Рок Вестероса

Серсея держалась гордо и прямо, стоя рядом с отцом в большом шатре, поставленном прямо у врат Большой септы. Добился, добился же своего! — мрачно думала, глядя на родителя. Тайвин возвышался величавой статуей, за его спиной развевалось знамя Ланнистеров. Если его и беспокоило что-то, этого не показывал. Суровый к другим и к самому себе, нечувствительный к жажде и голоду, холоду и зною, принадлежал к тем твердокаменным натурам, для которых обычные потребности ровно ничего не значат. Лишь изредка обмениваясь между собою короткими репликами с той холодной учтивостью, которая свойственна людям, чье положение заставляет их скрывать свои мысли. Все норовили проверить в последний раз, хорошо ли сидят на ней её парадные платья, на тот случай, если от трудной дороги и томительного волнения суженая государя успела потерять в весе. В хлопотах, беготне и суете прошёл остаток утра, и устала от него больше, чем от самого грядущего торжества. Боялась какого-нибудь безрассудного поступка Джейме, который тот ещё мог совершить по молодости, попросила выставить у своих дверей стражу дома Ланнистеров, хлопала ресницами – кто ведает, что за месть придет в головы северян ? Уверяла себя, обладает своего рода высшей правотой, а он с метаниями невольно становился мелким, сиюминутным и уязвимым, подобно любому, кто неожиданно лишается почвы под ногами. И действительно, с порога раздались негодующие возгласы, зазвенели мечи. Юный Лев оскалился и решительно шагнул вперёд. Все в нем дышало до этого утра счастьем, что жизнь ему дана, чтобы жить, и он действительно жил свое удовольствие, что на пути его могут встретиться и невзгоды, и несчастья, но он всегда сумеет от них уйти. Так хищник готовится к прыжку, увидев жертву. Перед ним все невольно расступились. Брат оглядел их. Даже не попытался вынуть меч. Наоборот, миролюбиво и устало сложил руки на груди, поняв все, не обвинял в хриплом, зовущем голосе. Что-то надломилось внутри, наверное, бесповоротно. Но это было непостижимым облегчением. Ничего не чувствовать, ни на что не надеяться, не рассчитывать, не страдать. Только угаснуть, исчезнуть! Всегда удивлялся: из-за чего вокруг инцеста столько шума? Близким людям естественно стремиться разделить друг с другом всё. Так почему не тело? Что особенного именно в теле? Почему он должен вожделеть к другим женщинам, чужим и, по большому счету, ему безразличным? Инстинктивно понимал, чего она всегда добивалась — стремится заменить собой всё, полностью завладеть им. И винить ее можно было не больше, чем волны за то, что они топят корабли. Сейчас, будто выныривал, хватая ртом воздух. Мог восстать, биться с двумя десятками гвардейцами, прорезая им путь до корабля в Эссос, если бы только того пожелала… Увы, слишком хорошо знал свою сестру, отнюдь не хрупкий цветок, трепетную лань, чтобы надеяться, что изменит своё решение. И не объяснить, что в его побуждениях содержалось не так уж много эгоизма, что из них двоих больший эгоист вовсе не он… но с другой стороны, можно ли измерить подобные вещи? В конечном итоге всё упирается в интерпретацию. Провести границу между себялюбием и самопожертвованием не так-то просто: крайности, достигнув апогея, сливаются в сиамских близнецов. Была отчасти захвачена врасплох, отчасти смятенна после сиих дневных откровений. Покой — или то, что она им называла, — в одночасье покинул ее, и без того хрупкая забытье больше не вернется. Узы крепли помимо воли, тянулись друг к другу, словно зачарованные угрозой, исходящей от каждой из них. Любит в ней то, что никто не в силах ему дать, — только она, только чудовищной ценою, но нет цены, которую бы не заплатила, чтобы любил ее. Эта правда и делала их союз нераздельным. Решила сказать ему завтра… или попозже. О чувствах трудно говорить, особенно с мальчишкой. И снова она отбирала у него возможность противоречить, снова была правой, а Джейме — кругом виноват. Всегда полагала, что ее свадьба будет великолепной, перед лицом знати и народа ждет храбрый, красивый рыцарь, Дракон-герой, мягко укутает в плащ. Ныне представляла себя ограбленной, лишенной чего-то, на что где-то глубоко внутри надеялась всю свою жизнь. Быть может, потому ответ прозвучал как-то странно, не так, как девушка хотела. