с ним. И теперь она смеет говорить, что восхищалась им? Что это — издёвка? Жалость? Притворство? Или очередная её маска — такая же, как эта вечно тихая, покорная добродетель, за которой, как он теперь понял, скрывается опасная, неудержимая сила?       Бакуго чувствовал, как внутри растёт раздражение — тяжёлое, как гудящий воздух перед грозой. Он больше не слышал ни её дыхания, ни шорохов ночи — только стук крови в висках. Он не верил. Не мог поверить. Потому что если бы это было правдой — если бы в детстве она действительно смотрела на него с восхищением, — то, может быть, всё было бы иначе. А теперь слишком поздно. Теперь она сильнее. Теперь она выше. И это разрывало его изнутри. — А теперь у тебя ещё и новая крутая причуда. Удобно, да? А я ведь не поверил. Всё это ведь звучит как тупой сюжет фильма. Забрать чужую силу, использовать её и ловить восхищенные взгляды. А это, оказывается, твоя реальность. Да ты действительно любимица своего создателя. — Нет! — она подняла голос, отчего он вздрогнул. — В этой причуде нет ничего хорошего. Это проклятие, не благословение. Ты ведь знаешь цену за использование этой силы — смерть! В этом нет ничего удобного или забавного. Вся моя геройская карьера построена на костях близких и дорогих мне людей…       Слова сорвались с её губ, как крик, давно запертый в клетке груди. Громкие, хрупкие, ранящие прежде всего её саму. И в ту же секунду, как звук стих, на плечи опустилась тяжесть. Словно весь воздух вокруг сгустился, стал вязким, тяжелым, трудно проходимым. Сердце будто провалилось куда-то вниз — в темную пустоту между рёбер. Она стояла, сжав кулаки так, что ногти впивались в кожу, оставляя тонкие белые следы боли. В горле встал ком, и каждый вдох давался с усилием, как будто сама жизнь сопротивлялась словам, что были сказаны вслух. Страшные, правдивые, неотвратимые. — «Построена на костях…» — она слышала собственный голос, и он отдавался эхом в голове.       Эти слова были как приговор. Она давно знала их суть, давно носила их в себе, но произнести… признать перед другим — это было всё равно что вновь открыть старую рану и вонзить туда нож собственноручно. Боль была не резкой — она была глухой, тянущей, как хроническая болезнь. Стыд обжигал кожу, будто едкий шрам, что снова начинал зудеть при перемене погоды. Её ладони дрожали не от страха, нет, — от отвращения. К себе. К тому, кем она стала. К тому, через что прошла.       Она вспомнила лицо Николь, её теплые руки, голос, который называл её «мой птенчик». Вспомнила, как держала наставницу за руку, когда та умирала. И вспомнила потом — статьи, суд, вспышки камер, крики толпы.       Словно в ней боролись две Ямико: одна — которая стояла сейчас перед Бакуго и говорила, другая — та, что до сих пор рыдала в тени, умоляя забыть, умоляя не вспоминать. Она чувствовала, как по спине пробегает холодок, как в груди разрастается пустота. Эти слова отняли у неё силы, но вернули то, чего она боялась больше всего — память. Ямико не отвела взгляда от Бакуго, даже когда в глазах защипало, даже когда лицо горело от напряжения. Потому что знала — если сейчас промолчит, если не скажет это до конца, то уже не скажет никогда. А значит, снова сбежит. А она устала бежать.       Внутри Бакуго всё клокотало. Слова Ямико, эти надрывные признания, не вызывали у него сочувствия. Нет. Они будто подливали масло в огонь, который уже и так полыхал у него под кожей. Он смотрел на неё, на то, как дрожат её плечи, как глаза наполняются влагой, и в каждой её сломанной интонации слышал не раскаяние, а показное смирение — притворство, тщательно отрепетированное, чтобы вызвать жалость. Жалость, которой он не собирался поддаваться.       