Сумеречная королева

      Утро застало его без предупреждения — как всегда, даже когда заранее знаешь, что должен встать. Кейго открыл глаза и почувствовал тяжесть в груди: не ту, что от усталости, а ту, что от прежнего обещания, которое он ещё не смог исполнить. Свет заливал окно узкими полосами, дразня тень, что бродила по углам комнаты. Прохлада от открытого на ночь окна прошлась по позвоночнику, заставляя поежиться в и без того холодной постели. Он оттолкнулся от подушки, провёл рукой по лицу, ощущая лёгкое покалывание на висках — след вчерашнего напряжения, когда отчёты, данные, звонки — всё слипалось сразу после полуночи. Герой — слово, которое он нёс ежедневно; крылья — которые смущали его отражение в зеркале; имя — Ястреб, которое на публике звучало как символ. Но сейчас он просто был Кейго. Человек, который задержался в прошлом.       Кофемашина почти беззвучно зашумела, и аромат свежесваренного кофе наполнил кухню, поднимаясь вверх, будто просил внимания. Он взял чашку в руки, вдохнул глубоко знакомую горечь. На миг он закрыл глаза, отпив чуть-чуть. Этот вкус говорил: «Ты всё ещё чувствуешь». Всё ещё жив. Всё ещё надеется. Он подошёл к окну — машины, звук мотора, удары дверей, голоса. Город не дремлет. Он тоже не мог дремать. Потому что у него есть дело, которое требует не только силы, скорости, решимости, но и чего-то другого: сердца. Он вспомнил, зачем он утром проснулся. Не ради славы, не ради титула. Он вспомнил лицо. Тень улыбки, лёгкое прикосновение ладони. Но он не позволил себе остаться там, в том воспоминании. Он заставил себя достать из шкафа куртку, проверить наушник: сигнал готов, связь жива. Крылья за спиной чуть дрогнули, когда он выпрямился — привычка, знак, что он собирается лететь. Как только выйдет за дверь, город станет миниатюрным: крыши, дороги, люди — всё под ним. Он будет выше, быстрее. Но внутри — всё тот же человек, с теми же чувствами.       Он представил на мгновение лицо женщины, которую любил. И сердце ёкнуло: так легко, словно напомнив, что любовь — не только сладость, но и груз. Он не собирался давать себе роскошь плакать прямо сейчас. Слишком много дел впереди. И всё же мысль о ней подпитывала мотивацию. Он хотел найти ее детей. Не потому, что хотел славы. Не потому, что хотел доказать кому-то что-то. Потому что хотел вернуть кусочек мира, который она когда-то держала за руку. Потому что хотел сказать: «Я сделал это ради нас». Даже если «нас» уже нет.       Он оделся, посмотрел на своё отражение: лицо героя, но глаза немного потускнели. Он вдохнул ещё раз, выдохнул. Сделал шаг наружу. Когда дверь за ним захлопнулась, звук эхом отразился от стен лестницы, и он почувствовал, как город «включился». Под ногами гул, воздух чуть прохладнее, ветер пробежал вдоль ворота куртки. Кейго поднял голову к небу, крылья расправились автоматически. Он не думал о том, что будет дальше. Он просто делал шаг — шаг того, кто не сдаётся. Потому что там ещё есть те, кого нужно найти. Потому что там ещё есть надежда, хотя бы крохотная. И потому что ему так важно, чтобы она увидела: он не забыл.       Офис детектива утопал в утренних сумерках. За мутным стеклом проплывали размытые силуэты прохожих, сопровождаемые стуком обуви, а внутри царила тишина, нарушаемая лишь глухим тиканьем настенных часов. Кейго стоял у окна, глядя на отражение — уставшее, с тенью под глазами, но всё ещё собранное. За последние месяцы он привык к этой усталости. Она стала частью его формы, такой же неизменной, как крылья за спиной.       Спустя минуту ожидания миловидная секретарша пригласила героя пройти в кабинет, в котором его уже ждал давний знакомый. — Присаживайся, — тихо сказал детектив, перелистывая папку. Бумаги шуршали в его руках, словно сухие листья. — Мне есть что тебе показать.       Кейго подошел к столу. Деревянный пол опасно заскрипел под ногами, словно вот-вот обрушится вместе с мужчиной. Подобное чувство, словно любой шаг мог привести его в пропасть, он испытывал каждый раз, когда приходил сюда. Никакие крылья не помогли бы ему избежать падения в бездну. За столько месяцев встреча с мужчиной уже стала рутиной, которая, если честно, только убивала надежду на достижение желаемого результата. Герой наконец сел на одиноко стоящий стул перед рабочим столом. Взгляд его был сосредоточенным, но внутри что-то неприятно сжалось — то чувство, когда сердце уже заранее знает, что услышит не то, чего ждёт. — Эти дети, — начал детектив, выкладывая несколько распечатанных фотографий, — не те, кого мы ищем.       Тишина. Кейго не сразу понял, как отреагировать. Он смотрел на снимки — улыбающиеся мальчик и девочка — и ощущал, как где-то в груди всё постепенно сжимается, будто в замкнутом кулаке. — Я был почти уверен… — произнёс он глухо, опуская взгляд. — Мы тоже, — коротко ответил детектив. — Совпадения были слишком близки. Возраст, внешность — всё выглядело правдоподобно. Но это другие дети. Семья жива, настоящая. Их матери удалось доказать родство. Да и причуды совсем не совпадают с теми, что ты описывал.       Он говорил спокойно, но в его голосе звучала искренняя усталость человека, которому не впервой приносить плохие новости. Кейго кивнул, будто соглашаясь с чем-то неизбежным, но глаза его на секунду помутнели. Снова вспомнилось лицо — но на этот раз грустное и опухшее от слез. Вспомнил дрожащие женские руки, что сжимали детскую одежду, пока на полу лежала разбитая рамка с изображением близнецов в объятиях матери. Николь старалась делать вид, что всё в порядке, что она сильная, она ведь герой номер один, по-другому она просто не может. Но где-то там, вдали от чужих глаз, чужих ожиданий, пряталась одинокая женщина, мать, что потеряла самых родных для нее людей и ничего не смогла с этим сделать. Для Таками было невыносимо видеть ее такой. Тогда он пообещал. Пообещал, что сделает всё возможное и невозможное, чтобы вернуть их. Хоть с того света достанет, но не позволит своей любимой больше плакать. И с тех пор каждый день проживал, словно на весах — между надеждой и бессилием. — Но, — продолжил детектив, делая паузу, — это не всё.       Кейго поднял полный надежды и скептицизма взгляд. — Появились новые зацепки. Пока не подтверждённые, но… интересные.       Он вытащил другую папку, чуть толще предыдущей. Несколько фотографий, напечатанных на старой глянцевой бумаге, легли на стол. На них — двое подростков. Девочка с длинными белыми волосами и мальчик, который стоял чуть позади, с настороженным выражением лица. Снимки были сделаны издалека. — Эти фотографии появились в одной из сводок, связанной с подпольной деятельностью якудза. Мы пока не уверены, но внешность… совпадает почти идеально. Возраст тоже.       Кейго потянулся к снимкам, пальцы едва дрожали. Он разглядывал их долго, будто боялся спугнуть. Контуры лиц, линия подбородка, даже выражение глаз — всё было пугающе знакомым. Всё это напоминало о ней. — Где они были сделаны? — В Осаке, около двух недель назад. — Детектив задумчиво постучал ручкой по столу. — Есть вероятность, что их держат не силой, а под чьей-то защитой. Якудза редко берут на воспитание чужих детей просто так. Если это действительно они, значит, кто-то заинтересован, чтобы они оставались скрыты.       Кейго молчал. В груди шевельнулась старая, давно забытая дрожь — не тревога, не страх, а что-то другое. Надежда. Та самая, которую он уже не позволял себе чувствовать. — Что дальше? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы проверяем источники. Пока слишком мало данных. Но я позвоню, как только появится подтверждение.       Кейго кивнул, поднялся. Он снова посмотрел на фотографии. И в ту секунду ему показалось, будто кто-то в комнате становится ближе — тихий, едва уловимый голос в глубине сознания: «Ты почти нашёл». Он не знал, был ли это обман разума или что-то большее. Но впервые за долгое время ему захотелось верить. — Спасибо, — тихо сказал он, забирая снимки. — За всё. — Надеюсь, ты не ошибаешься, проворачивая всё это, Ястреб. — Я не могу себе этого позволить.       Он вышел из офиса, оставив за собой запах кофе и лёгкий след крыльев, дрогнувших в тишине. На улице он остановился под навесом и посмотрел на фотографии вновь. — Если вы где-то там… Я вас найду, — прошептал он едва слышно, чтобы слова не растворились в ветре. А затем поднял голову к небу, где редкие капли дождя падали, словно следы тех, кого он всё ещё искал.

