There Is A Town

[ Ребёнок угнетает Маттео Гьяччо ]

Half of the time we're gone But we don't know where, And we don't know where

      Из-за турбуленции его органы сандалило от стенки к стенке (Но разве это не тупая фраза? Это слово связано с грёбаными сандалиями. Почему слова не могут просто иметь одно значение?) как никогда, поэтому конечно им надо было собрать все воздушные ямы между Неаполем и Нью-Йорком. Он пролил апельсиновую соду на свои новые штаны во втором часу в полёте. Он промокнул их какой-то тряпкой, но неприятное ощущение липкости осталось, как и ощущение того, что он никогда не избавится от этого пятна. Сидящие позади дети всё продолжали пинать его кресло, и он просто ничего не мог поделать с этим, так как, согласно словам двух тупиц, с которыми он работает, он должен не "создавать сцен" или "вытаскивать свой станд в закрытых помещениях", или "заставлять детей плакать в общественных местах снова". Плевать. Плевать, может, он конечно и юн, но он солдат Пассионе до мозга костей, обученный убийца, и проходил в своей жизни вещи в сто крат хуже, чем несколько раздражающих сопляков.       Что и является причиной, почему это пиздецки раздражает, что его тупые союзники обходятся с ним как с маленьким ребёнком. — Старик, — Прошептал он, хотя даже так шёпот Гьяччо был резким, — Вставай. Мы приземлились.       Старик вопросительно проворчал, сползая в кресле, не удосужившись и пальцем пошевелить, чтобы встать, потому что, естественно, никто и никогда не делает без препираний то, что хочется Гьяччо. — Вставай. — Дай нам пару минуточек, — Пробормотал Сорбет, сильнее укутываясь в плед, — И я встану. Пусть ещё люди уйдут. Тут людно. Я устал.       Угх, конечно же, он устал. Когда он не устал? Когда Сорбет и Джелато после миссии возвращаются с докладом в штаб-квартиру, пока Джелато отчитывается перед Ризотто, Сорбет дремлет не диване. Пока Джелато везёт их обратно с успешных заданий, Сорбет дремлет на пассажирском сидении. Сорбет даёт пару занятий Гьяччо как справляться с самим собой во время рукопашного боя, как перерезать кому-то глотку ещё до того, как у них будет шанс осознать, что он вообще здесь, как залатать себя, когда нет возможности посетить госпиталь, будь уверен, что, как только закончатся занятия, он прошаркает обратно в своё присвоенное кресло, пока Джелато не заберёт его домой.       Сорбет никогда не бодрствует. Джелато никогда не спит. Гьяччо понятия не имеет, как их отношения удаются. — Нахуй иди, вставай.       Гьяччо схватил плед в попытке стянуть его с упрямого мужчины, потому что в самолёте очень шумно — слишком большое скопление людей в таком маленьком пространстве, слишком много запахов и слишком много шума — и всё, чего он хочет, это подобрать их багаж, направиться в отель и обдумать логистику задания с Джелато, пока Сорбет будет дремать в шестой раз за день, но мужчина вцепился в свой плед так, будто это мешок с драгоценными украшениями. Гьяччо сдался, пихнул его, но мужчина лишь сжался сильнее. — Вставай уже нахуй, старик. — Эй, приятель, — Послышался постоянно дружелюбный голос с другого конца прохода. Голос, который, как можно подумать, надломленный и хриплый благодаря большому количеству виски и сигарет, однако, Гьяччо не уверен, что когда-либо видел мужчину курящим или пьющим что-либо, кроме половины бокала вина во время обеда. — Ну же, так не разговаривают со своим отцом.       Гьяччо стиснул зубы. Сорбет продолжил спать, опираясь головой об окошко. Джелато ухмыльнулся ему через весь проход. Ребенок, сидящий сзади него, пнул сидение ещё раз.