Он шагнул к ней, и рука — будто жила своей жизнью — легла на её шею. Не с силой, но с ощутимым давлением, достаточно, чтобы в теле вспыхнули инстинкты самосохранения. Холод пробежался по позвоночнику, кожа под его ладонью будто покрылась инеем. Её зрачки расширились, дыхание стало обрывистым, словно лёгкие внезапно перестали слушаться. Горло сжалось, как тогда — в детстве, когда боль и паника захлестнули всё сознание.       Сердце Ямико грохотало в груди, словно хотело вырваться. Паника вспыхнула, как пожар, заполнив собой всё внутри. Казалось, весь мир сузился до этой руки, до её чужого тепла на горле, до взгляда, прожигающего насквозь. Перед глазами мелькнуло прошлое: сирены скорой, больничная палата, кровь, тьма. Ей захотелось закричать, сбежать, спрятаться, но она не сдвинулась. Осталась. Осталась, несмотря на ужас, на дрожь в коленях, на пересохшее горло. Потому что именно сейчас, именно здесь она должна говорить правду. — Первый был твой отец, верно? — предположил Бакуго. — А второй? Кто ещё попал под твою руку?       Он говорил хладнокровно, почти с вызовом, словно вытягивал из неё признание не ради понимания, а ради удара посильнее. Его голос, обрамлённый злобой, звучал как приговор, будто он уже знал ответ и просто ждал, когда она скажет это вслух — чтобы лишний раз утвердиться в её чудовищности.       В груди у Ямико всё сжалось. Она осунулась, внутренне сжалась, как будто в теле пропало тепло. В горле встал ком, а дыхание стало рваным, будто легкие забыли, как впускать воздух. Внутри нее разразился шквал — сомнение, страх, стыд. Отвратительное чувство вины вновь поднялось, затопило душу с головой, заставило поёжиться от воспоминаний. Ей снова было четырнадцать, и мир рушился под её ногами — суд, камеры, обвинения. Голоса, которые кричали: «Убийца. Лгунья. Монстр». Она слышала их в голове до сих пор. А теперь эти слова, эта вина были на кончиках её языка.       Но ведь… Он имеет право знать. После всего, что видел. После того, как она показала свою силу. После того, как он сам едва не задушил её, требуя правды. Бакуго заслуживает её. Как бы больно ни было.       Рука дрогнула, когда она машинально провела по чужому запястью, пытаясь вернуть себе опору. Внутри будто что-то надломилось. Она не хотела произносить имя. Не хотела вспоминать глаза той, кто верила в неё больше, чем кто-либо. Кто спас её, кто вложил в неё душу, а она… И всё же Ямико подняла голову. Не от гордости, а от необходимости. Губы дрогнули, голос сперва не повиновался, сорвался почти шёпотом. Её страх, её муки, её выбор — всё отразилось в этих нескольких словах, сказанных тихо, но так, будто она только что разорвала на себе плоть: — Она была моей наставницей. Героиня № 1 в Канаде. Афина. Она выбрала меня, когда мне было одиннадцать, а в четырнадцать я лишила ее жизни. Она сама этого хотела, она меня заставила, а я… Я не смогла сопротивляться… — Она сглотнула и лишь тогда осознала, что во рту — кровь. Губа была прокушена до мяса. Но она продолжала. — После её смерти меня судили. Меня ненавидели. Я была врагом, чудовищем. И даже после того, как меня оправдали в суде, люди продолжали ненавидеть меня. Но сама Афина продолжает наказывать меня и по сей день, ведь цена, которую я плачу за использование ее силы, слишком высока.       Слова Ямико ударили по Бакуго сильнее любого взрыва. Он отпустил её, как будто обжёгся. Его рука отпрянула, но холод от её кожи, слабое биение под пальцами, с трудом сдерживаемая дрожь — всё ещё живо в его ощущениях. Сердце грохотало в груди, бешено, будто искало выход наружу. Он отступил, резко, с таким видом, словно у него отняли контроль над собственным телом. Её признание гудело в голове — глухо, как под водой, но с невыносимой ясностью. «Наставница. Героиня номер один. Афина. Канада». Слова складывались в образ, который не давал покоя. Эта девчонка, которую он считал беспричудной, слабой, ничтожной, стала ученицей величайшей героини целой страны. Так же, как и Деку.       