Карантобер. Soukoku

Любовь — сильное чувство, она может причинять боль, радость, спокойствие. Она может разрывать сердце, а может ласкать душу лепестками роз. Любовь — Бог; Любовь — то, что правит миром, по словам людей; Любовь — противоположность Ненависти. Ненависть — не чувство. Ненависть — то, что живёт вместе с человеком, в нём, рядом с ним. Человек сам становится её частью. Ненависть — то что правит миром на самом деле. Красивые слова ничего не значат. Любовь, похоть, ненависть, страсть — всего лишь названия для чего-то гораздо большего, необъятного, необъяснимого… …Страшного. Дазай кричит, срывая голос, и сползает по стене в коридоре. Ненормальная помешанность на напарнике переходит все границы, выходит за рамки человеческого понимания. Чуя его бесит, раздражает, заставляет хотеть, и так сильно нравится ему, что хочется вырвать глупый орган из левой стороны груди и сильно сжать в руке, останавливая, чтобы сердце не билось, чтобы не любило. Он думал, что после ухода из мафии эта нереальная, несуществующая смесь из чувств исчезнет — с глаз долой, из сердца вон — но она не уходит, не оставляет в покое, и продолжает кружить голову, сметая последние крупицы разума. «Чуя, Чуя, Чуя…» — долбит разум единственное имя, и виски уже болят от перегрузки. — Сука! — Кричит Дазай, и его кулак летит в стену, пачкая светлые обои кровью из разбитых костяшек. Когда Осаму первый раз встретил Чую, его пронзительный взгляд голубых глаз и надменность, присущую истинно королю, захотелось сломать это существо, подчинить себе, присвоить, насмехаясь над его зависимостью. Захотелось обладать, влюбляя в себя без остатка, а потом втаптывая в грязь, потакая внутреннему садисту и наслаждась чужой агонией. А что в итоге? У судьбы странное чувство юмора, и карма — та ещё сука. Влюбляя в себя напарника, непрошибаемая правая рука босса Портмафии, гений, с невероятной проницательностью, силой ума превосходящей многих, сам помешался на своей жертве, не доводя своё грязное дело до конца. Он не заметил, как стал нуждаться в прикосновениях к бархатной коже, не заметил, как стал скучать по этому голосу, пробирающему до мурашек, когда обладатель немного понижал тон, не заметил, как, блять, влюбился в рыжего Накахару Чую. В шестнадцать они злились, ругались, цеплялись к словам напарника, фыркая при упоминании чужого имени. Когда им было по семнадцать, они дрались до сломанных носов и рук, прожигали друг друга взглядами, но продолжали работать вместе, скучая без ежедневных перебранок. В восемнадцать они орали друг на друга, грызлись по каждому пустяку, а после каждого задания бешено целовались, прижимаясь друг к другу ближе, сильнее, до хруста рёбер, будто пытаясь слиться в одно целое. А после они просто уже не могли держаться. Глаза в глаза, губы в губы, тело в тело, они так ненавидели друг друга, что уже не могли по отдельности. Ночи они проводили вместе в любой из трёх квартир, выматывая друг друга до последнего, и не уставая, днями на работе, и тоже вместе, когда задания были на двоих, а потом Дазай понял, что подсел на это. Легкая интрижка слишком затянулась, и затянула Дазая в свои сети, а он позволил, и теперь приходится бежать. Но от себя не убежишь. Дрожащие пальцы набирают сообщение и тут же его стирают. Кому: «Рыжая истеричка» Чиби, прости меня, я не мог иначе. «Нет, нет, нет, что за бред? Конечно мог» Сообщение остаётся в черновиках, симка вынимается из телефона, а сам аппарат летит в окно. Слабак. Последнее послание Накахаре — подорванная машина. Главное, чтобы в этот момент самого рыжего не было рядом. Дазай точно высчитал время, никто не пострадал, потому что ему это не понравилось бы. «Прости меня, Чуя…» *** — Присядь, — спокойный голос Мори и его собранность выглядят обыденно, но что-то не так. Какое-то