Перекати поле

Спасительная пелена, захватившая сознание Аполлинарии впервые за долгое время, теперь отступала. Падать в обмороки она была не приучена. Всю жизнь прожила как-то без них, лишь изредка чувствуя, как земля медленно начинает уходить из-под ног. Вот ведь шутки судьбы! Сначала считаешь, что сознание теряют лишь кисейные барышни и дохлики, а теперь уже сама не понимаешь, сколько времени провела вне себя и который сейчас вообще час. Женщина, чувствуя под пальцами шёлк простыней, сильнее сжала материал в руках, стараясь дышать размеренно. Повредила она себе что ли что-то, пока падала у постели Катерины? И что за околесица ей виделась? Марфа, а потом ещё и обрывки какого-то сна: камень под спиной, заплаканная женщина, странное имя… Попытки вспомнить хоть что-то обернулись вспышкой боли где-то внутри черепной коробки, из-за чего с её губ сорвался непроизвольный стон, за которым тут же последовало перевёрнутое невдалеке кресло и быстрые упругие шаги в сторону её постели. Матрас рядом с ней вполне ощутимо прогнулся, а чья-то холодная рука тут же начала шарить по лбу, видимо, в поисках жара. — Басти, — прошептал охрипший от долгого молчания голос. — Басти!.. Страх сковал Аполлинарию, тугим комом свернувшись где-то в желудке. Головная боль, казалось бы, становилась лишь сильнее, словно нарастая. Появилось резкое, совсем нелогичное желание открыть глаза, увидеть говорящего, понять. Потоки света ослепили, но не скрыли от неё обеспокоенное лицо молодого человека — совсем ещё мальчишки! — склонившегося над ней. Он был бледен, под глазами залегли тёмные круги, а губы были искусаны до крови. Боль становилась практически невыносимой. Она смотрела на него и понимала, что в ней словно борются два разных человека. Одним была она сама, и всё внутри неё кричало, что этот ребёнок опасен, что он никто, буквально чужак. Вторым же был неизвестный, который всё ещё тянулся к этому бледному мальчишке, словно ища защиты и бесконечно, безгранично любя его. Чувствуя, что не справляется со всё нарастающим внутри напряжением, Аполлинария за мгновения до вновь появившихся где-то внутри молний увидела и свои дрожащие ладони, которые принадлежали как будто бы совсем и не ей, и полог роскошной постели, рассмотреть который у неё удалось лишь из-за судороги, прогнувшей её в спине, и успела услышать крик — чужой, не свой собственный, принадлежащий тому склонившемуся над ней мальчишке — который почему-то звал отца, мать и какого-то Мерлина. Почему-то где-то внутри алым цветком пылали, сцепившись, гнев, разочарование и досада.

