Пять раз, когда Лютик звал Геральта, и один вечер, когда все было наоборот

      Их встреча была назначена судьбой, — так думал Лютик. Их встреча была проклятьем ада, — так думал Геральт. Но назойливый бард прилип к ведьмаку, как банный лист к заднице, и, судя по всему, не собирался отлипать. Оставить его на верную смерть в пути Геральт не мог, поэтому он принял свое проклятье за совершенные грехи и нес его с раздражением и ворчанием. Он все еще не понимал, где мог так нагрешить и кому так сильно перешел дорогу, что за ним увязался болтливый и буквально невыносимый музыкант.       Впервые услышав в истошном вопле барда собственное имя, он чуть не оглох, так как тот верещал в самое ухо, будучи привязанным прямо за спиной ведьмака.       — Геральт, сделай уже свои волшебные штуки, это самое время, чтобы мы сбежали.       Мужчина опроверг эту теорию, зная, что сам он бы еще выбрался из этой передряги с боем, но один ведьмак плюс один бесполезный трус против троих существ в отчаянии — явно проигрышная позиция. Поэтому он вел переговоры как умел.       Это была их удача, что пленители умели слушать и делать правильные выводы: спустя день они с Лютиком вернулись в город, где Геральт грозился бросить прилипалу и уехать один. Бард рьяно сопротивлялся и обещал все равно найти его.       Второй раз совсем не мелодичный вопль нашел ведьмака в лесу, когда он оставил лагерь, чтобы поохотиться. Заяц, которого он приметил на завтрак, сорвался с места, скрываясь в густых ветках кустарника.       — Геральт, — продолжал надрываться Лютик. — Где же ты? Ты покинул меня? Не оставляй меня, Геральт!       Искушение было велико, но ведьмак вспомнил, что это его наказание за грехи, и вышел на тропу к музыканту, который ушел от их лагеря и лошади, чтобы найти спутника.       — В лагере осталась Плотва. Ты думаешь, что я бы обрек ее влачить свое существование с тобой наедине?       — А что, я бы справился, только нам бы пришлось с ней долго идти рядом, чтобы добраться хоть куда-то, где я смогу зарабатывать деньги на ее прокорм.       Ведьмак вздохнул и пошел в сторону лошади, больше не намереваясь разговаривать с менестрелем: большая часть их бесед не имела никакого смысла, просто потому что музыкант был свято уверен, что знает все обо всем. Как ни прискорбно было осознавать, по поводу самого Геральта Лютик не ошибся ни разу.       Прошло достаточно времени в пути, возможно, даже слишком много для ведьмака, который поймал себя на мысли, что привык к компании. Он больше не чувствовал, что бард был его персональным балластом. Осознание этого казалось странным и смущающим, а слово, которое про себя использовал Геральт в описании болтливого юноши, было ужасающим. Он подумал о нем как о прекрасном друге. Ведьмаку и самому хотелось спросить у себя, что с ним не так, но разговоры с самим собой были прерогативой барда.       Третий зов о спасении Лютика предварялся одной из самых приятных ванн, что Геральт принимал за долгое время в дороге. Не поймите неправильно, он все еще предпочел бы, чтобы отмывали его от гнили и крови юные девицы, желательно в количестве не менее двух; но девиц не было, зато был Лютик. Лютик, который, услаждая ведьмака заботой и душистыми маслами, уговорил того сопровождать себя на каком-то торжестве. Что за праздник, Геральту знать было совершенно необязательно, пока музыкант настойчиво разминал его плечи.       Ведьмак наслаждался массажем, стараясь не напрягать мышцы, сам пытаясь смириться с ситуацией; он потерял бдительность, расслабился в чужих руках и позволил Лютику подойти со спины. Было ли это потому, что бард казался абсолютно не способным причинить ведьмаку вред, даже если бы захотел, или потому, что Геральт начал доверять ему слишком сильно? Он не был уверен, что хочет вообще знать ответ на этот вопрос.       — Геральт, — нерешительным и дрожащим голосом, едва уловимым из-за шума толпы. — Геральт, — отчаянным шепотом Лютик звал его, зажатый между стеной и каким-то вельможей вдвое больше самого менестреля.       Ведьмак рыкнул, но направился к непоседливому парнишке, который наживал себе врагов собственным членом слишком часто.       — Ох, эта путаница происходит постоянно, но его в детстве пнул осел, так что он, можно сказать, евнух.       Бард возмутился, вдыхая побольше воздуха, чтобы разразиться протестующей тирадой, но вовремя остановился, увидев, что напирающий на него мужчина отступает. Он посмотрел с благодарностью на ведьмака и покрепче обхватил лютню, снова начиная играть и уносясь в танце в толпу. Но он успел увидеть редкую улыбку, которая растянулась на лице его спутника, сам едва не теряя ритм игры, оглушенный эмоциями, которые последовали за слегка приподнятыми уголками губ.       Отныне Лютик делал все возможное, чтобы научиться вызывать эту улыбку у Геральта как можно чаще. А ведьмак задался целью понять, почему так сильно его беспокоит безопасность этого назойливого балбеса.       В следующий раз, когда Лютик звал Геральта на помощь, тот и так был рядом, только никак не мог помочь. Его бессонница и раздражительность перешли всякие границы, и он оскорбил музыку барда, который вспыхнул, как спичка, вступая в неравную борьбу с ведьмаком. Это изначально была провальная затея и закончилась так же провально: Лютик задыхался и не мог говорить. В другой ситуации Геральт бы этому обрадовался, но слышать булькающие звуки из певучего горла, звуки, в которых едва узнавалось собственное имя, было выше его сил. Именно так они оказались в доме Йеннифер, именно так он понял, почему же его так беспокоит защита юнца.       — Друг?       Чародейка подкралась со спины, а ведьмак только фыркнул, не собираясь признавать своей привязанности к барду вслух. Во-первых, Лютик мог услышать, и тогда уж точно никогда бы не отстал, во-вторых, ведьмак надеялся, что на его эмоциях сказалась бессонница.       Ему удалось поспать, пускай и насильно, но это спасло от назойливой головной боли, однако не отняло беспокойства за жизнь менестреля, что начинало неимоверно досаждать.       — Ты в порядке.       Констатировал факт ведьмак, не сумев скрыть улыбку от облегчения видеть самого раздражающего человека на ногах и таким же болтливым, как и всегда.       — Неужели теперь тебе есть дело до моего благополучия?       Лютик улыбался Геральту широко и открыто, а ведьмак улыбнулся в ответ, на что музыкант едва ли не прыгал от счастья. Мужчина же чуть не проклял сам себя за то, что вообще позволил себе такую слабость, а также за то, что почувствовал, как теплота и совершенно отвратительная нежность разливаются по всему его телу. Именно поэтому он повернулся обратно к замку Йеннифер и не собирался внимать доводам барда о том, что пора бы им уехать. Кажется, он даже придумал причину, по которой он идет спасать чародейку, но вряд ли он вспомнит ее еще когда-то.       Юноша же изводился, отчаянно смотря в сторону Плотвы, которая, казалось, всеми силами поддерживает его желание сбежать куда подальше от Йеннифер. Вместе с лошадью они одновременно вздрогнули, когда дом чародейки обвалился, а Геральт так и не вышел. Лютик чувствовал, как его глаза наполняются слезами, пока подходил, чтобы самому убедиться в гибели этих двоих.       