Катсуки начал ходить из стороны в сторону, будто был заперт в клетке. Его шаги отбивали бешеный ритм, пятки царапали каменные ступени, как будто пытались стереть себя в пыль вместе с раздражением. Его волосы, всегда небрежно торчащие, теперь были в беспорядке — он сам их дёргал, хватался за макушку, сжимал кулаки, чтобы не взорваться. Гнев сжигал изнутри, как яд. Не на неё — не только. На весь грёбаный мир. На эту несправедливость, разлитую в воздухе.       Они были ничем. Он вспомнил, как смотрел на Изуку — тряпку, слабого плаксу, мечтающего о невозможном. А теперь у него сила Всемогущего. Он вспомнил Ямико — ту, что стояла у края толпы, прятала глаза, молчала, дрожала. А теперь… Она носит силу мертвой героини, чья слава гремела по всему континенту.       Почему не он? Почему снова не он?! Он, чёрт возьми, работал с самого детства, чтобы стать первым. Чтобы превзойти всех. Чтобы доказать, что достоин. И теперь должен догонять тех, кого не считал соперниками. Злость захлёстывала, рвала изнутри, как лавина. Он не мог сдержаться. Всё это было издевательством. Проклятым, несправедливым фарсом. Всё, во что он верил, рушилось — и рушилось не в молчании, а в чужих руках, чужих голосах, чужих причудах.       Он остановился, глядя в темноту, сжав зубы так, что скулы ныли. И всё, что он чувствовал, — это как внутри, под кожей, в груди, в животе, всё пульсирует одним: боль, злость, зависть. — Вы оба… унаследовали силу величайших, были их учениками. Хотя были ничем. Почему?! Почему вы?! Что со мной не так?! — Со мной тоже всё не так, — прошептала она. — Я была никем, полным ничтожеством. Но Николь увидела во мне героя, дала мне шанс, поставила на ноги… Если бы не Николь, я так и осталась бы ничтожеством…       Он закрыл глаза. Внутри всё сжималось в ком. Ненависть, обида, зависть, тоска — всё перемешалось в невыносимую кашу. А ещё — страх. Тот самый страх быть слабым. — Ты не просто была ничтожеством, ты им и осталась. Несмотря на всё свое высокомерие.       Слова Бакуго вонзились в Ямико, как нож. Не одно лишь оскорбление — удар, предательски точный, в самую суть. Всё её существо будто на миг застыло, как если бы из-под ног внезапно исчезла опора, и сердце, упав в пустоту, не торопилось вернуться на место. В горле всё сжалось, дыхание сбилось — не от страха, а от ярости. Горькой, кипящей, разъедающей изнутри. Неужели он и правда не слышит её? Не хочет? Он бросается словами, словно знает хоть что-то о ней, о том, что она пережила… Словно её кровь и слёзы, её боль — просто повод для очередного укола.       Пальцы дрогнули. Она сжала их в кулаки, ногти впились в кожу — снова. Острые полумесяцы боли напомнили ей: она живая. Она здесь. И не обязана всё это выслушивать молча. Ямико выпрямилась, напряжённая, как натянутая струна. Челюсть сжалась, лоб слегка нахмурился, взгляд вспыхнул. В груди бурлило всё сразу — обида, злость, непонимание. Ей хотелось заорать. Врезать. Сказать всё, что накопилось. Но она не позволила себе этого. Пока. Она сдерживалась — как будто каждый вдох был лезвием, которым приходилось перерезать собственную ярость. Она не хотела срываться. Не перед ним. Не теперь. Но внутри всё клокотало. Потому что он не слушал. Не хотел слушать. Он видел только то, что хотел видеть. И от этого хотелось бить стены. Хотелось вытряхнуть из него эту слепую ярость, это упрямство, эту зависть, которую он маскировал под обиду.       Её руки дрожали. Зрачки сузились. Панцирь спокойствия начал давать трещины. Она не была идеальной, но он ничего не знал о том, через что она прошла. И всё равно судил. — Да нет никакого высокомерия! Почему ты не хочешь слышать и видеть дальше своих тупых фантазий?! Это не было попыткой доказать тебе свое превосходство. Я просто беспокоилась о тебе, волновалась!       