***

      Запах антисептика и лекарственных мазей преследовал её даже за пределами кабинета. Ямико вышла из медпункта, прижимая к груди перевязанные руки, и на мгновение остановилась в пустом коридоре. Тонкие бинты едва заметно тянули кожу, но боль была не физической — просто напоминанием. Напоминанием о том, что всё имеет цену. Её пальцы всё ещё помнили тепло чужой силы — ту хрупкую, почти живую энергию, которую она осмелилась впустить в себя во время экзамена. Она почти физически ощущала мягкие прикосновения наставницы, ее теплый взгляд и нежность, которая читалась в каждом движении, каждом слове. Чужая причуда, что так до конца и не покорилась героине, была словно клеймо, напоминающее о ее ужасном поступке. Теперь об этом ей напоминали еще и шрамы от ожогов на ладонях.       Ямико шла медленно, стараясь не смотреть на отражение в окне. Оттуда на неё смотрело бы бледное лицо, слишком усталое для обычного школьного дня. После медпункта оставалось странное ощущение — не физической боли, а внутренней тяжести, как будто всё, что беспокоило последние дни, теперь давило сильнее. Исцеляющая девочка сказала, что всё в порядке. Что нужно просто отдыхать, больше спать, меньше тревожиться. Как будто это было просто.       Пальцы девушки чуть дрожали, когда она прижимала к груди тетрадь — ненужное движение, будто хотела спрятать себя от собственных мыслей. Всё было слишком громко внутри: тревожные образы из прошлого, тихие голоса сомнений, которые не умолкали даже ночью. Иногда ей казалось, что они никуда не уйдут — просто будут жить рядом, пока она делает вид, что всё нормально.       Она остановилась у окна. Снаружи ветви деревьев колыхались от ветра, и этот мягкий шорох успокаивал. Дыхание стало ровнее. Вспомнилась Нори. Точнее, их вчерашний разговор. Угарный Газ — героиня, у которой она проходила стажировку раньше. Ямико восхищалась ею: уверенная, немного рассеянная, но искренняя. С ней было легко, будто рядом стояло солнце — яркое, но не обжигающее. Они давно не виделись, и когда Ямико решилась написать, сердце бешено колотилось: вдруг покажется навязчивой, вдруг та даже не вспомнит? Но Нори ответила почти сразу. С теплотой, с привычными смайликами и какой-то детской радостью в каждом слове. Она смеялась, писала: «Ты же знаешь, у нас без тебя даже кофе не такой вкусный!». Прислала фотографию из агентства: они с Хикару, и подпись — «Ждём тебя, Сумеречная Королева!». Ямико долго смотрела на это фото, пока в груди не растаяло что-то тяжёлое. Её действительно ждали. Её хотели видеть. Эта мысль возвращала дыхание. Пусть прошлое ещё давило, пусть она всё ещё боялась оглядываться — впереди было что-то, ради чего стоило идти. И теперь, шагая по коридору, она впервые за день почувствовала лёгкость. Не счастье — оно редко приходит внезапно, — а тихое, спокойное тепло.       Югурэ подошла к двери класса, вдохнула поглубже и толкнула её. Гул голосов, смех, оживлённые разговоры — атмосфера сразу обрушилась на неё тёплой волной. Кто-то спорил у доски, кто-то дурачился, бросая скомканную бумагу, кто-то громко смеялся. Обычный день, обычная суета. Но для Ямико это было больше, чем просто шум — это было напоминание, что она здесь, среди тех, кто стал для неё чем-то вроде семьи. Она тихо закрыла дверь и прошла к своему месту. Первым, кто заметил это, стал Эйджиро. — Эй, Ямико! — голос Киришимы прозвучал так, будто он звал старого друга.       Он быстро подошёл, улыбаясь — та самая открытая, добрая улыбка, которая всегда будто вытягивала людей из мрака. — Как себя чувствуешь? Что сказала медсестра?       Ямико моргнула, немного смутившись такого внимания и заботы. — Всё хорошо. Это просто небольшие ожоги, скоро пройдет. Она даже разрешила мне участвовать в тренировках и использовать причуду. — А, ну если так, то я рад! — он облегчённо выдохнул, чуть почесав затылок. — Главное, не перенапрягайся. Мы все переживали, знаешь ли, — добавил он чуть тише, когда уже собирался уходить. — Все. Даже Бакуго, хоть и делает вид, что нет. Главное — чтобы ты была в порядке.       Он сказал это просто, без особого акцента, будто мимоходом. Но слова, произнесённые так буднично, задели Ямико сильнее, чем она ожидала. Она осталась стоять на месте, не сразу найдя, что ответить. Только выдохнула короткое: — Спасибо…       Когда Эйджиро ушёл, в классе снова зазвучали голоса, но она почти не слышала их. Всё внимание приковала одна мысль — они переживали. Не просто из вежливости, не потому что «так принято», а по-настоящему. За неё. В груди стало тесно — будто кто-то открыл дверцу, за которой долгое время не было света. Странное, непривычное тепло прокатилось волной: лёгкое, неловкое, но очень живое. Она опустилась за парту и провела пальцем по крышке стола, стараясь не показать, что улыбается. Когда-то ей казалось, что в этом классе она — лишь тень среди тех, кто сияет ярко и смело. Что все вокруг двигаются вперёд, а она просто старается не мешать. Но, оказывается, её замечали. Замечали и волновались. И от этой простой мысли стало немного больно и хорошо одновременно. Больно — потому что где-то внутри она давно перестала ждать такого отношения. Хорошо — потому что теперь знала: не зря осталась.       Мысли о прошлых ошибках, о том, кого не смогла спасти, вдруг стали чуть тише. Нори ждала её на стажировке. Класс — здесь, живой, шумный, родной. Она не одна. Ямико посмотрела на одноклассников и поймала себя на лёгком смехе, когда Мидория, краснея до ушей, извинялся перед всеми подряд, обещая «исправиться». Эта неловкая искренность казалась до боли знакомой. Может, они все в чём-то похожи — каждый из них просто старается стать лучше, как умеет. Она откинулась в кресле и позволила себе короткий вздох — на этот раз не усталости, а облегчения. Да, впереди будет тяжело. Да, многое ещё болит. Но впервые за долгое время ей казалось, что всё идёт так, как должно. И если сейчас кто-то спросил бы, счастлива ли она, — ответ был бы тихим, почти неуверенным, но честным:

Да. Наверное, да.