Но то, что он увидел в окне, осушило его глаза и заставило кулаки сжаться. Нет, определенно, секс чародейки и ведьмака выглядел прекрасно со стороны, а, судя по доносящимся стонам Йеннифер, еще и ощущался великолепно; Лютик был рад знать, что Геральт жив, но вот на этом счастье заканчивалось и начиналась злость. Ревность? Ошарашенный собственной догадкой, менестрель поспешил отойти обратно к Плотве, которая доверчиво подставила ему бок, чтобы тот мог уткнуться в нее лбом. Поддержка лошади, казалось, немного расслабила юношу, но на душе все еще кошки скребли. Большие, черные и с фиолетовыми глазами, — неприятные такие дикие кошки.       Пятый раз, когда Лютик остро нуждался в спасении, снова был связан с Йеннифер. Едва он заметил ее в дверях таверны, ему захотелось кричать, визжать и бежать, утаскивая Геральта за собой, но тот согласился отправиться в путь, увидев знакомое лицо. Рыцарь хренов! Музыкант злился, видя, как чародейка смотрит в их сторону, сгорал от негодования, когда его оставляли позади, чтобы поговорить, едва не взрывался, глядя на то, как легко Геральт улыбается Йеннифер, думая, что никто не видит. Но вот только Лютик видел! Ей не нужно было прикладывать никаких усилий, чтобы вызвать легкую улыбку на губах мужчины, в то время как Лютик вкладывал всю душу в то, чтобы развеселить вечно молчаливого Геральта.       Поэтому бард переключился на очаровательных спутниц, стараясь хоть как-то себя отвлечь и развеселить в пути. Они его игнорировали, что, судя по истории с ведьмаком, ничуть не мешало музыканту говорить все, что он думал, иногда складывая это в стихи.       Отойти отлить от всей компании было не самым умным решением, но это бард понял позже, когда совершенно очаровательное большеглазое существо с пушком на ушах оскалилось и поднялось над ним, становясь в полтора раза больше самого Лютика.       — Геральт… Геральт, спаси!       Забыв об обидах и о желании отлить, менестрель бросился в сторону ведьмака, зная, что только за ним он будет как за каменной стеной. Ведьмак пустил его за свое плечо и выставил руку, будто Лютик вознамерился бы геройствовать, но это все равно было приятно — оказаться защищенным. Делать Геральту так ничего и не пришлось, он устало взглянул на недоделанного рыцаря, на Йеннифер, и рыкнул, зная, что спасти безобидное существо было возможно.       К радости барда, после убийства, как оказалось, совсем не опасного пушистика, Геральт не заговаривал с Йеннифер больше необходимого, продолжая путь вместе с ним, пускай молча, но вместе. Лютик был готов скакать от счастья, но старался не выказывать своего восторга слишком явно.       Музыкант проспал основное сражение, появляясь рядом с Геральтом, когда тот заканчивал ругаться с чародейкой. Их ссора грела душу, а то, как быстро Йеннифер ушла, стало лучшим событием, если не в жизни барда, то, по крайней мере, за последние несколько месяцев.       Но потом Геральт переключил свой гнев на Лютика, который вообще не понимал, что происходит. Ведьмак говорил и говорил, но менестрель больше не слушал, ему было достаточно и «ты не нужен, ты ведь бесполезен». В горле стоял ком: он совершенно не понимал, чем вызвал такое отношение. Геральт и сам знал, что Лютик не заслуживает подобной жестокости, но остановиться не мог: собственная привязанность пугала его слишком сильно, а загнанный и испуганный зверь — самый агрессивный. Только увидев удаляющуюся спину юноши, Геральт смог выдохнуть. Он остался сидеть на склоне, понимая, что сегодня оттолкнул единственного человека, которому было до него дело, и о ком сам ведьмак хотел продолжать заботиться.       — Пора это признать.       Проговорил Геральт сам себе, поднимаясь на ноги и собираясь отыскать своего верного спутника во что бы то ни стало. Нашелся он спустя несколько дней в одной из ближайших таверн. Как он так быстро дошел туда пешком, было неясно: то ли вообще не спал, то ли повезло так, что он кубарем скатился с холма, ничего не сломав. Зная барда, Геральт ставил на второе.       