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить ощущения, как обнимала в последний раз мать, за обе руки и сжала их, так крепко и твёрдо, в тот день, когда отец принёс им весть о том, что их она снова тяжела. Воззрилась на свое дитя с болью, отчаянием и неясной мольбой о защите. «Да неужто ты не понимала, маленькая моя глупышка, неужто до сих пор не сознавала, что мы…» Женщины! Продают, что благородных, что уличных потаскух, даже смерть не вольны выбирать, все едино – сломленная, чудовищно некрасивая, с тяжёлыми синяками на пепельно-сером лице, грязная, потная, с огромным, завалившимся на бок животом. Ничего страшней и придумать-то невозможно. Надо узаконить такое наказание для преступниц: пусть не идут на виселицу, пусть-ка лучше выкармливают младенцев! Ей представилось бледное, белее снега, словно вытесанное из камня, чело Рейгара, если бы пришлось облобзать ее, именовать Матушкой. Нет, что обидно, не дрогнул бы, и не от личной сладенькой мерзости, а от собственной веры в идеалы. Девушка повернулась к знаменам, вспоминая, чьих они домов. Вместо воды из фонтана широкой струей изливалось чудесное вино, сдобренное редчайшими заморскими пряностями, а возле колонн стояли молодые девушки, держа в руках золотые кубки и серебряные чаши, в которых они подносили вино. Всадники, составлявшие почетный эскорт, были одеты в камзолы из шелка, головы их были покрыты шапками, ленты которых спадали на плечи или развевались на ветру, когда его легкий порыв освежал вдруг знойный воздух, смешанный с песком и пылью, поднимаемой копытами лошадей и ногами идущих пешком. Народ, оттесненный стражей, растянулся по обеим сторонам дороги, так что освободившаяся ее часть представляла собою как бы канал, окаймленный двумя рядами горожан, и по этому каналу могли двигаться почти без помех, во всяком случае, куда легче, чем это можно было предположить. Рыцари чинно шествовали в порядке титула и достоинства. Проходя перед невестой, они склоняли до земли острие копья, и кивала столько раз, сколько было рыцарей. Приветственные возгласы «Король!» раздались со всех сторон: пажи и оруженосцы стали размахивать штандартами своих сеньоров, дамы махали шляпами и платками, огромная процессия, низу, под ногами Серсеи, которая, подобно гигантской змее, ползущей по оврагу, растянулась вдоль всей улицы, заметно оживилась, все разом подались вперед, ибо каждому хотелось увидеть монарха. Но, воспользовавшись тем, что он был узнан и почтение к его особе заставило толпу расступиться, успел уже скрыться из виду. В длинном одеянии, какое носили еще лет пятьдесят назад, с трудом переступил порог дрожащими, плохо повиновавшимися ногами. Не мыл их, не стриг ногтей – что когти, отросли на девять дюймов. Брови почти что сползлись в одну линию на лбу, расчерченному морщинами. Борода, казалось, месяцами не видела ещё гребня, как и волосы в целом. Задержала дыхание: уж слишком оно походило на морду дракона, такого, каким его изображают в детских страшных сказках. Нутром ощутила, заплясали искорки темного удовольствия, как будто он наслаждался самой идеей, что вот-вот втянет девочку в свое безумие. Еще одна марионетка для его издевательств! Двор и слуги, всегда замирали, стараясь не двигаться. Они считали, что в покорности заключалась их безопасность. Наивные. Но Ланнистер ведома не только эмоциями или сердцем. Если бы пробил брешь в стенах её крепости, это бы только сильнее разожгло пламя гордости. Загнанная в угол, она будет бороться ещё отчаяннее. Не проявит ни нерешительности, ни легкомыслия, и твёрдой рукою возьмёт то, что почитает своим. Да, такие мысли словно яд. Стоит им попасть в твой разум, они отравят его навеки. Одно преступление влечет за собой другое. Если вдуматься, это только вопрос времени, и это… приятно ? Еще в детстве научилась, следя за