Перекати поле

Утро в деревне выдалось суматошным. Аполлинария Игоревна впервые за долгое время выбралась в близлежащий город, чтобы купить семян и ткани на новые шторы. Ремонт в комнатах дома был уже почти закончен, теперь оставалось только заказать мебель и решить с цветом гардин, чем она и собиралась сегодня заняться. Жизнь загородом после смерти её Николая оказалась лекарством от одиночества. А когда к ней решилась всё же переехать её беременная крестница с мужем, то и вовсе показалась спасением божьим. Вот и ремонт был закончен как раз вовремя: уже сегодня вечером Катерина приезжала в Сталино вместе с кошкой и какими-то вещами. Неделю назад Дмитрия — её мужа — уволили. Как шёпотом поделилась по телефону сама девушка, он слишком много видел и слышал, а у Аполлинарии не было и мысли ей не верить. Знала она, каково сейчас военным. Сразу после её отъезда начали гореть поля — едкий запах дыма она чувствовала даже тогда, когда возвращалась — и вся деревня сбежалась помогать, кто чем. Погорели и её соседи: из-за летнего зноя вспыхнул амбар с зерном. В соседнем дворе теперь было пусто и, как говорила ещё её бабка, по-мёртвому. Только еле слышен был бабий вой. Остаться без посевных озимых было страшным горем, несмотря на отсутствие дефицита в магазинах. Почему-то ощущение, что это только начало, крепло с каждой минутой. Не умалила его и соседка, забежавшая на чай после обеда. — Настя воет уже битый час, — пожаловалась Наталья Андревна, живущая через улицу от неё. — Слышно на всю деревню. Видит Бог, теперь всё колесом пойдёт. — Не нагнетай, — сурово отрезала Аполлинария, разливая душистый чай; соседка невольно засмотрелась на тонкий сервиз, любуясь. — С каждым несчастье случается, тут уже ничего не поделаешь. Теперь наш долг — поддержать их, чем сможем. Мне много не надо, да и родные скоро приедут, так что схожу к ним после тебя, предложу разделить пахоту. — Ой, Лина, а я всё равно знаю: беда будет, — тяжело вздохнула женщина и пустыми глазами посмотрела на улицу. — Сорок дней Марфе сегодня. А она ведь грозилась, как грозилась, что кого-нибудь с собой заберёт! — Это ей что, земли не хватило? Или хлеба? — иронично уточнила хозяйка, пожимая плечами. — И от матери я про эту вашу Марфу слыхала, и от бабки, да только не много ли разговоров вокруг одной бабы? Ну не была замужем и не была, так одна и померла, ни кола, ни двора. — Цыц, Лина, Бога побойся! — замахала руками соседка, бледнея. — Ведьмой она была, сильной ведьмой. И чёрт его знает, с божьей помощью она Кольку моего от смерти отговорила или с бесовской, но плохо я теперь про неё ни слова ни скажу. Хорошая ли, плохая ли — сильная она была, сильной и померла. Аполлинария Игоревна снова пожала крупными плечами и вздохнула. Жизнь теперь казалась сплошным чёрно-белым сном. Не думала она, что после смерти своего Коли ей придётся настолько тяжело. Он ведь был не самым лёгким человеком. Руки никогда не поднимал — офицерская честь не позволяла — но ругались они так же крепко, как и любили друг друга. Впрочем, Аполлинария была уверена: полюбил он её не сразу, даже не на свадьбе, а тогда, в далёком сорок первом, когда худенькая девчонка вместо семейного быта рассмеялась ему в лицо и уехала на передовую. Восемнадцать, семья богатых по меркам того времени родителей, только-только принята в партию, самая младшая среди подававших заявление. И феноменальная меткость. У каждого снайпера был счёт своих жертв. Её «фрицы» перевалили за пять сотен. После войны встретились, как чужие. У обоих звание, у неё — на погонах вместо нескольких звёзд одна крупная. И нашли в себе силы забыть всё это, жить дальше. Аполлинария получила всё-таки высшее образование, теперь обучая молодых курсантов, а у Николай любовь к полётам из своей души так и не вытравил. Много чего было за плечами. И война, и всероссийские стройки, и курирование стройотряда, и даже смерть их первенца — Мишки. А всё равно остались вместе, считай до гробовой доски. Он ушёл из жизни три года назад, а она, казалось бы, умерла вместе с ним. Нет, никаких мыслей о том, чтобы наложить на себя руки, не было. Какое там! Она что, зря вгрызалась зубами в эту землю, чтобы потом так просто с ней расстаться? Но о покое мечталось теперь всё чаще. Почему-то думалось, что там её обязательно встретит мама, а ещё папа, да и много кто… старые школьные друзья, сослуживцы, хорошенькая рыжая Мария из соседнего батальона… ей даже казалось, что она влюбилась в — можно подумать! — девушку, когда увидела её, такую худенькую, хрупкую, а всё тащащую с поля израненных бойцов. Её девочку убило спустя полгода их знакомств осколком снаряда. Тогда Лина впервые заплакала на передовой: перебирала её длинные рыжие волосы, расправляла складки гимнастёрки и всё плакала, плакала, плакала… Там же её встретил бы и её