***

Темнота была настолько плотной, что, казалось бы, вот сейчас вдохнёшь и захлебнёшься ею. Аполлинария стояла — если можно так сказать — посреди тьмы, и всё больше распалялась. Она хотела свободы. Хотела покоя и долгожданных встреч. А что получила? Какую-то околесицу, постоянную боль и гнев. По мере того, как женщина всё больше и больше себя накручивала, словно растворяясь в эмоциях, кругом становилось светлее, словно жар её души был способен собственными силами сожрать окутавшую её темноту. Тихий, но от того не менее эмоциональный смешок заставил её подобраться, словно кошку, и вскинуть глаза куда-то вверх. — А ты всё такая же, как в детстве, — чужие пальцы цепко ухватили сзади, сжимая плечи. — Пойдём, Лина, покажу тебе кое-что. Всё вокруг вдруг закрутилось, словно центром вселенной была она сама, пока босые ноги женщины не опустились на траву. Вокруг простиралось знакомое сердцу Сталино. Покосившиеся от старости домики, высокая трава, женщины, бредущие к колодцу. Аполлинария оглядывалась, всё больше хмурясь. — Я мертва? — Цыц, окаянная, — шикнула Марфа, вновь хватая её за руку и хмуря брови. — Гляди… Гляди! Её длинный костлявый палец указал в сторону одного из дворов, с которого теперь, жутко ругаясь, бежала женщина с ребёнком на руках. Мгновение — и все они оказались в лесу, у такого знакомого Лине родника. — Я знаю это место, — зачарованно отозвалась женщина, оглядываясь. — Мы тут совсем детьми ещё играли… Марфа снова отмахнулась от неё, утягивая к женщине и маленькой девочке лет четырёх, худенькой и какой-то неестественно бледной. Они, последовав примеру девушки, что вилась вокруг ребёнка, опустились на траву, на колени. Аполлинария вздрогнула от отчаянного крика темноволосой девчонки, бессильно рванувшей крест у себя на груди, вкладывая его в ладошку маленького тела, распростёртого на земле. Девочка не дышала. — Ты всегда была мне, как дочь, — как-то неожиданно мягко заговорила Марфа. — Видит Бог, я любила твоего отца больше, чем жизнь, но тебя я смогла полюбить ещё крепче. А когда ты умерла, то и во мне что-то сломалось. Лина с немым ужасом смотрела на то, как девушка пускала себе кровь, медленно и тихо что-то наговаривая на давно забытом языке. — Делясь с тобой кровью, я поделилась с тобой и Даром, стала твоим Родичем, — продолжала старуха, крепко держа её за руку. — И я ждала, когда этот Дар в тебе проснётся, когда ты позовёшь свою настоящую Мать. Но он всё молчал, молчал… я уж и вовсе думала, что он вытек из тебя за всё то время, что ты жила. Но смотри… Девочка на траве распахнула глаза и часто задышала, а карусель образов вновь вскружила Лине голову. — Зачем ты?.. — хрипло начала она, вцепившись ногтями в ладонь Марфы. Перед ней растянулось оставленное немцами поле, широкое, наполовину разорванное снарядами. И она сама, рыдающая, стоящая на коленях перед хрупкой сломавшейся фигуркой единственной дорогой ей девушки. — Смотри, — сурово ответила старуха, указав пальцем на Марию. Лина — только младше, на полвека младше нынешней — осела на траву и умостила на своих коленях уже бездыханное тело когда-то нежно любимой подруги. Её пальцы путались в огненных волосах, а губы шептали те самые напевные строки, услышанный в далёком детстве; из носа сочилась редкая кровь. — Лина! — голос её комбата — Артёма — заставил обеих женщин — и старую, и молодую — повернуть головы в сторону шума, но Марфа, зашипев и грубо взяв её за подбородок, заставила Аполлинарию смотреть на Марию. По лицу девушки пробежала едва заметная рябь и она, широко распахнув глаза, хрипло вдохнула. Аполлинария закрыла глаза, уже зная, что будет дальше. Всю жизнь она мучилась вопросом, на который так и не могла найти ответа: почему их будущих «язык», умирающий в своём окопе, выстрелил в труп её подруги, а не в неё? Почему? — Ты подняла её из могилы, оттянула с того света, — мягко заговорила Марфа, беззубо улыбаясь; наконец, рябь пробежала по её перекосившемуся лицу. — А после ты отвергла мой Дар, назвав его проклятьем. — Я хотела сына! — не своим голосом вскричала Аполлинария, вскакивая, чувствуя, как мир снова завертелся. Большая квартира с тяжёлыми гардинами. За окном льёт дождь. Она сама стоит у окна и качает пустую колыбель. И её муж, уставший, небритый, стоит в дверях, оперевшись о косяк. — Лина… ты же не виновата, ты… — Если бы первой была дочь, — хрипло начала она, — то мой мальчик бы выжил. Это проклятье, Коль, это моё личное Проклятье. — Будет у тебя ещё сын, — вместе с её покойным мужем проронила Марфа, а мир вновь завертелся в карусели. Теперь место было Аполлинарии совсем незнакомо. Дорогая мебель, лёгкий запах одеколона, живые цветы на тумбе… и бледный, худой ребёнок, который тяжело дышал на простынях. — Это… — начало было она, но Марфа досадливо поморщилась. — Нет, не твой сын, дурная. Это ты сама, просто совершенно в другом мире. Ваши души были не так уж и близки по духу, но этому Миру так нужен твой дар… так нужна ты. Аполлинария с ужасом смотрела на немощного мальчишку. Он был красив, бесспорно, но как-то слащаво красив. Тёмно-русые, почти каштановые локоны его волос были разбросаны по подушке, длинные тонкие пальцы в горячке сжимали одеяло. — И это — я? — с неудовольствием уточнила женщина, подходя к его постели и оглядываясь на старуху, в глазах которой плясали черти. — Да он же на ладан дышит! — Ты права, — не стала спорить Марфа, подходя к ней и указывая на мальчишку костлявой рукой. — Но у него есть то, чего никогда не было у тебя. Не смейся, дурная, не смейся! У него есть Магия во всех его проявлениях, а ещё учителя, которые учат его с ней справляться. В этот момент дверь в спальню приоткрылась, пропуская в комнату мальчишку, которого она уже видела. — Так это был не бред, — зло бросила Аполлинария и подняла брови. — И у него тоже есть магия? Марфа кивнула и усмехнулась. Мальчишка встал на колени перед постелью своего брата и уткнулся лбом в подушку. Вдруг он резко выпрямился и схватил ладонь лежащего, отчаянно в неё вцепившись; по его лицу медленно текли слёзы. — Ты встанешь, Мерлином клянусь. Встанешь. Аполлинария отшатнулась от них, чувствуя прикосновение к своей руке, и лицо лежащего искривилось, словно от боли. — Вы уже повязаны, — просто ответила старуха и покачала головой. — И ничего ты с этим не поделаешь. Не сопротивляйся, Лина. Уступи, хоть раз в жизнь, уступи! Здесь у тебя будет всё, о чём бы ты ни мечтала: большая семья, сыновья. Твоя Мари. Лина задохнулась от боли, обернувшись. — Не смей произносить её имя, — отчеканила женщина. Несмотря на холод слов, в её душе разгоралась настоящая Геенна Огненная. Марфа довольно улыбнулась, примирительно поднимая руки. — Твой гнев будет ключом ко всему, дитя. Направляй его в нужное русло, учись и живи. Но найди способ усмирять его, иначе он сожрёт тебя изнутри. Аполлинария медленно вздохнула и прикрыла глаза. — Я совершенно ничего не знаю об этой семье, — начала она. — Ничего не знаю об этом мире. Об этом доме. И ты думаешь, что я смогу здесь что-то изменить? Что-то исправить? Принести пользу? А не слишком ли самонадеянно ты… — Ты всё узнаешь, — вновь усмехнулась Марфа, оказываясь рядом, неотрывно смотря в глаза. — Но когда? Старуха вцепилась в её плечи, беззубо усмехаясь. — Прямо сейчас. Её вновь закрутило в калейдоскопе, сотканном из имён, дат, лиц и событий. Марфа показала много. Наверное даже слишком много. Столетняя жизнь целого магического мира набатом била в ушах, когда Рабастан Лестрейндж открыл неизмеримо светлые, янтарные глаза, в которых мёдом разливался огонь, и хрипло втянул в себя воздух, садясь в постели. Игра началась.