поступками взрослых, что все фигуры имели определенный смысл, они могли выполнять ту или иную роль в аллегорической игре — игре в войну и правителей. И главный в колоде, даже важнее короля, тот, чье имя означает «деньги». А ведь никто не станет отрицать, что они есть мозг войны. Опустилась на одно колено, как наставляли, что богов она почитает владыками на небе, а сюзерена и жениха — на земле. Верила ли юная красавица в силу Семерых? Верить нужно только в то, что ты видишь : в золото, в предательство, в гибель, что притаилась за спиной. Как часто бывает, что кто-либо, движимый личной ненавистью, нет-нет да и воспользуется возможностью – под личиной дружбы проникнет и внезапно, отбросив притворство, предложит настоящее, а не шуточное сражение, имея наготове отточенное оружие ? Народу вокруг было такое множество, что в поимке двух неизвестных можно было сомневаться, тем паче что выбраться с всадникам стоило бы не меньшего труда, чем на нее попасть. И тут Серсея, поняв, что происходит, сжал пальцы, так что вонзились в ладони и закричала: — Убийцы! Как бывает обычно в подобных обстоятельствах, каждый, боясь, что печальная участь постигнет и его, кричал так, словно это уже произошло, в толпе случилось сильное замешательство, все пытались сойти с помоста одновременно, гости рванулись к ступенькам, и те, не выдержав тяжести, затрещали. Гибкий, стройный Джейме и не думал в тот миг, что поступок его ещё более безрассуден, чем атака предателей, — он вообще не думал, или напротив, слишком хорошо, — рванулся, закрывая собой государя. Джейме хрипел и кашлял, очи у него налились кровью, пена выступила на устах. «Не лги, — если бы могли, шептали эти родные губы, — хотя бы на этот раз не лги, милая, не изворачивайся: ты все брата. Всё на свете! А ему кажется, больно — нет не физически, от того, что согласилась не бежать, но отдаться царственному ублюдку, настолько больно, что все иное мгновенно тает, словно дым. Осталась только эта боль от мысли, что и разлука — не выход, что и разлука принесет смерть, мучительную ничуть не менее разделенной на двоих жизни». Они уставились друг на друга с батюшкой, но слишком хорошо знали возражения другого. Иди, иди, в септу, нет ничего важнее брачных клятв! Решения Тайвина, по его мнению, были продиктованы его долгом перед семьей, долгом куда выше того, что видели перед собой несмышленные дурни-дети, а сама она, словно в подтверждение, не могла искать выгоду, не желать своего превосходства. Десница что-то плел о бунтовавших на улицах бедняках, голос его звучал, как всегда, спокойно и бесстрастно, что ещё сильнее убаюкивало господина. Хитрец всегда мог успокоить его паранойю — не столько своей верностью и преданностью, сколько удовлетворением желаний. — К бою! Едва эти слова были произнесены, как земля мгновенно исчезла из виду, скрытая клубами пыли, так что следить за сражающимися стало невозможно. Слышен был только шум столкновения противоборствующих отрядов. Ристалище уподобилось разбушевавшемуся морю, которое вздымает волны золота и стали. Время от времени, словно пена на гребне волны, над ним мелькал золотой лев. Подверженная самым бурным страстям, но умеющая прятать их в своей груди, защищенной корсетом, будто латами, оставалась непроницаемой, и в душе его клокотал невидимый, но сжигавший вулкан, когда же считала, что подходящий момент наступил, неудержимо устремлялась к цели, и горе тому, кого настигала рокочущая лава ярости. Движением стана, каждым своим шагом обретала завораживающую власть, которую после припишут неповторимой, роковой красоте новой хозяйке дома Таргариенов. Эйрис грубо сжал ее подбородок, отчего многочисленные порезы набухли алым. Довольно улыбнулся, оскалившись. Ненависть постоянно комом стояла в ее груди, разрывая на части, раздирая. Хотелось выть звериным воем, рычать, ураганом пройтись по дворцу, убивая каждого, кто попадется. Сидела как на иголках, сообщили, что кинжал, вошедший в плоть Джейме, отравлен, но, кто увидел бы, как одному она улыбается, другому грациозно