Он снова сорвался: — Да когда ты вообще волновалась за меня?! — уже не пытаясь сдерживать себя, кричал парень. — Да ты всегда обращала внимание только на этого идиота Деку, везде таскалась за ним, беспокоилась только о нем! Я всегда был для тебя пустым местом, так что ты строишь из себя сейчас?!       Воспоминания обрушились на Бакуго, как внезапный шквал — яркие, резкие, будто кто-то безжалостно выдрал из глубин его памяти старые, запылённые страницы, о которых он не хотел помнить. Он стоял перед Ямико, кричал на неё, но мысли были где-то далеко — в тех днях, когда всё было проще и… больнее.       Он снова видел себя — мальчишку с вечной ухмылкой, с руками в ссадинах, которые он гордо показывал, доказывая, какой он крутой. Он хвастался своими взрывами, делал самые смелые трюки, падал с деревьев, карабкался на крыши. Он жил, чтобы блистать. Жил, чтобы она смотрела. Чтобы она видела, какой он. Сильный. Умный. Уверенный. Он всегда был впереди — для неё. Но она не смотрела. Каждый раз её взгляд блуждал мимо — туда, где копошился этот вечно неловкий и скулящий Деку. Она беспокоилась за него, смеялась с ним, таскалась за ним повсюду, будто Бакуго не существовал вовсе. Не замечала, как он напрягался, как пытался быть лучше, громче, сильнее — всё ради того, чтобы она обратила внимание. Хоть раз. Хоть на мгновение. Он вспоминал, как приносил ей значки с символами любимых героев, как предлагал защищать её, если вдруг кто-то обидит. Как ждал, что она скажет: «Ты крутой, Катсуки». Но она улыбалась — и снова бежала к Деку.       Это бесило. Сжигало изнутри. Она всегда выбирала не его. Хотя он был сильнее. Ярче. Смелее. Она видела только этого бесхребетного слабачка, в то время как Катсуки изо всех сил рвался доказать, что именно он достоин быть рядом с ней. Он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за то, что продолжал надеяться. За каждый украдкой брошенный взгляд. За каждый глупый жест, за каждую попытку завоевать её внимание. Он чувствовал себя тогда… ненужным. Неизбранным. Никем.       Эта старая боль вспыхнула заново — ядом в венах, стальными когтями под кожей. Всё то, что он подавлял в себе годами, снова вырвалось наружу — в злости, в крике, в упрёке. Потому что сейчас, после всего, он всё ещё чувствовал себя тем самым мальчишкой, которого она не выбрала. — А сейчас что? Тебе по-прежнему насрать! Ты продолжаешь таскаться, но уже не за Деку, а за этим дерьмоволосым! Мило беседуешь с ним, поддерживаешь. Делаешь всё то, что никогда не делала для меня!       Он не знал, что именно сломало его окончательно — то ли срывающий голос, то ли собственное отражение в её глазах, в которых он всё ещё не видел себя. Но ярость вспыхнула с новой силой. Уже не просто из-за прошлого, а из-за того, что происходило сейчас, буквально у него перед глазами, день за днём, как ядовитое напоминание о собственном бессилии.       Катсуки видел, как Ямико сближается с Киришимой. Сначала мелочи — общие обеды, весёлые разговоры в коридоре, тихие слова поддержки перед боевыми тренировками. Но потом он стал замечать больше. Слишком часто они смеялись. Слишком легко она касалась его руки. Слишком мягко смотрела. Та самая улыбка, которую он так долго ждал в детстве, теперь принадлежала другому. Не ему. И это жгло. Он пытался не обращать внимания. Отмахнуться. Внушал себе, что ему плевать. Что всё это неважно. Что её глупая привязанность — всего лишь часть её дурацкой мягкости, её излишней доброты, которой она щедро одаривает всех. Но каждый раз, когда её смех звучал рядом с Киришимой, когда она поднимала глаза и смотрела не на него, в груди что-то сжималось. Острыми, колючими кольями.       Он злился. На неё. На себя. На Киришиму. На всё. Потому что ненавидел ощущение, будто снова остался за пределами круга. Будто снова не был тем самым. Он, Бакуго Катсуки, был сильнейшим — всегда. Он взрывал всё на своём пути, он не знал страха, он рвался вперёд. Почему же каждый раз, когда дело касалось не силы, а чего-то иного, непонятного, неосязаемого, он оказывался последним?       