Рок Вестероса

Подушечка из красного бархата, на которую Элия Дорнийская ставила свои узкие ступни, была протерта до ниток основы, кисточки на четырех ее углах потускнели, змеи, вышитые на ткани, обтрепались. Но к чему менять подушку, к чему просить другую, если ее траур – вечный ! Что делала она все эти месяцы, которые кажутся ей сейчас одним вздохом? Жила воспоминаниями. Несколько коротких месяцев любви и счастья, до срока сложенные в амбары памяти, стали ее насущным хлебом. На крупинки перемолола каждую минуту, тысячу раз вызывала в мыслях образ, ясный как сама заря. Острые скулы вот-вот надорвут светлую кожу, а едва розовые губы изгибаются в спокойной улыбке. Белые одежды с гербом дома Таргариенов прячут стройное тело в ореоле света. Рейгару не нужен ни железный трон, ни даже корона, он и так был рождён мудрым Повелителем. Тысячу раз ловила его первый взгляд, проходила по местам их первой прогулки, заставала его у кровати прежде, чем приседал на самый край, и глядел в лицо спящей дочери, такое родное. Тысячу раз снова переживала тот страшный день, когда уходил на войну. Тысячу раз открывали носилки и возвращали мертвым, у нее и сейчас еще сердце, как кинжалом, пронзает боль. И тысячу раз спрашивала себя: «Почему это должно было случиться именно со мной?» Она вопрошала бескрайнее, безмолвное голубое небо, вопрошала ночи, которые проводила, дрожа от холода под простынями, вопрошала несулящие надежд утро, сумерки, когда кончался день, не принеся отрады. Почему? Почему? Самой себе казалась призраком, а призраки ведь не могут ревновать. Призракам приличествует отрешенность от земного. Призраки не должны страдать, как живые, иначе какой смысл? Она то считала себя великой грешницей, которую Семеро обрекли на вечное искупление чужого греха, то мученицей, избранной провидением для спасения короны, спасения государства... Именно так, незаметно для окружающих, можно лишиться рассудка. Когда она успела стать такой слабой? Ах, теперь не может спокойно смотреть на свечи. Воображение и фантазия подменяют алый огонёк на зелёное пламя с извивающимся внутри человеком. Пожалуйста, пожалуйста, пощадите меня! Я не виновна, не виновна! — южанка испуганно вскакивает на постели, глотая слёзы. В покоях темно, лишь луна серебрит богатую обстановку. В ушах всё ещё отдаётся захлёбывающийся крик, и зажимает уши ладонями, хоть и знает — это не поможет. Что-то такое забралось за самую грудину. Столь далеко, столь глубоко, столь прочно засело внутри. И жрет ее нутро, отравляет страхом. К счастью, Ланнистеры объясняли нападение мятежом на Севере. Они были так уверены в себе, эти когтистые лапы, всё так же стремящиеся заграбастать всё, до чего дотянутся, так свято убеждены, что им ничего никогда не будет, что одна лишь эта убеждённость уже была оскорбительна. Но в то же самое время она, убеждённость эта, делала их уязвимыми. Алчность развращала их до полной потери человеческого облика, и они даже не замечали этого, в прочем, как и все остальные. В улыбке королевы Серсеи яда ничуть не меньше, чем в броске того самого проклятого орудия. Женщина растягивает уста для вежливых речей, но глаза холодны, и рубины в ожерелье сияют мёртвым светом. Жилка на белой шее бьётся, выдавая клокочущую ненависть, но она лишь спокойно наблюдала за казнями. Во дворце слуги шептались, а фрейлины, ох, эти длинные языки, уверяли, что спокойно наслаждалась каждой секундой экзекуции, в угоду монарху, как прекрасно отточенная сталь с противным хрустом разрубила человека, как будто это был сочный плод, заливая кровью оцепеневших от ужаса бедняг. Элия так не умеет и никогда не сумеет. В зале кто-то вскрикнул, и почти сразу же все стали жаться к стенам тронного зала, пытаясь отойти как можно дальше. Но неужели все, способны на преступление, если для такового представится случай, и невинны лишь по