— А ну-ка всем сесть на свои места, — прозвучал грубый, но такой привычный голос классного руководителя, прерывая речь Изуку, что обещал наверстать упущенное за время своего наказания.       Мидория замер, резко кивнул и поспешно сел за парту, при этом едва не опрокинув стул. В классе тихо хихикнули, кто-то покачал головой, но атмосфера осталась тёплой — почти домашней. Ямико тоже улыбнулась. После всего, что случилось, видеть, как Мидория снова краснеет и суетится, было странно приятно.       Айзава прошел к своему месту у доски и, будто ничего не заметив, обвел класс спокойным взглядом. — Доброе утро. Теперь, когда Мидория вернулся, поговорим о стажировке поподробнее, — учитель перевел взгляд на дверь кабинета. — Входите, — обратился к неизвестным гостям герой, заставляя класс насторожиться. — Давайте послушаем людей, имеющих личный опыт, чем же стажировка отличается от практики.       Дверь скрипнула, и в кабинет вошли трое старшекурсников. Сразу стало как-то… светлее. Не из-за солнца, а просто от их присутствия. Ямико в тот момент ощутила, как что-то внутри чуть приподнялось: присутствие людей с таким уровнем уверенности всегда обладало собственной гравитацией. Они не входили шумно; их шаги были уверенными, не требовали света и внимания, но притягивали его природной силой.       Первым в её поле зрения оказался блондин. Высокий, мускулистый, с плечами, которые казались созданными для того, чтобы держать мир. Его улыбка — широкая, искренняя, чуть театральная — напомнила Ямико знакомое, почти легендарное лицо: сильное, но доброжелательное, таким, каким она себе представляла героев из книг, когда была ребёнком. В нём не было лукавства — лишь простое, почти детское желание сделать так, чтобы всем вокруг стало легче. Он шел, размахивая руками, и в этом жесте было столько света, что Ямико непроизвольно улыбнулась в ответ. Его энергия будто заполняла всё вокруг — простая, добрая и заразительная. Ямико сразу подумала, что он чем-то напоминает Всемогущего: такой же светлый, сильный, с открытым лицом. От него веяло тем чувством безопасности, которое редко встретишь даже среди героев.       Следом вошла девушка с длинными голубыми волосами. Она улыбалась открыто, по-доброму, и её энергия заполняла всё пространство. В каждом её движении чувствовалась лёгкость и сила одновременно. Не та сила, что пугает, а та, которая вдохновляет. Ямико ощущала, что перед ней стоит кто-то невероятно сильный, но в то же время — живой, настоящий. Что-то в ней тянуло к этой девушке. Может, потому что от неё не веяло надменностью, хотя она явно была одной из лучших. Или потому, что в её взгляде было то искреннее любопытство, с которым она смотрела на всех, будто каждый человек был ей интересен. Студентка излучала жизнь. И эта жизнь захватывала, как поток — не давая отвести глаз.       Позади них, чуть сзади и сбоку, шёл парень с опущенной головой. Он держался как будто в тени, избегая взглядов, и всё же в его движениях чувствовалось что-то очень собранное. Тихий, замкнутый, но… надёжный. Он казался застенчивым, но в его позе, в укороченном вздохе на губах чувствовалось, что за этой тишиной скрывается сила, способная удивить — будто чёрная лошадка, которой ещё только предстоит показать всё, на что она годна. Для Ямико это сочетание сдержанности и потенциальной мощи имело особую притягательность: она понимала, что перед ней не тот, кто хвастается, а тот, кто обладает силой. Было ощущение, будто он сам не хочет, чтобы его замечали — но от этого интерес к нему только рос. — Эти трое учеников сильнейшие в академии на данный момент, известные как Большая тройка, — представил гостей классу Айзава.       Ямико сидела, не сводя с них глаз, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое, но сильное волнение. Когда Айзава назвал их сильнейшими в академии, Ямико невольно улыбнулась. Она не чувствовала ревности или зависти — наоборот, ей стало даже немного спокойно. Было приятно осознавать, что такие люди действительно существуют рядом с ней. Те, кто прошёл тот же путь и сумел стать примером. — Ладно, давайте начнем с представления, — дав ученикам разглядеть третьекурсников, Сотриголова перешел к тому, ради чего их и позвали. — Начнем с тебя, Амаджики.       Все ждали, что сейчас старшекурсник уверенно представится — ведь перед ними стоял один из сильнейших студентов академии. Но вместо этого его лицо вдруг исказилось в какой-то странной гримасе. Казалось, будто он вот-вот упадёт в обморок или заплачет. Несколько учеников в первых рядах инстинктивно отодвинулись, не зная, как реагировать. Ямико непроизвольно выпрямилась. Внутри неё промелькнула растерянность: еще минуту назад она видела в нём загадочного и собранного героя, а теперь… Теперь этот парень выглядел так, будто попал не туда. Он что-то бормотал себе под нос, избегал взглядов — и всё больше казался напуганным собственным существованием.       Когда он наконец выдал фразу про картошки, которые он пытался представить вместо сидящих перед ним студентов, и повернулся лицом к стене, в классе стало неловко тихо. Ситуация выглядела настолько странно, что даже Ямико не сразу поняла, смеяться ей или сочувствовать. Весь тот образ, что она успела выстроить в голове — уверенный, сдержанный, сильный, — рассыпался в один миг. Она моргнула, пытаясь осознать увиденное. Наверное, именно в этом и заключалось настоящее удивление — понимать, что даже сильнейшие могут быть такими… живыми. И хотя поведение Амаджики шокировало её, где-то глубоко внутри стало даже немного легче. Может, все они — герои, ученики, даже те, кто стоит на вершине, — просто люди, каждый со своими странностями и страхами.       Подобному поведению удивились все. Отсюда возник вполне логичный вопрос: «А он точно один из сильнейших?», который был задан учеником «А» класса с первого ряда. — Слышишь, Амаджики? Тебя назвали трусишкой-кроликом, а ведь ты человек. Это странно, — как-то по-доброму посмеялась над своим другом девушка.       Студентка шагнула вперёд, слегка подбодрив смущённого друга, словно подталкивая его к жизни своей яркой, солнечной энергией. — Его зовут Амаджики Тамаки, — с улыбкой сказала она. — А меня зовут Хадо Неджире! Нас позвали сюда поговорить с вами.       Её голос звенел мягко и весело, будто весенний ветер, пробегающий по коридорам школы. Она обвела класс взглядом, и уже через секунду ее энергия сменилась живым, почти детским любопытством. Стоило Неджире закончить представление, как её внимание тут же переметнулось на ближайших учеников. Её глаза засияли так, будто она впервые оказалась среди людей. Она начала задавать вопросы — один за другим, не дожидаясь ответов. Ей было интересно всё и сразу: почему Шоджи носит маску; что случилось с лицом у Тодороки; отрастут ли рожки у Ашидо, если их случайно сломать, и может ли она ими двигать; как Минета стрижёт шары на своей голове; жаба ли Асуи или древесная лягушка — и кто, собственно, это вообще знает?       