Он наблюдал за Ямико и Киришимой украдкой. Сколько раз ловил себя на том, что не может отвести взгляд, когда она говорит с ним. Как напрягался, когда её пальцы касались чужого плеча. Как в нём клокотало раздражение, когда она смеялась в голос — не для него. Он вспоминал, как однажды видел, как она заснула, уронив голову на плечо Киришимы в общей комнате, и тогда в его груди что-то сорвалось, будто сердце на мгновение стало чужим. Он знал, что это чувство не из тех, о которых говорят вслух. Оно было больше злости. Глубже обиды. Сильнее любого соперничества. Оно гнездилось в самых тёмных уголках души, как пламя, которое невозможно потушить. Оно существовало с самого детства — незаметное, необъяснённое. Оно росло вместе с ним, мутировало, притворялось равнодушием, раздражением, презрением. Но всё это — маска. И сейчас эта маска трещала.       Катсуки не хотел это понимать. Не хотел признавать. Не мог даже мысленно назвать это тем словом, которое раз за разом выскальзывало из сердца, как предатель. Ему это было незнакомо. Не нужно. Опасно. Он никогда не нуждался в таких вещах. Но каждый её взгляд на другого — словно удар. Каждое прикосновение — как пощёчина. Он ревновал. До ярости. До бессилия. И именно это доводило его до грани.       Катсуки не дал ей и секунды на ответ. Его крик разрезал тишину, как хлыст — хлёстко, болезненно, бесповоротно: — Да пошла ты на хрен! Ненавижу тебя! Лучше бы ты не появлялась в моей жизни!       Эти слова не просто оглушили Ямико — они пронзили её до самого сердца, сорвали дыхание, будто кто-то вдруг сдавил грудную клетку, не давая вдохнуть. Она даже не сразу осознала, что он разворачивается. Что шаги его быстрые, тяжёлые, будто он убегает не от неё — от себя. Что он почти бежит, пряча лицо в тени, пока бешено захлопывает за собой дверь общежития. Резкий, гулкий звук отдаётся в пространстве, будто выстрел. А потом — тишина. Глубокая, гнетущая. Та самая, которая остаётся после ссоры, когда эмоции повисают в воздухе, словно пепел после взрыва.       Ямико осталась стоять на ступеньке, не в силах двинуться. В ушах всё ещё звенело от его слов. В голове — только пустота. Она моргнула, медленно опустила взгляд на свои ладони. Дрожащие. Уставшие. Одинокие. Она не понимала. Ни его злости. Ни крика. Ни ненависти. Ни боли, что теперь жгла всё внутри неё.       Она ведь не пришла ссориться. Не хотела обострять. Хотела как лучше. Наладить хоть какую-то связь, пусть хрупкую, пусть неловкую… Хотела сказать, что всё ещё видит в нём того мальчика, что когда-то восхищал её. Хотела просто быть рядом, не врагом. Не обузой. Не тенью прошлого. Просто быть. А он… Он будто скинул на неё весь груз, что несёт сам. Будто она виновата в том, что он тонет в своих сомнениях, в зависти, в ревности. Будто её существование — оскорбление для его гордости.       Ямико зажала рот рукой, чувствуя, как горячие слёзы начинают подступать к глазам. Один вдох — сорвался. Второй — прерывистый, сдавленный. А на третьем она уже больше не смогла сдерживаться. Она присела на корточки прямо на холодные каменные ступеньки, обхватив себя руками, как будто могла удержать разлетающееся сердце. Слёзы полились беззвучно, но тяжело. Щёки горели, ресницы намокли, всё лицо дрожало от эмоций, что вырывались наружу.       Всё внутри неё кричало: «За что?!» Что она сделала не так? Почему он так её ненавидит? Почему этот разговор, вместо облегчения, принёс только боль? Почему её попытка быть искренней, открыться, признаться обернулась тем, что её снова ранили? Она не знала. Не понимала. Но это уже не имело значения. Потому что он ушёл. И, кажется, теперь — навсегда. — Идиот, — выдохнула она. — Ты такой идиот…       А в груди — только пустота и боль.