Лютик выпивал, ни с кем не разговаривая, и смотрел перед собой, не замечая никого вокруг. Его лютня лежала рядом на столе, а Геральт потерял весь запал. Он не знал, что должен сказать; как он мог уговорить Лютика перестать злиться? Но и молча стоять не хотелось, поэтому он уселся напротив музыканта, который оказался менее пьян, чем Геральт предполагал.       — Пришел наорать еще раз?       То, насколько Лютик был мрачным, больно царапнуло где-то под самыми легкими, отчего Геральт едва ли сумел спокойно вдохнуть.       — Нет. Я пришел… — ведьмак нахмурился, собираясь с мыслями и выдыхая последнее слово. — Извиниться.       Брови Лютика удивленно поползли вверх, а глаза округлились; вряд ли он подозревал о том, что Геральт вообще знает это слово.       — Идем.       Бард поднялся и твердым шагом направился на второй этаж, где уже успел снять небольшую темную комнатушку. Но Геральта абсолютно не волновала обстановка, его беспокоило только одно: ответ барда на извинения. Других слов не придумал, да и не умел выражать свои эмоции подобным образом.       — Значит, я бесполезный, да? — Лютик смотрел на него зло, а когда мужчина попытался открыть рот, чтобы ответить, то бард зашипел разъяренной кошкой и положил ладонь на рот Геральта. — Молчать. А что мне сделать, чтобы быть полезным? Ведь тебя бесит все, что я делаю. Говорю — плохо, пою — еще хуже, зарабатываю монеты своими песнями — придурок, иду за тобой — идиот. Что сделать? Может, вот так?       Лютик был зол, он вряд ли осознавал и контролировал свои действия сейчас, зато Геральт понимал, что если бард продолжит гладить его член через брюки, то ничем хорошим это не закончится. Но юноша не останавливался, приближаясь к ведьмаку и вжимаясь в него всем телом, проводя коленом по чужому паху и обдавая его запахом вина, пота, пыли и чем-то таким, присущим только Лютику.       — Или так?       Бард с легкостью развязал чужие брюки и облизал руку, резко подняв ее к лицу и запуская ее обратно под плотную ткань, чтобы сжать естество Геральта у основания и привести в полную боевую готовность парой движений.       Ведьмак мог бы вырваться в любой момент, а ладонь на его рту уже давно прекратила давить, просто прикрывала его, но Геральт не находил в себе ни сил, ни желания сопротивляться тому, чего хотел уже достаточно давно. Будто в этой тесной, темной комнатке с него, наконец-то, слетели все маски.       — Лютик.       Геральт позвал его таким голосом — севшим и рычащим, наверное, от раздражения, — впервые; он так и не убрал руки барда от своего рта, касаясь его пальцев губами. Менестрель же не сразу отреагировал, продолжая ласкать ведьмака рукой. Мужчина чувствовал это и дышал глубоко, взывая ко всей ведьмачьей выдержке, чтобы не взять сейчас все в свои руки. Он слишком боялся спугнуть юношу.       Когда до Лютика дошло, кого он держит за член, он остановился и сглотнул, опуская сперва руку, которой прикрывал рот Геральта, а после и ту, что сжимала твердую эрекцию. Он упорно не смотрел на ведьмака и с трудом проглотил вязкую слюну, понимая, что его гнев выдал его настоящие чувства с головой.       — Теперь убьешь меня?       Прозвучало это так обреченно, что Геральт был готов проклясть себя сам за то, что такие мысли вообще появились в голове его спутника. Он никогда бы не причинил вреда Лютику. Но ему следовало заговорить, чтобы музыкант не вздумал сейчас предпринять даже попытки к бегству.       — Убью, если не продолжишь.       