неспособности действовать, неужели готовы они служить злу, лишь бы удовлетворить свое честолюбие? Вообще ли низка человеческая природа или такими нас делает трон? Или эта безмерная грязь и мерзость — неизбежная дань, которую платим за право носить корону? Зачем боги создали нас смертными, ведь смерть повинна в нашей гнусности: слишком ее боимся и слишком охотно пользуемся ею как своим орудием, готовы напасть на всех своих ближайших родственников, использовали власть для насилия над другими людьми, удовлетворения своих низменных желаний и аппетитов своих алчных фаворитов. Красный Змей искусственно поглядел на широкие дрожащие полосы тени у высоких стрелок свода, залегшие между потолочными балками. Судя по всему, он и впрямь действовал искренне, убеждённый, что такая насильственная смена власти в разоренной, измотанной стране пойдёт на пользу. Не испытывал раскаяния, порочный, неудержимый, такой горячий и бурный, не может спокойно усидеть на месте, рвется действовать, хватает так, что лишь успевает приподнять юбку, чтобы не запутаться в ней ногами и не упасть, не растянуться на этом гладком, вычищенном полу. Подумала о Завоевателе и длинной череде его потомков, о лордах, преклонивших колени, и отказавшихся, о смерти, о собственной своей смерти и подданных, о Ланнистере, добровольно ставшем жертвой преступления, в котором по сути, неповинна, но именно его плодами сейчас бы пользовалась, и хоть не сказала прямо: «Убий!» — и все-таки стала молчаливым соучастницей а, чуть ли не вдохновительницей. Предатели, они стоят в узком коридоре, лишенном окон. Лишь в двух его концах виден солнечный свет. Помещение освещается тускло горящими факелами. И в этом свете глаза брата кажутся двумя черными точками, смотрит еще несколько секунд, а потом разворачивается и уходит. Она появилась уже одетая для предстоящей церемонии, в простом черном платье, с коротенькой вуалью, на голове у нее блистал украшенный венец. Исполнена достоинства, чиста, почти скучна, каких изображают на витражах. Благородная, величественная, неприступная, с отсутствующим взглядом, улыбалась натянутой улыбкой – так без власти и трона вынуждена улыбаться лицезреющему их народу. Странная участь выпала Элии. Любила — и обречена на одиночество, покинула отчий кров — и попала, ни в чем не повинная, робкая, в самую гущу династической драмы. Ее бросает в дрожь от такого количества дымных масок, что носят эти гости, от того, с какой ужасающей быстротой меняются, представая то твоим слугой, то твоего врага. Рейнис почти не прикасалась к еде. Присутствующие знали, чем объяснялось ее появление на пиру, а так как дети чутьем угадывают настроение родителей и заходят еще дальше в выражении своей неприязни. С возрастом она стала еще больше походить цветом, атласом темной кожи на свою мать, тот же выпуклый лоб, те же выступающие скулы, только наследовала отца. Эта крошка, не знавшая ребяческих игр и жившая одна, среди слуг, в мрачных покоях, никогда не видела такого огромного сборища, никогда не слышала таких громких криков, и теперь она восхищенно и боязливо поглядывала на эти груды мяса и дичи, на всю эту снедь, которую без передышки подносили слуги и ставили на длинные столы перед гостями, не жаловавшимися на отсутствие аппетита. Рейнис чувствовала, что никто ее не любит, когда она обращалась к соседям с вопросом, те бесцеремонно отворачивались. Несмотря на свой младенческий возраст, девочка о многом судила не по-детски здраво, поэтому она не переставая твердила про себя: «Мой батюшка был великий герой, но вот он умер, и никто не хочет меня защитить». Должно быть, на всю жизнь останется в ее памяти этот свадебный пир. И чем громче становились голоса, чем раскатистее звучал смех, тем печальнее глядела крошка Рейнис, тоскливо озиравшая всех этих гигантов, уписывавших за обе щеки мясо. Тирион Ланнистер