***

Он медленно пошевелил руками, подняв их вверх, смотря на них, изучая. Тонкие, с синеватыми прожилками вен, болезненные. Слабые. Стиснув зубы, Рабастан переключил своё внимание на обстановку. Малейшие детали воспроизводились в теперь уже ясном сознании с кристальной точностью. Это была его спальня. Здесь он жил столько, сколько себя помнил. А комната брата была совсем рядом, через стену. Он — младший в семье. Хоть и любимец, но никто. Тень собственного брата. Глаза метнулись куда-то вниз, где, стоя на коленях и упираясь лбом в постель, задремал его брат, Рудольфус. Руди. Лицо мальчишки искривилось. Он не знал, как относиться к обретённому брату — Аполлинария была единственным, горячо любимым ребёнком в семье — и как вести себя с ним. К тому же, именно из-за брата она была, можно сказать, никем. Вот попади она в тело Рудольфуса — или, как называли его домашние, Руди — всё было бы совсем по-другому. Тогда можно было бы распыляться и на братские чувства. Но глубоко внутри всё же что-то было. Совсем маленькое, слабое, пока ещё неуловимое. Что-то, похожее на любовь. Что-то, что уже не даст убить его, несмотря на острое желание — почти потребность — вспыхнувшее в самом начале. Мозг лихорадочно прорабатывал возможные варианты. Подставить под Осквернение крови? Подначить переспать с какой-нибудь единственной наследницей сильного Рода? Нет, он просто не сможет, не сможет подставить брата настолько сильно. Пусть пока он ещё и чужой для него человек, но… но где-то в душе он всё ещё помнит, каково это — быть матерью. А он — Рудольфус — сейчас сидит здесь, трогательно-беззащитный, словно маленький ребёнок. Как он может причинить ему вред? Мальчишка дёрнулся, словно чувствуя на себе чужой взгляд, отходя от сна. Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы вскочить и с ногами забраться на постель, вцепляясь пальцами в лицо Рабастана. — Басти, Мерлин и Моргана, — затараторил мальчишка. — Ты как? — Живой, — сдержанно ответил он, осторожно накрывая ладони брата своими. — Что произошло? На лице Рудольфуса тут же появилось то ли раскаяние, то ли просто стыд. — Ритуал, который мы хотели провести с тобой… помнишь, в саду? Ты заслонил меня собой, когда всё пошло наперекосяк. — Так значит, — спокойно отозвался мальчишка, хмурясь. — Я едва не умер, спасая тебя? — И мне ужасно стыдно, — проворчал старший из братьев, отпуская его и садясь прямо. — Отец сказал, что пропишет мне двадцать ударов сразу после того, как ты очнёшься. Что-то не складывалось. — Но идея… — Ему всё равно. Я — Наследник, и я подставил под удар свою семью. Рабастан нахмурился и едва заметно дёрнул плечом. Подобные порядки не были дикими в этом Мире, но к своей семье он такого раньше никогда не применял. И Аполлинария, и Николай всегда были чутки к своим детям, сначала разбираясь в ситуации, а только потом назначая наказание. — Розги? — Плеть. В комнате вновь повисло напряжённое молчание. — Ну хватит тебе, Басти, — неожиданно боднул его головой брат. — Бывало ведь и хуже. На мне ж всё, как на собаке. — Дурак, — хохотнул мальчишка и толкнул его в плечо. — Скажи родителям, что я в порядке. Он вскочил на ноги, разом поправляя на себе одежду и кивая. — Я мигом! Когда дверь его спальни захлопнулась, Рабастан тяжело вздохнул и неуверенно поднялся, привыкая к своему телу. Одно дело — высокая пожилая женщина, а это… Путь до окна занял добрых секунд двадцать, хотя оно находилось буквально в двух шагах от постели. Раскрыв его, он опёрся руками о подоконник, вдыхая свежесть летнего утра и жмурясь. Что ж. Он в чужом теле, ему снова пятнадцать, а жизнь только начинается.