протягивает белую руку, третьему говорит приветставия, ужаснулся бы, заглянув в нее, кипевшую и сотрясавшуюся от жажды мщения, а также той борьбе, которую выдерживала эта гордячка, обуздывая бушевавшие в ней страсти, что составляло удивительный контраст с величавым спокойствием. Она слушала, ела, пила, несчастье гудело у неё в ушах, но в венах пело оттого, сколь великим, сколь огромным и богатым был мир вокруг неё, мир, который теперь принадлежал. А когда гости порядком уже захмелели, посреди зала устроили загороженную арену и вывели на неё двух свирепых вепрей да спустили с цепей — и вепри дрались так, что кровь с их белоснежных клыков брызгами летела в хохочущую толпу, а когда один из них упал бездыханным на залитый кровью пол, ловчий возвестил, что вепря-победителя сей же час забьют и подадут молодожёнам на стол, дабы было нынче в короле столько же силы, — что и было сделано. Желая приветить одну из девушек, взяла у нее кубок, поднесла ко рту и тотчас отдала обратно, тогда муж-злодей быстро всадил раскаленные от горячего щипцы. Бледные щеки Серсеи мгновенно вспыхнули, ибо выходка сия была совершенно недвусмысленной. Тут вельможи удалились из монарших покоев, и во дворце остались только члены династии, горожане прятались в своих лачугах, называя эту свадьбу Багровой, ибо солдаты рыскали по домам тех, кто хоть заикался против могущества Ланнистеров. В воздухе мелькали топоры и мечи, звук ударов из пронзительно-свистящего превращался в глухой, притупленный, похожий на хлюпанье грязи, к концу экзекуции солдаты били уже только одной рукой, другой прикрываясь от брызг. Она без страха, и с некоторым изощренным любопытством — хватит ли стойкости и выдержки, позволила придворным дамам отвести её наверх, в королевскую опочивальню. Там её завели в будуар, соединявшийся со спальными покоями. Дамы сняли с неё платье, разули её, освободив онемевшие от усталости ноги, обработали раны. Потом её, одеревеневшую, усадили на табурет и распустили её длинные косы, тщательно расчесав их и умастив благовониями. — Будет больно, — объясняла кормилица, — очень больно, но очень недолго, так что ты закуси кулак и проглоти крик, а после скажи Его Величеству, то он сделал тебя счастливой. Непременно скажи, потом, если тебе, деточка, немножечко повезёт, будет не больно, а хорошо. Серсея только ухмылялась в ответ, можно долго перебирать слова, но в конце концов смириться с фактом, которые мейстеры, видимо, из профессионального тщеславия предпочитали игнорировать: существует неописуемое. Никаких слов, никаких определений. После всего, что стояло между ними с братом, они должны были бы избегать друг друга! А они стремились соединиться, словно одержимые, в надежде избавиться от обреченности, только рядом ощущали себя новорожденными — или бессмертными, то было странное ощущение, лишающее бытие, смерть, и деяние их веса и ужаса. Если бы неукротимый блеск не вспыхивал в ее глазах, всякий бы подумать, что перед ним целомудренная дева. Но заключалось в ней и другое, невероятно волнующее, неуловимое и явное сразу: тончайший оттенок порочности. Намек на двойное дно, будоражащий, лихорадящий. Свет проникал только сквозь витражи, украшенный лепниной изразцовый камин, в котором в эту самую жаркую пору пылал огонь, находился напротив большой кровати, покрытой изодранным атласом. Глядя на эти лохмотья, можно было представить, в каком неистовстве метался здесь сумасшедший. На паркете валялись обломки мебели и осколки посуды, сломанной и разбитой им в припадке бешенства, но никто не удосужился их убрать. Она поняла, что супруг разглядывает её в молчании, так же, как она его. Леди никогда не утрачивают чувство стыда! Такие принципы вбивались в голову представительницам их круга сызмальства… но только не ей! К ней невозможно было применить общих правил. Какую-то часть ее бесконечно восхищала эта уникальная, не зависящая от внешних обстоятельств органическая цельность, эта способность безоглядно нарушать любые условности, если они противоречили желаниям. Нет, была так