Класс растерялся. Кто-то смущённо улыбался, кто-то нервно хихикал, а кто-то просто опустил голову, стараясь не встречаться с ней взглядом. Её слова летели быстро, как вспышки света, не давая ни секунды перевести дыхание. И вдруг её взгляд остановился на Ямико. — Югурэ, а у тебя так много шрамов. Откуда они? Было больно получать их?       Ямико сжала руки на коленях, едва заметно сгорбившись. Её щеки слегка зарумянились — всегда было неприятно, когда кто-то обращал внимание на шрамы, даже если вопрос звучал просто и без злого умысла. Внутри появилась привычная тяжесть, лёгкое раздражение от того, что кто-то вдруг заметил то, что она привыкла скрывать, даже от друзей. Она отвернулась, стараясь не показывать смущение и пряча взгляд за синими прядями волос. Неджире не смотрела на неё с осуждением или любопытством, которое могло бы ранить; детский интерес в её глазах был мгновенным, живым, почти невинным, как вспышка света, которая сразу же исчезла.       И правда, едва Ямико попыталась собраться и вернуть себе привычное спокойствие, чтобы ответить на вопрос, взгляд Неджире перескочил на другого ученика. Интерес к шрамам исчез так же быстро, как появился, и в классе снова воцарилась обычная атмосфера. Ямико тихо выдохнула, ощущая, как напряжение немного спадает. — Вы все такие странные и интересные.       Айзава наблюдал за всей этой сценой с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Его рука уже привычно легла на висок, словно он пытался сдержать нарастающую головную боль. Ещё минуту назад он рассчитывал на спокойное, деловое объяснение разницы между практикой и стажировкой, но вместо этого получил хаос — лавину бессвязных вопросов, шум и перешёптывания. Даже самые сдержанные из учеников уже начинали улыбаться, а кто-то едва не прыснул со смеху, наблюдая, как Неджире перескакивает с темы на тему.       Он тяжело выдохнул, наблюдая, как Амаджики продолжает стоять лицом к стене, будто надеясь, что земля его поглотит, а Хадо устраивала допрос его ученикам, пытаясь за минуту узнать каждого, кто сидит в этом классе. Айзава понимал: эти трое — сильнейшие в академии, и он не мог отрицать их заслуг. Но в такие моменты ему остро не хватало тишины и порядка. Всё это напоминало ему, почему он так не любит демонстрации — слишком много шума, слишком мало смысла.       Классный руководитель «А» класса, после минуты тихого раздражения, собирался высказать свое недовольство стоящему рядом Мирио, но тот уверил его, что со всем разберется, и просил Сотриголову не беспокоиться. В подтверждение своих слов, блондин подошел к трибуне в центре класса и, поднеся руку к уху, громко произнес: — Наше будущее…       Фраза определенно требовала продолжения, которого, к сожалению, не знали первокурсники. Неловкое молчание повисло в кабинете. Ни у кого из сидящих в классе больше не осталось сомнений в том, что с сильнейшей тройкой учеников академии что-то не так. Амаджики, заикаясь и пряча взгляд, так и не смог закончить ни одного предложения, то и дело отворачиваясь к стене, будто надеялся, что она его защитит от внимания. Неджире, наоборот, взорвалась энергией — её поток вопросов был столь стремительным и хаотичным, что у первокурсников кружилась голова. Она перескакивала с темы на тему, не ожидая ответов, будто разговаривала сразу со всеми и ни с кем. А когда свою речь начал Мирио — сияющий, улыбчивый и полный уверенности — казалось, наконец-то всё станет на свои места. Но нет. Его приветствие, начинавшееся бодрым: «Наше будущее…», — оборвалось, когда он осознал, что никто не знает, что именно нужно сказать дальше. Повисла тишина, в которой слышно было только чьё-то неловкое покашливание. — …мрачно! Вот что вы должны были ответить, — ничуть не смутившись, продолжил Тогата. — Отлично! А теперь внемлите, что я до вас пытаюсь донести. — «И это они-то большая тройка UA?» — пронеслось в голове у Ямико, но вслух она этого, конечно же, не сказала. — Да уж, вижу по лицам, что вы не понимаете, что здесь происходит. Появляются странные третьегодки и начинают рассказывать то, что и так понятно. Бессмыслица какая-то, да?       Неловкость, повисшая в классе после череды странных выступлений третьекурсников, сменилась напряжённым ожиданием, когда Мирио вдруг изменился. В одно мгновение его лучезарная улыбка, ещё недавно казавшаяся добродушной, обрела иной оттенок — теперь за ней читалась решимость. Атмосфера будто сгустилась, воздух стал тяжелее. Первокурсники невольно выпрямились на местах, уловив перемену в его тоне и выражении лица. — Но вы получили свои лицензии на первом же году, верно? — начал он, всё ещё улыбаясь, но теперь в его взгляде появилось что-то хищное. — Вам не кажется, что в этом году первогодки уж очень активные? И раз вам не понравились мои шутки… Вы сразитесь все против меня одного!       Он говорил спокойно, но в каждом слове ощущалась скрытая сила — та, что не требует доказательств, но заставляет слушать. И когда суть сказанного дошла до всех, по классу словно прокатилась волна шока. Несколько секунд стояла тишина, наполненная только дыханием десятков растерянных подростков. Никто не осмеливался пошевелиться, будто любое движение могло нарушить хрупкое равновесие момента. Лица одноклассников выражали смесь недоумения и неприкрытого страха. Одни пытались понять, шутит ли он, другие уже искали глазами подтверждения в реакции Айзавы. Но даже их невозмутимый учитель не стал вмешиваться, позволив ситуации развиваться самой. Его молчание только усиливало ощущение, что происходящее — не розыгрыш.       Ямико чувствовала, как сердце бьётся чаще, чем обычно. Внутри всё сжалось от предчувствия — это не просто демонстрация, не очередное упражнение. Взгляд Мирио был направлен прямо на них, и в нём не было ни капли насмешки. Он хотел, чтобы они ощутили на себе, что значит настоящая сила — та, что не выражается в оценках, лицензиях или званиях, а в опыте, добытом потом и болью.       Словно подчиняясь невидимому сигналу, класс затих. Даже самые разговорчивые ученики не нашли слов. Все ждали — то ли объяснений, то ли отмашки. А Мирио стоял посреди комнаты, излучая уверенность, и его фигура будто притягивала к себе внимание, лишая остальных воли. Когда он повернулся к Айзаве, объясняя, что первогодкам будет лучше понять на практике разницу между ними, в движении чувствовалась та же спокойная решительность, с которой действуют те, кто уверен в своей правоте. Кабинет, ещё недавно наполненный лёгким гулом голосов, теперь напоминал арену перед началом схватки. Всё, что казалось безобидной встречей, внезапно превратилось в испытание — и никто не знал, готов ли он к нему на самом деле.