странное предчувствие скребётся в груди злыми кошками, и заставляет ёжиться от неприятного ощущения неизвестности. — Я постою, спасибо, — Отказывается Чуя и переминается с ноги на ногу, — что-то важное, босс? — Да. Всё-таки тебе надо сесть. Это приказ, — Мори указывает взглядом на кресло напротив, и Чуя слушается. Он нервно ломает пальцы, устраиваясь на краешке сиденья. — Я Вас слушаю, — голос не дрогнул, и Чуя благодарит за это всю свою выдержку. Вообще-то, непонятно, может ничего ещё не произошло, Огай просто решил поговорить по душам, а Накахара тут уже весь перенервничал. — Чуя, — аккуратно начинает Мори, — ты должен понимать, что не все в Мафии такие же верные как ты, как Хироцу и другие… «Он не назвал Дазая. — В животе холодеет от этой мысли. — Хотя, Осаму действительно не образец преданности, рано додумывать, рано.» — Я знаю, босс. — Короткий ответ и поджатые губы, пожалуй, выдали бы его состояние, разговаривай он с Дазаем, но перед ним Мори, а ему, по большей части, всё равно. Он только разыгрывает из себя хорошего и заботливого начальника. — Дослушай, — Огай трёт виски, и только сейчас Накахара видит, как его босс, на самом деле, устал от всего этого. Под глазами лежат почти чёрные тени, тяжёлая морщина прорезает лоб. Мори выглядит так, как будто не спал уже очень давно, впрочем, это, Чуя уверен, недалеко от истины. — Иногда даже самые близкие… Покидают нас. Пальцы, до этого барабанившие по подлокотнику, замирают, но ни один мускул на лице не движется. — Вы… — Голос немного хрипит, но это уже не важно. — Дазай ушёл из Порта, — отрезает Мори наконец, и Чуя благодарен за то, что его убедили сесть: ноги бы подвели в этот момент. Тяжёлая тишина повисает в воздухе, и кажется, что она ощущается в лёгких сжатым комом, перекрывая дыхание. — Мне жаль, — Мори разбивает это молчание на осколки, и они впиваются в тело, пуская чёрную кровь из рваных ран. Жаль? Отвратительное слово. Жалеют слабых, а любовь — не показатель слабости. — Если это всё… — Мори кивает, — я могу идти? — Да, иди… Чуя — он останавливает Накахару уже в дверях, — не делай глупостей, хорошо? Завтра можешь не приходить на работу. Отдохни. Чуя лишь коротко кивает и выходит из кабинета. Шаг всё ускоряется, до своей новой машины, заместо подорванной, он добирается уже бегом. Осаму ушёл, не попрощался, даже не написал сообщение. Чуя достаёт телефон и начинает звонить на знакомый номер, выруливая на трассу, двигаясь по частому маршруту. — Абонент не отвечает, или временно недоступен, — механический голос не сразу доносит смысл предложения до затуманенного сознания. Осаму не может быть у себя дома. Там бы его нашли портовые. Но у двойного чёрного есть квартира о которой никто не знает. Последняя надежда, последняя, блять, надежда, пожалуйста, Дазай! Пока светофор горит красным, Чуя строчит сообщения, что не доходят до абонента, но пока рано отчаиваться. «Пожалуйста, Осаму, будь там!» Забег по лестнице в пять этажей, потому что ждать лифт нет времени, а способность использовать в таком состоянии чревато, и он замирает перед дверью квартиры. Ключи вставляются в замочную скважину, но не поворачиваются. Чуя медлит, пытаясь оттянуть неизбежное. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» — молит он все высшие силы, как ребёнок, который клянчит у мамы дорогущую игрушку, и открывает дверь. Квартира встречает его тишиной, вешалка для верхней одежды пуста. Осознание наконец накатывает на него волной безысходности. Чуя прислоняется к стене рядом с дверью спиной, закрывая глаза. Грудь дерёт сдерживаемыми рыданиями, дыхание сбивается. — Нет, нет, нет, нет, — шепчет Чуя словно в исступлении, — нет, нет, — будто это когда-то помогало, — нет, нет, нет, — уже не осознавая, что происходит он съезжает на пол, повышая голос, — нет, нет, нет, нет, нет! — последнее он кричит, заходясь в плаче. Слёзы катятся по щекам непрерывным потоком.