Коля. Молодой, сильный, ещё не седой — таким, каким она помнила его до фронта. И с их Мишкой на руках. — Лин, слышишь меня, что ли? — рука соседки заставила сморгнуть непрошенные слёзы. Безгранично хотелось покоя. — Чего тебе? — безразлично отозвалась женщина поднимаясь, чтобы вымыть посуду. — Она ж и тебя махонькой выходила, — обеспокоенно ответила Наталья Андревна. — Я тогда маленькой была — годков шесть — а всё помню, как она с тобой на руках к лесу унеслась. И бранилась, как сильно бранилась, пока бежала! — Да и что с того? — блёкло ответила Лина, слегка пожимая плечом. — Мне об этом до сих пор ничего не известно. Я ж годов четырёх тогда была, не помню ничего. А она со мной и говорить после того перестала. — Боялась она тебя, — задумчиво протянула соседка и вздрогнула. — Как огня боялась. Бывает, начинает ругать нас, что мы шумим, а ты посмотришь на неё волком, она и нахмурится так, побелеет, да назад уйдёт. — Не припомню такого, — отчего-то разозлилась женщина, с силой натирая уже давно сухие чашки. — И вообще, Наташ, что за околесицу ты здесь несёшь? Дома чтоль дел нет? — А ты не сердись, не сердись! Разошлась тут, — пробормотала женщина, грузно вставая. — Ишь чего, «дома дел нет»… Я чего зашла-то. К тебе чай родные сегодня приезжают? Может помочь чем? Аполлинария дрожащими руками закрыла сервант и тяжело вздохнула. Хотелось ответить колко, выпроводить соседку, но что-то не давало сказать ни слова поперёк. — Нат… ты, если со мной чего случится, пригляди за ними, хорошо? У Катьки мужик толковый, да и она сама не дура, но беременная же. И в хозяйстве они смыслят мало что, совсем ведь ещё несмышлёные. Пригляди, ладно? Наталья только покачала головой и, тяжело вздохнув, взяла её руки в свои. — Полно тебе, Лин, полно. Не чужие здесь все, не город же. Чем сможем, поможем. После ухода соседки легче почему-то не стало. Женщина прошлась по большому, но такому пустому дому, заглянула в сад, как-то рассеяно погладила собаку, всё же заглянула к соседям и даже принесла им испечённый поутру пирог. Повздыхала с хозяйкой, да и пошла домой. У них — семеро по лавкам, но вроде не бедствуют. Всё у них в порядке будет. Да и Галка с её приходом повеселела, а уж когда муж вернулся, так и вообще расцвела. Уже вечером, когда в окнах домов давно горел свет, к её ограде медленно, словно нехотя, подъехало такси. В маленькой измученной девочке Аполлинария с трудом узнала такую живую и яркую Катю. Стоящий рядом с ней уставший и худой мужчина вызывал внутри какую-то щемящую жалость. Впрочем, Дмитрий, помимо чемоданов, стоящих рядом с ним, имел при себе ещё и большой букет гортензии, который она, улыбнувшись, всё же приняла. — Ну что же вы на пороге стоите? — проворчала она, шире распахивая дверь. — Как не родные. — Неловко, крёстная, — скупо улыбнулась девушка, тенью просачиваясь в прихожую. — Ой, какой дом большой! — Места хватит, — улыбнулась женщина, проходя вперёд и расправляя руками подол своего платья. — Пойдёмте поужинаем, а потом уже будете разбирать вещи. Букет нашёл своё место в хрустальной вазе, а удивлённая Катя с мужем уселись в столовой. Аполлинария улыбалась, понимая, что это всё — и дом, и она сама — совсем не то, чего ждали эти двое, соглашаясь ехать к чёрту на куличики в деревню, совсем не Богом забытую и не разрушенную. Да и её дом с большой натяжкой можно было назвать деревенским, если только принять во внимание большое хозяйство и посевы. — Я думаю, вы не против, если о делах мы поговорим за ужином, — улыбнулась женщина, садясь по главе стола. — В мои владения входит этот дом, посевные площади, фруктовый сад позади дома, палисад перед ним, естественно, все хозяйственные постройки на этом участке, от коровника до курятника. На поля обычно нанимаю мужиков из деревни, они с удовольствием работают за небольшую плату, за хозяйством смотрят соседские мальчишки, им тоже нужно платить. Готовит и стирает девочка из соседнего дома, Мария. Катенька, от тебя помощь будет требоваться только с какой-то мелкой работой пока что: шитье там, небольшая помощь Маше. От Дмитрия — контроль за посевными работами и сбором урожая, естественно. С работой я вас не тороплю. Если захотите — устроитесь в город, не захотите — будем вместе вести хозяйство. — Да это же целая ферма, крёстная, — слегка потрясённо отозвалась девушка, непроизвольно прикладывая руку к весьма заметному животу. — Вы можете на нас рассчитывать, — слегка пожал плечами мужчина. — И спасибо вам огромное за то, что вы для нас сделали. — Пустяки, — отмахнулась Лина. — Это всего лишь эгоистичное желание старухи не умирать в одиночестве. После ужина Катя сама вымыла посуду, а Аполлинария после того, как показала молодой чете дом, сославшись на сильную головную боль, отправилась в собственную спальню. В последнее время силы покидали её всё стремительнее.