Бард поднял взгляд, наконец встречаясь с желтыми глазами ведьмака, стараясь понять то, что только что услышал. Он видел на губах Геральта улыбку, но совсем не такую, как прежде, — открытую, влекущую, а когда по губам ведьмака пробежался язык, то менестрель отмер и снова коснулся члена мужчины, обнимая его пальцами и снова двигая кулаком, не отрывая взгляда от чарующих кошачьих глаз напротив.       — Поцелуй меня, Лютик.       Второй раз собственное имя, прозвучавшее низким, рычащим голосом, заставило барда захныкать оттого, насколько прекрасным был момент. В нем хотелось остаться навсегда. Он ступил ближе аккуратно и медленно, все боясь разрушить мгновение их близости; между ними не осталось и сантиметра — телом к телу, когда Лютик потянулся к Геральту и нерешительно коснулся его губ своими. Ведьмак позволял юноше вести в поцелуе, подстраиваясь под его нежность, открываясь и отвечая на робкие, аккуратные движения языка, от которых внутри все переворачивалось, завязываясь в тугой узел возбуждения. Но в этом всем была не только похоть, а еще и желание принести удовольствие, подарить себя, признаться в безграничном доверии и привязанности — все то, что Геральт не умел выражать словами.       — Я могу… взять тебя в рот, Геральт?       — Тебе можно все, Лютик.       Третий раз его имя в таком предложении звучало почти чуждо; хотелось оглянуться и удостовериться, что они только вдвоем, что Геральт не оговорился. Но глаза ведьмака давали ответы на все незаданные вопросы.       Музыкант отодвинулся от мужчины, остро чувствуя, как без его касаний по телу прошла дрожь; он опустился на колени, стягивая с Геральта штаны и с восхищением смотря на его член. Он не стал долго томить ведьмака ожиданием, помогая себе рукой и направляя его в свой рот, жадно вылизывая по всей длине и после вбирая глубже. Лютик закрыл глаза, сосредотачиваясь и мыча от удовольствия. Собственный член ныл от возбуждения, но сейчас бард совершенно не обращал на это внимания: он хотел продлить этот вечер как можно дольше, но чувствовал, что может кончить от одного прикосновения к себе. Он нашел руку Геральта своей и потянул ее к себе на затылок, поднимая взгляд вверх, от которого у ведьмака сперло дыхание: слишком много, слишком мощно было все, что происходило между ними сейчас. Мужчина сжал каштановые пряди, но не давил, не собираясь и сейчас перехватывать инициативу; он хотел, чтобы Лютик делал только то, чего сам желает. Но даже без помощи тот насадился на член Геральта почти до основания, вбирая его в горло и сжимая в нем, повторяя эти манипуляции снова и снова.       — Остановись.       Поняв, что хваленая ведьмачья выдержка подводит его, он легко отстранил жадный, горячий рот Лютика от себя, потому что знал, что вот-вот кончит, но казалось неправильным дойти до разрядки, так и не став единым целым с музыкантом.       — Ты передумал?       Лютик смотрел на него так испуганно, в его глазах стояли слезы от старательности, с которой он только что сосал, а у Геральта сердце пропустило пару ударов от такой покорности.       — Нет, я не передумал. Но я хочу тебя, ты возьмешь меня, Лютик?       Бард задохнулся от этих слов, хватаясь за бедро ведьмака. Ему казалось, что если он еще раз услышит свое имя из уст Геральта, то точно кончит. Поэтому он только закивал, вставая и снова прижимаясь к мужчине всем телом.       — Почему не ты меня?       — Чтобы ты, наконец, понял, что я никогда не причиню тебе вреда и хочу тебя рядом.       От этих слов всякая воля и желание задавать лишние вопросы отпали, осталось только жгучее влечение, от которого сердце билось в груди так быстро, что было сложно дышать. Геральт оторвался от стены, обнимая Лютика и уводя его к узкой постели; он медленно снимал одежду со все еще удивленного и шокированного барда, пока тот приходил в себя от полученной информации.       