***

      В спортзале царила тишина, нарушаемая только звуком шагов. Первокурсники растерянно переглядывались — никто до конца не понимал, шутит ли Мирио или действительно собирается сразиться со всем классом сразу. Он стоял в центре зала — безмятежный, уверенный, будто не собирался идти в бой, а просто проводил тренировку. Амаджики стоял чуть поодаль, опустив голову, и глухо пробормотал, что Мирио зашёл слишком далеко. В его голосе чувствовалось раздражение и тревога. Он говорил о том, что можно было всё объяснить спокойно, по-человечески — рассказать первогодкам о своём опыте, о том, как он добился силы, не устраивая показательных боёв. Он напомнил о неком пареньке, что учился здесь когда-то. Говорил, что нельзя пугать новичков так же, как когда-то испугали его.       Первокурсники непонимающе переглянулись. Неджире, как всегда, не удержалась от комментария: удивилась, что никто из них не знает эту историю, и в своей манере, с улыбкой, начала объяснять, кто был этот «паренёк» и что с ним стало. — Учился тут раньше один паренёк, но потом разочаровался, ушёл и много чего натворил. Знали об этом? Что ты будешь делать тогда, Тогата? Так что, прежде чем что-то сделать, обдумай это хорошенько, ладно?       Пока она говорила, её внимание внезапно переключилось на рожки Ашидо — та отчаянно вертелась, прося оставить её в покое, но Неджире, кажется, просто не умела останавливаться.       Токоями первым не выдержал — сухо заметил, что не видит смысла во всём этом фарсе: они уже работали с профессионалами, видели настоящие бои. Киришима, сжимая кулаки, согласился — добавил, что они не только работали с профи, но и сражались со злодеями и не собираются позволять третьегодкам смотреть на них свысока. Его слова прозвучали громко, с вызовом, и кто-то из одноклассников поддержал его кивком. Мирио лишь улыбнулся. В его взгляде мелькнуло что-то весёлое, почти азартное, но не насмешливое. — Знаю, но всё равно нападайте все вместе. Кто будет первым? — поинтересовался блондин.       В первых рядах, естественно, оказался Мидория, желающий наверстать упущенное за время своего наказания. Он шагнул вперёд, сжав кулаки, и, несмотря на лёгкое дрожание рук, выглядел решительно. Старшекурсник лишь хмыкнул, глядя на него, словно в нём видел не противника, а отражение собственных юных амбиций.       Бой начался внезапно. Мидория ринулся вперёд, и в тот же миг с Мирио слетела вся одежда. Реакция класса была мгновенной — ошарашенные возгласы, растерянные взгляды. Изуку же не растерялся: противник полностью открыт — идеальный шанс. Он ударил его ногой по лицу, но нога прошла сквозь тело, будто через дым. А дальше начался хаос. Атаки с дистанции пролетали впустую — лазеры, ленты, снаряды проходили сквозь него, не причиняя вреда. Никто не успел даже удивиться, как Мирио, словно растворившись в воздухе, оказался за спиной бойцов дальнего боя и лёгким движением отправил их на землю. Почти сразу после первой половины класса, вышедшей из строя, те, кто сражался в ближнем бою, мгновенно оказывались на полу. Мирио перемещался будто вне законов физики — появлялся из стен, исчезал в полу, прорывался сквозь преграды и исчезал прежде, чем его успевали заметить. Один за другим А-класс терял бойцов. Даже безупречная реакция Мидории не помогла ему избежать удара. Через несколько минут всё было кончено. Почти.       Когда пыль осела, на ногах осталась только Ямико. Она стояла неподвижно, сосредоточенно глядя на противника. На лице не было страха — лишь холодный интерес. Она не знала, кто он и какова его причуда, но наблюдала достаточно, чтобы начать анализ. Сначала — движение воздуха. Когда он исчезал, давление в зале чуть менялось, словно что-то выталкивало воздух из пространства. Значит, во время активации причуды его тело проходит сквозь материю, оставляя след в окружающей среде. Затем — земля под ногами. Мирио нырял в пол, и вибрации в момент входа и выхода были различимы. Если сосредоточиться, можно почувствовать, где именно он собирается появиться.       Ямико закрыла глаза. Причуда Николь позволила ей расширить восприятие — воздух стал живым, земля дышала, каждое движение отзывалось в теле. Она почувствовала, как он переместился вглубь, как шагнул в сторону, как вышел чуть позади. Тогда тени вокруг неё начали двигаться. Они скользили по полу, сливались, образуя тонкую сеть, почти невидимую. Она больше не собиралась просто защищаться. Она собиралась читать его движения — предугадывать, ловить мгновение, когда он вновь станет частью этого мира. Бой только начинался.       На полу лежали выбитые из сил ученики — кто-то ещё пытался подняться, кто-то уже смирился. Мирио стоял посреди зала, сияя своей неуместной бодростью, будто всё происходящее было просто шуткой, слегка затянувшейся. Ямико шагнула вперёд, чувствуя, как внимание всех оставшихся цепляется за неё. Сердце билось ровно, взгляд спокоен — привычка, выработанная годами. Но внутри всё же затаилась странная смесь раздражения и интереса. Она видела, что он силен, что он прекрасно владеет своей причудой, что он серьезный соперник, но и она далеко не новичок.       Мирио улыбнулся по-детски, без злобы. И исчез. Мир будто дрогнул. Воздух сжался, пространство — тоже. Ямико прикрыла глаза. Сквозь подошвы ботинок, через каменную плитку она ощутила движение — едва уловимую вибрацию, как дыхание земли. Он двигался под ней, скользил между слоями пола, выныривая в неожиданных местах. Она отступила, и ровно в тот момент рядом из-под пола вынырнула фигура. Всплеск пыли, лёгкий толчок воздуха. Ямико откатилась в сторону и наугад вытянула руку — за спиной распласталась тень, принявшая форму длинного металлического прута, который она когда-то использовала на тренировках. Простая форма, которую она знала до миллиметра. Она швырнула его вперёд — не с целью попасть, а чтобы проверить. Прут прошёл сквозь тело парня, как сквозь дым. Он стал нематериальным ещё до удара.       Мирио снова исчез, и она едва успела почувствовать колебание воздуха — слабое, как дыхание за спиной. Удар. Мгновенно. Лопатку обожгло болью, и тело бросило вперёд. Ямико упала на колено, стиснув зубы. Его причуда делала невозможным прямое нападение, но у него всё ещё было тело. Чтобы атаковать, он должен был материализоваться хотя бы на миг.       Она вытянула руку к полу. Под пальцами пробежала дрожь — тяжёлая, глухая. Мирио снова пошёл в обход. Ветер в зале изменил направление. Где-то слева. Она успела повернуться и вонзить созданный ею металлический шест прямо перед собой. В тот же момент парень вынырнул из земли, и удар пришёлся не ей — шест согнулся, скрежетнув. Он исчез, не дожидаясь, пока она успеет контратаковать. Ямико глубоко вдохнула, пот лизнул висок. «Он ждёт. Хочет, чтобы я ошиблась. Чтобы стала атаковать наугад».       Она не собиралась дарить ему этот шанс. Вместо атаки, медленно встала, отпустила шест — тот рассыпался в пыль. Её тень дрогнула, выскользнула вперёд — просто дымчатая волна. В таком состоянии она не могла нанести урон, но могла почувствовать форму, контуры. Секунда. Другая. И вдруг в одном месте волна «задрожала» — словно воздух сам по себе стал плотнее.       Она двинулась. Мирио вынырнул, но Ямико уже была готова. Созданный ею металлический обруч — простейший, лёгкий — описал дугу и ударил его в плечо. Он отшатнулся. Настоящее столкновение. В тот миг она поняла, что просчитала момент материализации. Это чувство — резкое, звенящее, как будто удар пришёлся не только по нему, но и по её нервам. Мирио рассмеялся. Без злости. Просто удивлённо. Ямико не ответила. Она чувствовала, что теряет ритм. Каждое создание тени отнимало силы — слишком много энергии уходило на то, чтобы удерживать форму, попутно управляя второй причудой. Она не могла позволить себе ошибку: малейшее колебание — и объект растворится.       Очередной удар. Она попыталась уклониться, но не успела. Воздух вырвался из лёгких, когда его ладонь ударила в грудь. Тело отбросило назад, она перекатилась, встала, не дав себе упасть окончательно. Она подняла голову. Мирио снова исчез. И снова дрожь в земле, снова ветер, снова предчувствие. В этот раз она не ждала. Выставила перед собой созданный из теней щит — тонкий, по размерам чуть меньше самой девушки. Простая форма, знакомые размеры. Когда Мирио вынырнул, щит полетел прямо в него. Он перекрыл парню обзор, сбивая его с толку на мгновение. Этого хватило.       Она шагнула вперёд, попыталась ударить — без толку. Рука прошла сквозь его плечо, и уже в следующую секунду он оказался за её спиной. Удар в основание шеи был точным. Не смертельным, но вырубить мог бы кого угодно. Мир перевернулся. Пол, потолок, крик кого-то из одноклассников, и — тишина. Она очнулась через несколько секунд, не сразу понимая, где находится. Мирио стоял рядом, глядя сверху вниз — не с торжеством, а скорее с лёгким сожалением. В груди пульсировала боль, но внутри было странное спокойствие. Она поняла, как он двигается. Поняла, где ошибалась. И знала — если бы был второй раунд, она продержалась бы дольше.