***

Ночью — около одиннадцати — её разбудил едкий запах гари. Аполлинария почему-то сразу же подумала, что в огне весь её дом, но, добежав до распахнутого окна, поняла: опять горели поля. Значит, все люди сейчас там, тушат пожар. Истошный крик заставил её содрогнуться. Она, подхватив подсвечник, зажжённый кое-как дрожащими руками, ринулась в сторону оставленной для четы спальни. Распахнутая дверь подтвердила все её опасения: Катерина рожала. — Милая, да что же так невовремя! — в сердцах воскликнула женщина, вцепившись в руку мужа своей крестницы. — Тащи большой таз с водой — медный, он стоит в чулане, дверь на кухне — и обязательно тёплой водой! А я возьму остальное… — Но больница… — Какая больница, идиот? Она родит раньше, чем сюда приедет такси. Дмитрий побледнел и кивнул, кидаясь вниз, на первый этаж, пока сама Аполлинария направилась в гостиную, к аптечке. Роды были тяжёлыми. Катерина — белая, как простыня — истошно кричала, рыдая навзрыд и прося, чтобы это закончилось, а Дмитрий, не выдержав, вышел из спальни, осев на половицы в коридоре, прямо у двери. Лина понимала, что потеряет её до утра. Плод не хотел покидать тело матери, а женщина медленно умирала от невозможной боли. В немой молитве она прикрыла глаза, вздыхая, когда чьи-то сильные руки схватили её за плечи и оттянули от постели умирающей. — Дай, постылая, девку погубишь, — рявкнула Марфа, склоняясь над потерявшей сознание девушкой и что-то шепча, вцепившись в её ладони. Женщина, бледнея, сделала шаг назад, садясь в кресло. Марфа — та самая Марфа — стояла у постели, в которой когда-то спала дочь Лины, и что-то наговаривала над умирающей девушкой. Глазам верить сил просто не было. Часы, висящие над постелью, натужно щёлкнули и остановились за минуту до полуночи, пока похороненная больше месяца назад женщина кружилась над Катериной. По ощущениям самой Лины, мёртвая провела в их доме вечность. Но вот, наконец, женщина повернулась к ней, всё также бессильно сидящей в кресле, с ребёнком на руках. — Девочка, — лаконично ответила Марфа, укладывая ребёнка рядом со спящей матерью. — Ну что, долго я тебя искала, а ты всё не шла ко мне, да не шла, а, Лина? Аполлинария улыбнулась одними глазами, подходя к ребёнку. — Красивая, — зачем-то сказала она и вновь посмотрела на покойницу. — За мной пришла? — За тобой, — кивнула женщина и тоже улыбнулась. — Твой срок истёк, пора и честь знать. Тебя там ждут. На душе почему-то тут же стало тепло и радостно. Коля… Марфа почему-то посмотрела на неё жалостливо и подала ей руку, когда в распахнутую дверь ворвался Дмитрий. — Назовите ребёнка Линой, — тихо сказала Аполлинария, смотря в глаза мужчине. — А сына Николаем. И упала замертво.

***

Всё тело болело. Судороги, словно молнии, исшивали её насквозь, собираясь в комок где-то внутри, прямо у сердца. Ощущение тёплой ладони Марфы не покидало, а в ушах набатом звучали её последние слова. «Теперь мой дар в тебе». Особенно сильная судорога заставила выгнуться, почувствовав, как поясницу царапает горячий камень, и открыть глаза, вперившись взглядом в заплаканное лицо темноволосой женщины, склонившейся над ней. — Рабастан, дорогой, — с хрипом выдохнула она. — Мы тебя ждали.