Уткнувшись коленями в постель, на которой уже лежал обнаженный Геральт, Лютик простонал и сипло вдохнул; слишком хорош, чтобы быть настоящим, — именно так подумал менестрель.       — Достань масло из моей набедренной сумки.       Лютик закивал и сделал то, что было сказано, устраивая бутылочку с необходимой жидкостью рядом с бедром Геральта и забираясь поверх него, не сдерживая стон удовольствия, касаясь его всем телом, без одежды, без единой преграды. Особенным наслаждением стало почувствовать, как твердый и горячий член ведьмака прижался к его собственному.       — Геральт…       Лютик будто тонул, умея дышать под водой, будто задыхался, но получал от этого удовольствие: слишком, этого всего было слишком для них обоих.       — Сделай это, мы оба этого хотим.       Бард кивнул, прижимаясь ближе и увлекая ведьмака в еще один тягучий поцелуй, наконец-то чувствуя на себе его руки, которые сжали плечи, прошлись по спине, дразня жесткостью кожи, такой простой, но необходимой лаской. Лютик заскулил, когда ведьмак сжал его ягодицы, подаваясь вперед, только чтобы снова простонать, но уже оттого, каким великолепным было ощущение эрекции Геральта, прижавшейся к его собственной.       — Сейчас, я не выдержу долго.       Лютик снова кивнул, приковывая взгляд ведьмака к своим губам, просто потому что он постоянно облизывал и кусал их, стараясь хоть как-то удержать эмоции в узде. Бард скользнул вниз, почти хныкая, когда Геральт послушно развел ноги, совершенно бесстыдно предлагая Лютику всего себя, сводя тем самым с ума настолько, что музыкант сомневался, что снова сможет быть нормальным.       Он вылил масло себе на ладонь и провел ей меж ягодиц Геральта, щедро смазывая все вокруг, легко нажимая на вход и удивляясь тому, насколько он тугой. Лютик достаточно увлекся, забыв о себе и вообще обо всем остальном мире: сейчас он был сосредоточен только на узком входе в тело ведьмака, который плавно, нехотя и дразня поддавался изящным пальцам.       Геральт же думал, что будет больно или неприятно, но в Лютике не было ничего, что могло бы причинить нежеланные ощущения; теперь мужчина видел это ясно и понимал такую мысль гораздо глубже, чем раньше. Лютик не способен сделать ему больно.       Анус ведьмака расслабился достаточно, чтобы в него входило два пальца, а во рту юноши собиралось слишком много слюны: то, насколько аппетитным был Геральт, было сложно передать. Именно поэтому Лютик прижался губами к его промежности, вылизывая собственные пальцы и вход в чужое тело, после поднимаясь поцелуями к яйцам, чтобы вылизать их и вобрать в рот каждое. Ведьмак, казалось, перестал существовать вовсе: его качало на волнах удовольствия так сильно, что он боялся, что вот-вот и сам выплеснется за край.       Бард чувствовал совершенно волшебную дрожь в теле мужчины, проскальзывая в него третьим пальцем и сгибая их так, что Геральта прошило удовольствием с головы до пят: с его губ сорвался первый несдержанный стон, а от второго такого плавного жеста ведьмака выгнуло, а из его члена ленивыми, сладострастными толчками выплеснулось удовольствие. Лютик застонал, чувствуя, как крепко сжимает все нутро ведьмака его фаланги; он лег на Геральта, продолжая двигать пальцами внутри него, второй рукой спускаясь по собственному животу, чтобы крепко обхватить себя у основания и не дать себе кончить от одного зрелища, что было подарено ему свыше, не иначе. Губами он прошелся по крепкому бедру ведьмака, а после собрал его сперму с живота языком, жадно проглатывая все, а мужчина снова простонал гортанно, видя и чувствуя все, что Лютик с ним делал.       — Пожалуйста, сейчас.       