уж сильно разочарована королем, хотя это не имело никакого значения. Уступками ничего не добьешься. Уступки делают ее слабой. Нужно показать, что врагов найдет где угодно, но только не на своем ложе, что не испытывал ничего подобного и никогда после ничего подобного не испытает без нее, нужно смотреть с ним в одну сторону, быть хорошей ученицей. В нем просыпалось что-то непонятное, первобытное, под стать темноте, в которой находились, становился жестоким, намеренно грубым — Эйерис давно позабыл, как целовать… Повела плечами, кожа была покрыта уродливыми багровыми пятнами, соски опухли и покраснели, кое-где запеклись неровные дорожки. Каждая царапинка вспыхнула едкой болью, но молодая женщина даже не поморщилась. Дрожа от холода, , не в силах больше выносить этот кошмар, гнетущее безмолвие, она поспешно устремилась в непроглядный мрак, скрывавший лестницу на верхний этаж — в башню десницы. Самые различные люди — слуги, мейстеры, вооруженная стража, шарлатаны, заклинатели, факиры — суетливо сновали взад и вперед, но все происходило для нее в полной тишине, словно люди, животные и вещи разучились издавать какие бы то ни было звуки. Состояние хворого настолько ухудшилось, что иллюзий уже не питал никто. Сбитые с толку загадочностью симптомов, скованные в своих действиях и решениях, как то сплошь и рядом бывает, когда у слишком высокого пациента собирается слишком много лекарей, ограничивались успокаивающими средствами, и не рисковали предложить более действенное лечение, боясь, как бы именно их не обвинили в кончине больного. Тот полусидел, опершись на подушки, лицо его, сильно осунувшееся со вчерашнего дня, уже было отмечено печатью тлена. Медленно обвел всех присутствующих, как будто его томила какая-то тайная забота и старался отыскать среди родных и друзей того, кто бы мог ему помочь. — Вон! Все! Или головы сниму! — в исступлении бросилась на каждого, кто смел подойти к одру, еще более яростная, чем прежде. Никто не разлучит Серсею с Джейме. Это простое открытие показалось поразительным. Необъяснимым образом оно будто бы мгновенно меняло картину, лишая значимости все преграды, стоящие между ними. Мир, с его законами, остался за запертой дверью. О них никто не мог узнать, их никто не мог судить. Они принадлежали только себе. Всё прочее меркло, отступало прочь. — Есть один способ, моя госпожа, но… он запретный… — выступил старичок, седой, с отеческими манерами и очень тихой речью. Высок, но несколько сутулится, волосы у него не совершенно седые, а как бы подернутые пеплом. Носил серое одеяние, порванное и заштопанное, но не имел без цепи на шее. Злоба в ней кипела, а потом, после короткой вспышки вдруг угасла, оставив по себе тлеющее пепелище. И она поверила: счастье доступно, и братец излечится, рядом отныне и во веки веков. Иначе просто невозможно. Их узы напитаны страданиями, страхом, они сочатся из каждого, хотят они того или нет, — так же из их земли Утеса Кастерли. Никто чужой не сможет понять. Не сможет не испугаться. Потому лишь открыла рот — нелепо, глупо, ох, ты словно гусыня, закрой сейчас же! — а потом, торопливо, быстро кивнула: — Как, как твое имя ? — Квиберн, государыня…. — Делай, что нужно. Королевой становятся не для того, чтобы быть счастливой, возможно, именно престол и мешает счастью, — Тайвин ворвался с такой стремительностью, будто только что оттеснил мятежников от границ государства. Благовоспитанная и добродетельная Серсея Таргариен, каждый вечер она стоит службу в септе, каждую неделю посещает приюты и странноприимные дома, одинаково ласковая с бедными детьми, оставшимися без матери, заботливая, участливая с маленькими наследниками Рейгара, и уж точно не шляется по ночам. К счастью, ее отсутвие осталось незамеченным, венценосец спал все этого время, печально и тихо. Внезапно его стал бить сильнейший озноб, зубы его стучали, видно было, что он тяжко страдает. И радовалась своей неоспоримой власть — когда, откинув одеяло, грациозно извернулась, улеглась, касаясь мужского тела – что еще остается ?