заметил со своего места, что девочка вот-вот расплачется, и крикнул: — Дядюшка Визерис, поухаживайте за своей племянницей! Позже, через несколько лет выяснили, капризный, нерешительный, с вкраплением затаённого безумия в хризолитовых очах, заставил ее тогда показать, прямые у нее ножки или нет. Ножки оказались худенькими как палочки, ни икр, ни ляжек – боги видят, ей есть в кого быть хорошенькой. А когда усиленно не давала своему чёрному котёнку убежать от неё, Балерион же упирался всеми четырьмя лапами и старался спастись бегством, жалобно мяукая, мальчишка наступил животному на хвост. — Вот так поступают с непокорными… К чему их приговаривают по закону ? К повешению, четвертованию, отсечению головы? Я – истинный Дракон, плоть от плоти! А ты… ты… полукровка, Рейнис, гнилая и уродливая! — он выводил каждое слово с поразительно торжественной интонацией, будто бы рассказывал это огромной толпе людей, вещая с трона. А какой доброты можно было ждать, ведь рос не среди разнообразия луговых трав, удивительных цветов и чудесной пыльце на самом их донышке, как мягчайший пушок на брюшке утенка, переливов, солнечных лучей на крылышке стрекозы... Няньки тоже плачут — каждый раз, когда Эйрис приходит в комнату Визериса и слышит, что он вновь рыдает, он приказывает отправить очередную девушку сначала на порку — и если бедняжка выживает после розг, то на костер. После этого мальчик оставался один на один в комнате с тенями, холодом, темнотой и подолгу лежал с открытыми глазами, тяжело дыша, глядя в потолок. По ночам его часто стали мучить кошмары. Жуткими холодными пальцами, отвратительными щупальцами, мерзкими и склизкими лапами заползая в сердце принца, делая его жёстким и нервным. Он просыпался в ужасе и засыпал с одним лишь страхом. Во всем ее облике сквозила печаль. Вдова, всматривалась в каждого мужчину, от поваренка на кухне, до знатного лорда, как бы стараясь и страшась увидеть предмет своей одержимости, которая, видимо, составляла единственный интерес. Ловит длинные тонкие пальцы, мимолётно скользнувшие вдоль её плеча в один из вечеров — кожа помнит и не хочет забывать. Восторгалась суровой нежностью, бескорыстием и добродетелью. И, однако, его отстранненость вовсе не была слепой: веки, столь часто опущенные, выражая согласие или погруженность в мечту, вдруг поднимались, и тогда самые внимательные в мире глаза смотрели принцессе прямо в лицо, да, она больна, и эта болезнь сладостна, она обещает безграничное счастье. Рейгар — это сон, прошлое, скрытое за дымкой, все надежды и чаяния. Что-то тонкое, эфемерное и такое нежданное проскользнуло меж ними, вцепилось, отделило навсегда. Иногда кажется, что ее одурманили, околдовали, превратили в чахлое отражение истинной себя. И кто-то там, в далеком уголке света меж развалин Старого Гиса и Древней Валирии тихо хихикает в сжатую ладонь, играет судьбами, сердцами. Нет ничего трогательнее вида спящего ребенка, особенно среди дня, когда взрослые бодрствуют. Элия поддерживала рукой маленькое существо, уже достаточно тяжелое, но беспомощное, мерно покачивающееся. Машинально коснулась подбородком белых волос и еще крепче сжала руку, чтобы теснее прижать к груди эту круглую головенку, защитить этот глубокий сон. От тельца исходил аромат детства, того почти ослепляющего чувство жизни, приходившее в те минуты, когда она ложилась навзничь на луг и смотрела в небо, видя в форме облаков таинственные предзнаменования, надеясь узреть их в глубине сверкающей лазури. — Эйгон, Эйгон-король… — едва прошептала, целуя в нежный лобик. Бывает, поглядишь на малого ребенка и сразу видишь, каким он станет позже, а тут и видеть-то было нечего... Правитель в сиянии мечты, не ведающий поражений, а бедствия принимающий столь смиренно и кротко, что сами склонятся пред ним и отступят сами, сражённые подобною стойкостью и непреклонным