Геральт и сам не понял, что эта мольба сорвалась с его языка, но он был настолько увлечен происходящим и так сильно хотел Лютика, что едва ли мог сдерживать свои порывы. Его член так и не опал после предыдущего оргазма, требуя большего, а ведьмак уже сам насаживался на ласкающие его изнутри пальцы, что выбивало из музыканта любые трезвые мысли.       Он вылил на пальцы гораздо больше масла, чем было необходимо, но его потряхивало от возбуждения, и он не мог винить никого, кроме великолепного, открытого и требующего больше Геральта. Менестрель смазал свой член, уже давно изнывающий без внимания, и под разочарованный вздох ведьмака вытянул из него пальцы, немедленно находя для них место на чужом бедре, разводя его ягодицы и направляя себя внутрь.       Больно не было, было правильно: Геральт ощущал себя целым сейчас, отдаваясь в руки Лютика, позволяя ему делать все, что он хочет, посвящая ему свои стоны и свое удовольствие. От ощущения наполненности закатились глаза; слишком сильно это было для одного нетерпеливого ведьмака.       — Боги, Геральт, ты великолепен.       Лютик шептал что-то еще, нависая над ним и проникая внутрь него полностью, прежде чем начать двигаться медленно, сдерживая себя изо всех сил, чтобы не сорваться в дерганный, быстрый ритм, в котором ему хотелось кончить прямо сейчас. Бард знал: главное доставить удовольствие Геральту сегодня, всегда.       — Двигайся, давай.       Юноша простонал, вжимаясь в ведьмака полностью и, наконец, ускоряя свои движения, запуская руку в светлые волосы и склоняя его к себе, чтобы поцеловать жадно, влажно и требовательно. Мужчина ответил на поцелуй с таким же голодом, буквально вылизывая рот Лютика, мыча и постанывая от особенно глубоких толчков, подгоняя его пятками, желая снова кончить, но теперь уже под музыкантом.       — Я долго не продержусь, Геральт, — говорить было сложно: Лютик задыхался от эмоций и ощущений, которыми Геральт щедро с ним делился, поэтому слова из него вырывались с хрипом.       — Поверь мне, я тоже.       Музыкант отодвинулся немного, ровно настолько, чтобы хватило места для его ладони, которой он сжал чужую эрекцию, чтобы ласкать ее и довести до второго оргазма всем собой. Ведьмак прогнулся, двигаясь теперь и навстречу кулаку барда, и насаживаясь обратно на член внутри, буквально трахая себя Лютиком.       — Да… Да, — в кои-то веки Геральт был громче Лютика, выгибаясь и крупно дрожа под ним, двигаясь рвано и быстро, разрываясь от наслаждения и стонов. — Лю-ю-ютик, — громко и тягуче сорвалось с губ ведьмака, когда он сделал последние движения и излился, пачкая и себя, и постель, и самого барда спермой.       В пятый раз его имя, произнесенное в момент наивысшего удовольствия, сорвало его в пучину блаженства сразу следом за ведьмаком. Менестрель дернулся в последний раз, ложась на Геральта и с хриплым стоном кончая глубоко внутри, размазывая чужое семя по их животам, совершенно обессиленный и опустошенный тем, что испытал сейчас.       — Больше никогда, — Лютик сделал паузу, задыхаясь, — я не смогу спокойно слышать, как ты зовешь меня по имени.       Геральт обнимал его крепко, тяжело дыша и не желая сейчас двигаться вовсе; говорить тоже не хотелось, но он знал: стоит уточнить для барда то, что было действительно для него важным, то, по поводу чего он начнет волноваться сразу, как только отойдет от оргазма, а ведьмаку захочется спать.       — Тебе и не надо. Потому что теперь и я не смогу звать тебя по имени, не думая об этом.       — Но ты же будешь это делать, правда?       — Буду звать, пока ты будешь отзываться.       Лютик счастливо хихикнул, посмотрев в глаза Геральта, и снова устроил голову у него на груди, тяжело дыша, но чувствуя себя окрыленным любовью и надеждой.