***

      На тренировочной площадке стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием первогодок. Ещё минуту назад они пытались устоять против Мирио, но теперь почти весь класс стоял перед ним, держась за животы. От каждого вырывались одинаковые стоны боли и растерянности — не оттого, что было действительно больно, а скорее от шока. Один удар — и всё. Ни предупреждения, ни возможности защититься.       Мирио стоял среди них как ни в чём не бывало. Его улыбка была добродушной, но в этой простоте сквозило нечто большее — опыт, уверенность, тот редкий вид силы, который не нуждается в хвастовстве. — Я старался не показываться голышом перед девушками, так что извините, если что не так. Думаю, теперь вы поняли.       Он говорил спокойно, даже чуть смущённо, будто ему и впрямь было неловко за внезапный разгром. Первокурсники старались не смотреть ему прямо в глаза, но каждый из них чувствовал одно и то же: перед ними стоял не просто старшекурсник, а тот, кто сумел стать героем в каждом движении, в каждом взгляде. Некоторые ребята пытались выпрямиться, кто-то растирал ушибленные места, кто-то отмахивался от поддразнивающих реплик. Но общий настрой был один — шок и растерянность. Все, кроме Ямико. Она не смеялась и не жаловалась, просто стояла чуть поодаль, наблюдая за ним внимательно, как наблюдают не за противником, а за задачей, которую нужно понять. — Как думаете, моя причуда сильная? — спокойно спросил Мирио, будто проверяя, поняли ли они хоть что-то.       Класс разразился восхищёнными воплями. Все как один твердили, что причуда Тогаты ужасно сильна. Кто-то посчитал это несправедливым, из-за чего тому ученику стало стыдно за свою причуду. Кто-то справедливо заметил, что наверняка у парня не одна причуда, а две. Иначе как объяснить его телепортацию и способность проходить сквозь предметы и людей? Мирио слушал первогодок с той же доброй улыбкой, которая совсем не сходилась с тем, как некоторое время назад он с одного удара разнёс целый класс геройского факультета. — Нет, у меня только одна, — сказал он, хмыкнув с усмешкой. — Я знаю! — весело подняла руку Неджире. — Я вам скажу! Его причуда… Слушай, можно я скажу? — она повернулась к нему и, не дождавшись ответа, выдала: — Я скажу. Его причуда — проникание! — Хадо… — тихо подал голос Тамаки, не оборачиваясь. — Пожалуйста, дай ему самому.       Мирио рассмеялся, как будто его ничуть не смутило вмешательство подруги. — Верно, моя причуда — проникание. А телепортация — просто трюк, созданный с её помощью.       Мидория, как самый любопытный в классе, тут же заинтересовался природой данного трюка. Когда Мирио начал рассказывать о своей причуде, зал словно ожил. Его слова были неожиданно простыми, без тени гордости. Он объяснял, как может проходить сквозь любую поверхность, как легко исчезать и появляться, словно телепортируясь. Активируя причуду, парень проникал под землю. Чтобы оказаться в другом месте, ему достаточно просто отменить действие причуды, и тогда земля сама выталкивает его, ведь он нарушает законы природы. Место, в котором он окажется, зависит от его угла падения. Остальные слушали парня, затаив дыхание, поражённые тем, насколько обыденным он делал невозможное. Ямико молчала. Она видела, как в момент его исчезновения воздух вокруг колебался, а когда он должен был появиться снова, по земле проходила едва уловимая волна — вибрация, почти невидимая, но ощутимая. Она усиливала ее эффект с помощью теневого покрова, который точнее передавал все изменения поверхности под ногами. Если бы она не умела чувствовать землю под собой, то, возможно, и сама бы поверила в миф о телепортации. Но она знала: всё куда сложнее и куда умнее.       Мирио неожиданно перевёл взгляд на Ямико. — Ты ведь поняла это сразу, верно? Не расскажешь, как?       Когда он посмотрел на неё, девушка почувствовала, как к горлу подступает лёгкая дрожь. Не от страха — от понимания, что теперь все ждут от неё ответа. Он задал вопрос, глядя прямо в глаза, и на мгновение в его взгляде мелькнул интерес — живой, искренний. Несколько лиц обернулись к ней. Девушка почувствовала, как внимание всех сразу стало ощутимым, будто давящим. Ямико знала, что не может рассказать правду. Никто из них, даже её одноклассники, не должен знать, как именно работает её сила. Настоящая причуда — слишком опасна, слишком нестабильна, чтобы говорить о ней вслух. А вторая, если считать врожденную причуду, то третья причуда, когда-то принадлежавшая Николь, была получена ужаснейшим образом. О таком Ямико не хотела напоминать даже себе. Поэтому она выбрала ложь, простую и убедительную. — Твои тени странно колебались в момент исчезновения, — почти не соврала она. — Потом проходили где-то под землёй, прежде чем оказаться в другом месте. Я просто предположила. — Наблюдательная, — только и ответил он, улыбнувшись.       Асуи прервала эту неловкую для Ямико сцену. Осторожно моргнув, она тихо сказала, будто подводя итог всему услышанному: — Так или иначе, ты можешь проходить сквозь всё и оказываться где хочешь. Причуда всё равно сильна.       Мирио посмотрел на неё, по-прежнему улыбаясь, но улыбка была уже немного другой, спокойнее, без прежней бравады. — Нет, — ответил он почти безразлично, — хуже моей причуды не придумать.       Эта фраза, произнесённая так просто, заставила всех насторожиться. В воздухе повисло непонимание. Несколько человек переглянулись — кто-то даже усмехнулся, решив, что парень шутит. Но по выражению его лица было видно: никакой шутки тут нет. Он немного помолчал, давая им привыкнуть к его словам, а потом начал рассказывать. Голос его стал ниже, тише, будто сам разговор требовал другого тона. Он объяснял, что когда активирует свою причуду, всё тело становится нематериальным — и это значит всё. Воздух проходит сквозь лёгкие, и дышать невозможно. Свет не отражается от глаз, и он не видит ничего. Звуковые волны не доходят до барабанных перепонок — значит, он глух. Даже собственное тело перестаёт чувствоваться, потому что все нервы в тот момент буквально перестают соприкасаться с миром. — Я прохожу через всё, но вместе с тем не чувствую ничего, — говорил Мирио, глядя куда-то мимо. — Только чувствую, как падаю в темноте.       Он рассказал, как сначала сбивался с направления, как без конца тренировался, чтобы научиться ориентироваться вслепую, помнить углы, расстояния, скорость падения. Даже простое прохождение через стену требовало десятков попыток, расчётов, боли и страха. Кто-то из ребят слушал его с искренним восхищением, кто-то — с неловким сочувствием. Но Ямико, стоявшая чуть позади, чувствовала, как в ней постепенно нарастает внутреннее несогласие. — «Хуже не придумать?» — мысленно повторила она его слова, глядя в пол. В груди что-то неприятно сжалось. — «Нет, придумать можно. И я — тому доказательство».       Её собственная причуда была куда страшнее. Она видела, что значит по-настоящему терять контроль. Видела, что случается, когда сила перестаёт быть инструментом и становится проклятьем. У Мирио его способность хотя бы оставляла шанс — шанс научиться, адаптироваться, выжить. У неё же… всё иначе. Парень продолжал объяснять — привёл пример, как, проходя сквозь стену, нужно совершать множество действий. Сначала активировать причуду везде, кроме одной ноги, пройти сквозь стену и деактивировать способность на второй ноге, чтобы встать на землю, повторить действие с первой, и только потом он окажется полностью по ту сторону. Его голос звучал ровно, уверенно, как у человека, для которого ад стал просто тренировочным залом.       Ямико уже почти не слушала. Мысли уносили её куда-то далеко, туда, где холод тьмы и боль воспоминаний смешивались в единое чувство. Она понимала, что он хочет донести — что причуда сама по себе ничего не значит. Это не сила, не дар, не гарантия успеха. Это просто инструмент. Средство. А настоящая сила — в том, кто этим инструментом владеет. Твоя сила зависит только от полученного тобой опыта и от того, как ты его используешь. И в этом она с ним соглашалась. Слова Мирио, возможно, звучали просто, но смысл за ними был глубок. Когда-то давно Николь говорила ей почти то же самое: «Причуда не делает тебя сильнее. Она просто показывает, чего ты стоишь без неё». Тогда Ямико не до конца поняла эти слова. Сейчас — начала.       Она посмотрела на старшекурсника — и впервые за всё время не с восхищением, не с осторожностью, а с тихим уважением. Он прошёл через страх и одиночество своей силы и сделал её тем, чем она должна быть — инструментом, а не судьбой. А она… Возможно, тоже сможет. Когда-нибудь.

***

      Вечер застал общежитие в привычной тишине. Где-то внизу ребята смеялись, спорили, кто быстрее выдохся на сегодняшней тренировке, а над всем этим гулом ровно звучал дождь — мягкий, почти успокаивающий. Ямико сидела за столом, освещённым настольной лампой, в её руках — старый, потемневший от времени блокнот. Блокнот её отца. Она раскрыла его на середине — страницы были исписаны сплошными строчками, вперемешку с грубыми схемами и заметками на полях. Каждая строка пахла прошлым — жизнью, которую она не успела узнать, но всё ещё чувствовала в этих чернильных следах. Верхняя надпись на странице была выведена неровно, будто рукой, спешившей записать важную мысль, пока она не исчезла:

«Причуда «Сумрак». Основа — контроль света и тени. Истинная сила не в разрушении, а в балансе. Тень существует только там, где есть свет».

      Ямико провела пальцем по буквам. В груди что-то дрогнуло — странная смесь тоски и тепла. Этот блокнот отец писал для них… для неё и Кирай. Не зная, кто из дочерей когда-нибудь продолжит его дело, он оставил им всё, что знал. Когда Всемогущий передал этот блокнот, сказав, что Мамору доверил его дочери, которую сочтут достойной, она не поняла, что именно значит достойной. Только сейчас начинала осознавать: речь шла не о силе, а о сердце.       Ямико закрыла глаза. Перед мысленным взором всплыло лицо Мирио, сияющее даже после боя. Он говорил просто, без пафоса, но каждое слово будто впечатывалось в память.

«Моя причуда была ужасна. Я падал, проходил сквозь землю, спотыкался на каждом шагу. Но если сдаться — ничего не изменится. Я просто продолжал. Каждый день, пока не смог сделать из недостатка силу».