мужеством. Станет чеканить и взвешивать монету, строить, раздавать милостыню, нести мир и спокойствие, а то и благополучие. Враг, внешний и внутренний, будет смят и повержен: ни мятежные бароны, ни еретики, ни зарвавшиеся феодалы больше не потревожат — всех сумеет усмирить, приструнить и умиротворить, в конечном итоге, Эйгон Великолепный. Таким образом, вокруг создалось нечто вроде оппозиционной партии, состоявшей в основном из уцелевших от расправы сановников. Любой из них косо смотрел на притязания Львов и равно не желал, чтобы в государственные дела мешался проклятый десница. Все они дружно восхищались здоровьем маленького наследника, его дивными щечками, и возлагали на него все свои надежды, приносили тайный оммаж. Их предводитель недовольно щурит глаза. И что-то хитрое мелькает в них. И тогда она, уже переставшая существовать как женщина, но еще существующая как родительница будущего сюзерена, понимает, что он не сдастся, Мартеллы никогда не сдаются. Брат может сделать вид, подыграть, подергать своим змеиным хвостом, спрятав острые, длинные клыки. Но рано или поздно он все равно достигнет своей цели… их цели. Несколько дней после злой ссоры Оберин бесцельно бродил по городу. Пинал носками сапог мелкие камешки, что так зычно катились по улице, подпрыгивая на каждом ухабе неровной кладки, облокачивался о каменные перила и подолгу смотрел на море. На зов откликнулись —благородные сеньоры всего лишь хотят быть уверены, что свободы и привилегии останутся с ними и приумножатся. Он не глуп и прекрасно осознает, что если расскроют, то собственная кончина после пыток покажется желаннейшим из вин. О да, отлично все понимает, но преступен, по нраву такие игры, только сам предпочитает ставить условия и обозначать правила. И ласкает, и жалит. Словами, действиями. Его прикосновения, его речь – словно отрада и поражение, подергал за ниточки даже там, где никто и не предполагал. Наконец Элия услышала шум в соседней комнате, прислушавшись, она в поисках опоры хватилась за каменные стены септы, в глазах у нее потемнело, почувствовала, что колени ее на подушечке дрожат. В эту минуту дверь отворилась, и гостья замерла у входа. Свою накидку оставила в прихожей и явилась в скромном деревенском наряде, только рыжие волосы она заплела в длинную косу, и, так как ей нечем было заколоть ее, коса ниспадала на грудь и спускалась до самых колен. Перед этим гордым и сильным видением южанка замерла: она была поражена скромностью и достоинством посетительницы, которую воображала себе, разумеется, совсем иной, почувствовав, что начать разговор следует ей, ибо она захотела этой встречи, странной, ибо по всей возможной логике слали бы проклятия в адрес друга, сказала мягким, прерывающимся от волнения тоном: — Входите же, входите… Гостья прошла вперед, лишь вздергивает подбородок и время от времени косится на Оберина. Тот так бесстыдно пожирает ее взглядом, что повисает неловкая пауза. — Полагаю, уже обсудили условия… Ради Вашего сына, ради возрождения дома Старков при новом государе, ответьте, Кейтилин, найдете своих бывших знаменосцев, тех, кто еще верен ? Не сегодня и не завтра, но приведете их в наш лагерь ? Милая и домашняя, вдруг сверкнула своими очами, позволив гневному отчаянию на краткий миг отразиться в её лице. — Быть может, я не слишком умна для политических речей, Миледи, но не настолько глупа, чтобы не сознавать, что снисхождение к слабым женщинам, как и всё прочее в нашем греховном мире, имеет цену. Север все помнит! — Отведи ее домой, брат — выдохнула Элия, — Да смотри, чтобы с ней ничего не случилось. Кет, — ласково обратилась она к девушке, — если когда-нибудь понадобятся помощь, защита и покровительство, вспомните обо мне и приходите. Где Вы остановились ? С этими словами она протянула руку, как сестре. — У друга… У друга детства, Ваше Высочество.