— Сука, ненавижу! — Истерика кроет его, он не замечает, как начинает раскачиваться из стороны в сторону, рыдая в голос. Чуя не слышит, как по лестнице раздаются громкие, торопливые шаги как дверь распахивается, не слышит даже громкого голоса Осаму, зовущего его по имени, зато чувствует, как его вдруг сгребают в родные объятия, и успокаивающе гладят по голове, тихо говоря что-то на ухо. Дазая и самого колотит со страшной силой, из глаз текут слезы, но он держит дрожащее тело в руках и шепчет извинения, пока истерика не отступает. — Не могу без тебя, — Дазай поднимает заплаканное лицо любимого за подбородок и требовательно впивается в его губы, а Чуя со стоном отвечает, зарываясь пальцами в густую каштановую шевелюру. Языки толкаются друг в друга, будто сражаясь, глаза обоих парней закрыты. Непонятно, сколько времени проходит, то ли секунды, то ли часы. А может, и вечность. Первый опомнился Накахара. Он отрывается от сладких губ напарника и смотрит в его глаза. — Как же я тебя ненавижу, — шипит он, хватая Осаму за шею и прижимая к стене, —как ты, сука, мог меня бросить? Давай хрипло смеётся: — Не смог, поэтому и пришёл сюда. — Он без труда снимает несопротивляющиеся руки со своей шеи и целует тыльную сторону ладони, — прости, Чиби, я не хотел, — он снова притягивает к себе рыжего, водя руками по его спине, — я не могу вернуться в мафию, но от тебя я больше никогда не уйду, клянусь. «Не смогу покинуть тебя» Чуя щурится и требовательно смотрит в глаза экс-напарника, выискивая в них намёк на неискренность. Карие глаза показывают больше, чем в состоянии выразить слова, и рыжий пытается расшифровать эту ненормальную смесь эмоций, но в итоге плюёт и просто тянется к Осаму. Губы встречаются в крышесносном поцелуе. Одежда летит прочь, раскрывая любовников друг перед другом. Чуя оказывается прижатым к стене, его запястья Дазай перехватывает над головой и хватает в одну руку, снова целуя. — Чуя-кун, как же я тебя люблю, — шепчет он в губы рыжего, на что тот отвечает судорожным вздохом, — не могу без тебя, не могу, — Осаму ведёт рукой вниз, к паху рыжего и сжимает его эрекцию, слушая сдавленный стон. — Дазай… Люблю…  Хочу… — Речь Накахары обрывистая, но Дазай всё понимает и разворачивает его к стене лицом, заставляя опираться руками и царапать короткими ногтями обои, когда сразу два пальца проникают внутрь, смоченные слюной. Чуя шепчет имя возлюбленного и поджимает пальцы на ногах от нарастающего возбуждения, когда Осаму добавляет третий палец, растягивая податливые стеночки кишки. Шатен наклоняется к его шее, покрывая кожу лёгкими поцелуями и слушает сбивчивое дыхание и тихие стоны, когда пальцы задевают комочек нервов внутри. — Давай, — выдыхает Накахара, позволяя продолжить, и Осаму вынимает пальцы, заменяя их членом. Он сразу толкается на полную длину и наблюдает как Чуя выгибается, закатывая глаза. Время есть, но он будто куда-то торопится и сразу задаёт быстрый темп, слушая пошлые шлепки кожи о кожу и стоны мафиози. Длинные пальцы смыкаются на Чуиной шее и давят на кадык, заставляя рыжего приподниматься на носочки и хрипло дышать, кусая губы. Обоим слишком хорошо, чтобы думать о чём-то другом кроме друг друга. Одна рука Осаму остаётся на чужой шее, придушивая, а другая начинает водить по члену Накахары, доводя до желанной разрядки. Кончая Чуя красиво, хрипло стонет, царапая обои и запрокидывает голову, ловя ртом недостающий кислород. Дазай делает ещё несколько размашистых движений, придерживая Чую за талию, чтобы не упал, и изливается прямо в желанное тело, целуя в плечо. — Мой Чуя-кун, — мурчит он полусознательному Накахаре на ушко, — никогда не оставлю. Никогда. Обещаю.