      Ямико задумалась, глядя на страницы блокнота. А что, если отец хотел, чтобы и она сделала то же самое? Чтобы не боялась своей силы, а научилась жить с ней, как с частью себя? Тень на стене мягко дрогнула — лампа моргнула, будто откликнувшись на её мысли. Телефон завибрировал, выдернув из раздумий. На экране — имя: Нори. Ямико чуть поколебалась, прежде чем ответить. — Алло… Добрый вечер. — О, Ямико! — голос в трубке был тёплым, немного удивлённым. — Не разбудила? — Нет, я как раз занималась, — она невольно посмотрела на блокнот. — Пыталась кое-что продумать. — Хм, вот как? — мягкий смешок. — Сразу видно, что у вас в UA любят трудоголиков. Как проходят занятия?       Ямико помолчала пару секунд. Она всё ещё не привыкла к тому, как легко с Нори можно говорить. Та не давила, не пыталась вытащить из неё больше, чем она готова сказать. Просто слушала. — Сегодня… — начала девушка тихо, — у нас была практика. Мы сражались с третьегодкой. Говорят, он — лучший в академии. — Правда? — в голосе Нори мелькнуло восхищение. — Звучит впечатляюще. И как ты себя чувствуешь после такого боя? — Устала, — коротко ответила Ямико и чуть смущённо добавила: — Но… это было полезно. Я многому научилась. — Вот и замечательно, — мягко сказала Нори. — Знаешь, ты уже звучишь как настоящий герой.       Ямико опустила взгляд, чувствуя, как щеки слегка нагрелись. — Не думаю. До этого мне ещё далеко.       Нори рассмеялась тихо, как будто не всерьёз. — Уверена, что недалеко. А когда академия наконец решит вопрос с практикой — приходи. Угарный Газ ждёт тебя. — Я обязательно приду, как только всё утрясётся, — ответила Ямико чуть увереннее. — Обещаю, вы даже не успеете соскучиться. — Надеюсь. — Короткая пауза, потом в голосе Нори прозвучала лёгкая улыбка: — Только… чтобы тебя никто по дороге не переманил, ладно? А то один пернатый знакомый всё ещё вспоминает мне твое воровство. — Ха-ха, — Ямико не сдержала тихий смешок. — Я постараюсь быть осторожной. — Вот и хорошо. Ладно, не отвлекаю. Отдыхай, Ямико.       Когда звонок закончился, комната снова наполнилась звуком дождя. Ямико какое-то время просто сидела, глядя на свой телефон, а потом медленно опустила его рядом с блокнотом. Она чувствовала странное, почти непривычное тепло в груди. — «Так вот оно как…»       Так вот каково это — когда тебя где-то ждут. Когда кто-то говорит: «Приходи», — и ты веришь, что тебя действительно будут рады видеть. Это вызывало давно забытые чувства, разливающиеся теплом в груди. Последний раз ею так дорожил лишь один человек…       Комната утонула в полумраке — вечерний свет пробивался сквозь занавески мягкими, выцветшими полосами, ложился на стол, на блокнот, раскрытый на середине. Ямико села, опершись щекой о ладонь. На странице — строчки, написанные знакомым почерком: записи отца о Сумраке, его рассуждения о природе теней, о равновесии света и мрака. Эти страницы пахли временем и воспоминаниями. Отец писал их не просто как учёный, а как человек, который верил, что даже в тени есть место добру. Он хотел, чтобы эта причуда — та, что когда-то принадлежала ему и Кирай, — стала будущим его младшей дочери. Силой, а не проклятием. Он не знал, что его младшая дочь родится с другим даром. Даром, который не заслуживал гордости.       Ямико провела пальцем по строчке: «Сумрак существует, чтобы очертить границы света». Да, Сумрак был понятен. Он был безопасен. Но её настоящая причуда…       Сердце сжалось, будто кто-то резко затянул невидимую нить внутри груди. Причуда, что лишает других жизни. Сила, которая вырывает саму суть — чужую индивидуальность, мечту, всё, что делает человека уникальным. Даже если враг злодей, даже если он заслужил смерть — кто дал ей право решать? Она зажмурилась, стараясь прогнать образы — холодные тела, пустые взгляды, ту тишину, которая наступала сразу после. Когда всё кончалось. Когда её руки уже не могли отпустить то, что они забрали. И всё же… даже после всего этого в ней оставалось желание исправить, а не разрушать. Может быть, именно поэтому она и не бросала Сумрак. Эта причуда не убивает. Она защищает, ограничивает, помогает. Она — как вторая попытка. Шанс сделать всё правильно.       Мысли плавно перетекли к Николь. Её голос до сих пор звучал где-то в глубине памяти: мягкий, спокойный, почти певучий. Ямико часто ловила себя на том, что вспоминает её не как легенду, не как героя номер один Канады, а как человека. Спокойную, рассудительную, но всегда живую. Её причуда не была разрушительной, не могла одним движением стереть город с карты. Она не владела безграничной энергией или неуязвимым телом. Её сила заключалась в другом. — «Я не создаю стихии, — говорила как-то Николь, когда Ямико только стала ее ученицей. — Они уже есть вокруг нас. Я просто прошу их помочь. И если ты относишься к миру с уважением, он всегда откликнется».       Николь могла управлять огнём, водой, землёй и воздухом. Четыре стихии — ни больше ни меньше. Простая концепция, но в её исполнении она становилась чем-то невозможным.       Тогда девочка не понимала смысла этих слов, но теперь… Теперь они звучали иначе. Ямико невольно представила, как та женщина стояла на краю разрушенного города — не в ярости, не в панике, а с мягкой решимостью в глазах. Вокруг неё вихри поднимали обломки, складывая их в аккуратные груды, чтобы расчистить путь спасателям. Воздух смягчался под её руками, словно подчиняясь воле доброты. Она не ломала — она восстанавливала.       Она умела охлаждать кипящую лаву, чтобы остановить распространение пожара, создавая из пара плотную завесу, скрывающую пострадавших от прицелов врага. Она могла поднять воду в воздух, закручивая её в спирали и создавая из неё прозрачные купола, отражающие пули и взрывы — словно хрупкие, но неуязвимые щиты. Иногда она соединяла огонь и воздух, формируя чистое свечение, которое ослепляло противников, но не причиняло вреда — только дезориентировало. А когда силы подходили к пределу, Николь вставала в центр разрушений, и под её ногами мягко дрожала земля. Тогда она делала то, что могла лишь она — синхронизировала все стихии разом. Воздух гасил огонь, вода питала землю, а сама она стояла в центре этого круговорота, словно живая ось равновесия.       Но, пожалуй, самым красивым её приёмом был полёт. Она не поднималась, как ракета, и не парила, как птица. Вокруг неё просто появлялись едва заметные вихри, мягко подхватывающие её тело. Казалось, воздух сам держит её, словно бережно не даёт упасть. Она двигалась плавно, точно и тихо, не задевая ни единого листа на деревьях. Как будто сама стихия охраняла её покой.       Ямико опустила взгляд на свои ладони. Такая простая причуда. Всего лишь контроль над тем, что уже есть. Но Николь сделала из неё чудо. Она поняла — сила не в масштабе разрушений, не в том, насколько громко звучит твоё имя. Настоящая сила — в умении понять, как именно ты можешь быть полезен. — «Если даже простая причуда может стать героической в правильных руках, значит… любая может?» — мелькнула мысль.       Но тут же что-то болезненно кольнуло внутри. Любая — да. Но не её. Не та, что питалась чужой жизнью. Не та, от которой мрак сгущался не снаружи, а внутри неё самой. Она закрыла блокнот, будто вместе с ним пыталась прижать эту боль. Почему отец выбрал именно её? Почему Всевышний, или кто там решает подобные судьбы, дал ей такую силу? Силу, к которой нельзя прикасаться. Силу, которую нельзя использовать даже ради добра — потому что добро, построенное на смерти, не может быть чистым.       Она опустила взгляд на свои ладони — такие же, как у всех, и при этом чужие. И подумала: может быть, Николь сумела бы найти выход. Она бы поняла, как использовать даже этот ужас так, чтобы он никому не навредил. Но Ямико — не Николь. И всё же, может, стоит попробовать? Её пальцы легли на строчку, где отец писал:

«Причуда — это не добро и не зло. Это зеркало того, кто её использует».

      Если это правда… то, возможно, однажды она научится смотреть в это зеркало без страха. Пока же — только Сумрак. Только он. Её единственная ниточка к тому, чтобы оставаться человеком.       Ямико взяла ручку и сделала пометку в блокноте:

«Развивать Сумрак. Найти способ удерживать баланс между светом и тьмой».

      Но в следующую секунду рядом с этой записью она добавила крошечную, почти незаметную строчку — признание самой себе:

«Я боюсь того, что во мне».

      Она уронила ручку, сжала ладони, глядя на них. — «Боюсь — значит, всё ещё понимаю разницу. Значит, не потерялась окончательно».       И где-то в этом ощущении — тонком, хрупком, как отблеск свечи в темноте, — родилась новая решимость. Она не знала, сможет ли когда-нибудь перестать бояться. Но, по крайней мере, теперь знала, ради чего стоит продолжать.

***

      Кирай лежала на старом матрасе, брошенном прямо на полу обшарпанной квартиры. С потолка свисала лампочка без плафона, но даже она не горела — электричество здесь отключили ещё неделю назад. Единственным источником света была одинокая, почти расплавленная свеча, чей свет мерцал, освещая не больше пары десятков сантиметров вокруг. Кирай не нужен был свет, она прекрасно ощущала себя и в полной темноте, так было даже комфортнее. Но ей нужно было хоть какое-то напоминание о том, что она еще жива. Что руки еще ощущают тепло, а глаза видят свет. В нос бил тяжёлый запах дешёвого алкоголя и сигаретного дыма, смешанный с сыростью и пылью. Пустые бутылки валялись по всему полу, пепельница давно переполнилась, и пепел тонким серым слоем осел даже на обрывках газет, которыми она когда-то пыталась закрыть выбитое окно.       Она не помнила, когда в последний раз ела. Или спала. Или хоть на минуту переставала ненавидеть себя. С того дня, как её вытащили из того фургона, где она должна была сгнить, жизнь потеряла форму. Смысл. Направление. Она больше не знала, кто она — злодей, герой, человек, чудовище? Всё смешалось. Остались только усталость и боль.       Дверь заскрипела. Она даже не подняла головы — подумала, что очередной бездомный решил приютиться в той же дыре. Но по шагам — неторопливым, уверенным, почти издевательски ленивым — сразу поняла, кто это. — Ну и видок, — усмехнулся знакомый голос. — Я бы сказал «ты в ударе», но, кажется, тебя уже добили.       Кирай приподнялась, не веря, что он действительно пришёл. Даби стоял у входа, облокотившись на косяк, с тем самым выражением лица, в котором всегда смешивались насмешка и холодное безразличие. — Что тебе нужно? — хрипло выдохнула она.       Он пожал плечами, прошёл внутрь, огляделся. — Да просто решил проверить, не умерла ли ты. Скучно ведь без твоих драм.       Он поддел ногой пустую бутылку и сел на край матраса, глядя на неё сбоку. — И что дальше, принцесса-катастрофа? Каков план?       Кирай тихо рассмеялась — сухо, почти срываясь на кашель. — План?.. — она повторила это слово, будто впервые слышала. — У меня нет никакого плана, Даби. Никаких идей, никаких причин даже дышать. — Ну, это звучит бодряще, — хмыкнул он. — Может, хватит играть в трагедию?       Она резко села, в её голосе прорезалась истерика. Простое присутствие парня рядом выводило из себя. Не хотелось ни видеть его, ни слышать. До дрожи в руках хотелось от него избавиться. — Убирайся! Просто убирайся! Я ничего не хочу! Ничего не знаю! — она схватила бутылку и швырнула её в стену, не попав даже близко. — Всё уже кончено!       Он молчал, глядя, как она дрожащими руками проводит по лицу, оставляя разводы пепла и слёз. — Знаешь, — продолжила она уже тише, — я вижу только два варианта. Первый — я просто сдохну здесь, и всё наконец закончится. Второй — они всё-таки найдут меня и запихнут в Тартар, где я сгнию, как и должна. Всё остальное — пустые слова. Я уже ни во что не верю, ничего не хочу…       В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая только гулом ветра за окном. Кирай закрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от мира, а Даби просто смотрел на неё — без жалости, но с тем странным вниманием, которого она от него никогда не ждала. Он не спешил уходить. — Раз тебе твоя жизнь больше не нужна, — произнёс Даби тихо, будто уговаривая ребёнка, — я найду ей применение.       Он говорил спокойно, почти ласково, и от этого становилось только страшнее. Его голос не был криком или угрозой — в нём звучало что-то гораздо более опасное: уверенность. Та, с которой палач говорит осуждённому, зная, что приговор всё равно состоится. Кирай молчала. Даже дыхание казалось чужим — медленным, тяжёлым, рваным. Она сидела, опустив голову, и смотрела в одну точку, как будто надеялась раствориться в этой серой, облупившейся стене. Её пальцы дрожали — не от страха, от бессилия. Даби приблизился. Его шаги почти не звучали, но воздух в комнате будто сгустился, стал тяжелее. Он навис над ней, и Кирай почувствовала запах — горький, как сажа, металлический, с примесью пепла и чего-то, что напоминало гниль. Так пах человек, в котором уже не осталось живого. — Теперь ты принадлежишь мне, — сказал он, наклоняясь ближе. — Раз тебе всё равно, живёшь ты или нет, я решу за тебя. Будешь жить для меня. Делать то, что я скажу. Думать так, как я скажу.       Он говорил это так, будто провозглашал закон, а не высказывал желание. Кирай тихо выдохнула, но слов не последовало. Она не находила в себе ни злости, ни страха, ни даже презрения. Всё это выгорело вместе с прошлым, с теми идеалами, ради которых она когда-то сражалась. — «Да пусть делает, что хочет».       Мысль промелькнула тихо, как тень, и не вызвала в ней ни малейшего сопротивления. Он продолжал говорить, и каждое слово будто оставляло ожог где-то под кожей: — Не бойся. Я не убью тебя. Пока нет. Мне просто нужно, чтобы ты была рядом. Чтобы слушалась. Чтобы смотрела на меня — вот так, — он слегка наклонился, хватая девушку за подбородок, заставляя посмотреть ему прямо в глаза.       Его глаза были ледяными и пустыми, но в них проскальзывало что-то ещё — странное, болезненное любопытство. Он словно изучал её, проверяя, где граница, после которой человек перестаёт быть человеком. Кирай чувствовала, как её тело напрягается, но не потому, что хочет оттолкнуть его. Просто мышцы сами не знали, как реагировать. Мир вокруг сжался до узкой полосы — его дыхание, запах обожжённой кожи, треск пепла под сапогом. Он провёл пальцем по её щеке — медленно, почти не касаясь, и всё внутри у неё сжалось. Не от страха, а от отвращения — не к нему, а к самой себе. — «Почему я не двигаюсь? Почему не кричу? Почему просто сижу?»       Даби усмехнулся. — Вот и хорошо. Не сопротивляйся. Всё будет проще, если просто примешь это.       Его слова звучали как насмешка, но в них была и правда — отвратительная, липкая, как грязь. Кирай закрыла глаза. Воздух вокруг казался густым, почти вязким. Он наклонился ближе, и она почувствовала, как в ноздри бьёт этот запах — пепла, крови, обугленного мяса. От него мутило, к горлу подступала тошнота. И всё же она не пошевелилась. Не потому, что боялась — просто устала. Устала от жизни, от попыток бороться, от боли, которая возвращалась всякий раз, когда она думала о прошлом. Даже когда шершавые губы злодея прикоснулись к ее собственным, в груди ничего не ёкнуло. Было мерзко, неприятно, но этого было недостаточно, чтобы оттолкнуть его. Она просто смирилась с тем, как язык Даби исследовал ее рот, пока руки очерчивали линии ее тела. — «Пусть делает, что хочет. Я уже ничего не чувствую».       Где-то внутри, на самом краю сознания, мелькнула мысль: вот теперь всё закончилось. Всё, что было Кирай — героиня, человек, сестра — умерло раньше. Осталась только оболочка, которой кто-то другой дал новую роль. Отстранившись, он улыбнулся — почти удовлетворённо. Его тень легла на её лицо, скрывая его наполовину. А потом стало тихо. Только треск пепла и слабое, отдалённое ощущение чужого дыхания рядом. Она не знала, что будет дальше. И, пожалуй, впервые это действительно не имело значения.