Рок Вестероса

Серсея тяжелела от дорогой ноши. Бóльшую часть времени она отдыхала в личных покоях или наслаждалась обществом избранных придворных в зале для приемов. Гости старались развлечь ее музыкой, стихами, игрой в карты или кости и отчаянно флиртовали с ее дамами. Она поправляла подушки за спиной и так и этак, но никак не могла усесться удобно. Теперь настал ее черед исполнить свою часть сделки – подарить государству сына. Ланнистеры нуждались в нем более, чем когда-либо, – и не только ради обеспечения наследования власти, но и для того, чтобы оправдать рискованные шаги. Этот младенец, новый побег, придавал вес их династическим устремлениям, суля роду продолжение и процветание. Благословение мужским наследником показало бы всему миру, что Семеро благоволят к их союзу, и, без сомнения, привлекло бы на их сторону всех колеблющихся. — Я назову ребенка Джоффри, если родится мальчик, в чем я нисколько не сомневаюсь, — сказала, когда одевали ее к вечернему приему. Фрейлина вопросительно взглянула на госпожу: — Почему Джоффри? Служанки надевали ей через голову узорчатое платье из парчи. Недавно ей сшили новый наряд, цвета рубина, окрашенного какой-то небывалой краской, такого платья, алого, как кровь, больше ни у кого нет. — Это имя означает «сильный правитель», — недовольно объяснила, — и когда вырастет, то станет держать в узде всех вассалов… — погладила свой небольшой живот. — Будет сам ковать себе славу. — Но Миледи, не захочет ли король назвать его в честь своего отца или деда — Эйгона Невероятного? — Он согласится! — зашипела, чувствуя, что вся бурлит, как в горячем котле. — А если все же родится девочка, хорошенкая и прелестная? — робко поинтересовалась одна из горничных. — Тогда обвиню тебя в колдовстве, маленькая ведьма! Тебе отрежут язык и сожгут перед воротами замка — в назидание другим! Глаза казались почти черными из-за того, что расширились зрачки, и присутствующие испугались, не зная, чего ожидать от нее еще, будто не юная красавица, а дикое и свирепое существо. Чинно шествуя мимо придворных, которые толклись в залах и галереях, Серсея умышленно держала руки поверх округлившейся талии, намекая, что там, у нее внутри, спит новый принц. Некоторые из свидетелей выглядели шокированными, другие будто не знали, смеяться им или плакать. Но те пакостные слухи еще не забылись : неурокротимая львица побелела и дрожала вся, когда, прощаясь, Эйрис сказал ей что-то, заветное, интимное, на ухо. Армия, направлявшаяся на осаду, тогда в полном снаряжении ратным строем покидала Красную Гавань. Казалось, этого будет довольно, чтобы перейти зыбкую черту, отделявшую самоуверенность от яростной вспышки, но безмолвствовала. И еще не пришла в себя, когда он двинулся к двери, приостановился на пороге, бросил на нее взгляд через плечо — коварно сощурился — и устремился по лестнице во двор. Погоди, дорогой, еще не вечер! Даже после того, как поведет войска, позвякивая сбруей, что найдет ? Слепой, полумистический порыв, смутные фантазии о святости и приключениях и вместе с тем крайняя нищета, неистовая жажда уничтожения побудили внезапно мелких дворянчиков, пастухов, гуртоправов и свинопасов, мелких ремесленников, прях, преимущественно в возрасте от пятнадцати до двадцати лет, покинуть свои семьи и деревни и объединиться в бродячие банды. Предлогом для этого стихийного исхода послужили некие туманные обещания… Казни и заточения в тюрьмы? Но ведь меры эти применялись лишь к предателям и людям, восставшим против королевской власти, а без уважения к ней рушатся державы. Поместья и добро отнимались лишь затем, чтобы лишить врагов источника средств и не дать им возможности собраться. Как терпеливый военачальник, она станет дожидаться удобного момента. Супруг же примется демонстрировать направо и налево свой крутой нрав, усугубляя ситуацию, будет сражаться со своим народом, и, тем лучше, если всплывет имя Мартеллов. По правде говоря, тоже вступала в битву, ощущала, что внутри у нее вместе с упомянутым уже упрямством неуклонно нарастают уверенность и ощущение превосходства, играет не хуже государя, только по-другому, вот и все. Он потерпит поражение, вне зависимости от результата. Но если станет играть по собственным правилам, то обретет свободу — и тогда будь что будет. Именно это дало возможность свыкнуться со своим деликатным положением — больше всего боялась, что попросту лопнет, как перезрелый стручок гороха, теперь повитухи все чаще как бы невзначай замечали, что, дескать, слишком худа, хотя все эти рассуждения вообще-то несколько запоздали. Но именно женщина производит на свет наследников и следит за их воспитанием. Дети полностью в ее власти. Женщина, если она умна и прозорлива, может обрести великую силу. Регент королевства – звучит неплохо! — Помните, если я беспокоюсь, наш маленький лев, царь всех царей, тоже волнуется… — с безумной полуулыбкой атаковала десницу. Выслушала его нравоучительную речь, поверх кубка с вином снисходительно наблюдала, что отец нервно крутит перстень на среднем пальце правой руки. Такое происходило лишь в минуты сильного душевного волнения. Всегда пыталась загнать родителя в угол, но тот не давался, делая мелкие выпады, которые постоянно разрушали замыслы противнницы. Танец желтых языков пламени ничем не напоминал неистовое бушевание дикого огня, как торжествующая гордячка своего мужа в солидном возрасте, но, глядя на нее, почему-то вспоминались бледно-зелёные отблески на черепах драконов и стылый взор Таргариена, завороженно созерцающего муки пожираемой адским пламенем жертвы… и запах. Отвратительный запах горелой человеческой плоти, надолго въедавшийся в стены после очередной забавы. Тем не менее ощущение хрупкости и разбитости не пропадало, наслаждаться приподнятым настроением как следует не получалось, она немного не договоривала — за последние месяцы дитя не шевелилось в ней, вообще. Ну конечно, мужчины — бессовестные обманщики, которым ничего не стоит предать тебя. Находила теперь в этом какое-то грозное, тёмное предзнаменование, лишь усиленное блеянием недоумка, великого мейстера Пицеля, старчески кряхтя, пощупал пульс и развел руками, едва слюной не изойдя. Один пинок, и этот дурень с пышной белоснежной бородой споткнётся, упадёт и никогда уже не поднимется. — «В пекло богов!» — едва не рявкнула Серсея и пригрозила Пицелю, если начнет трепаться, обвинением в государственной измене. Да-да, именно — она не могла размышлять здраво. Покой — или то, что им называла, — в одночасье покинул ее, и сейчас будто проснулась, ворочалась, опять призывая сон, но понимала, что бесполезно: это вина дорнийки, кровь подобных дурочек несет слишком мало соли; она напоминает приторный сироп. Им жалко всех без разбору: раненых птичек, беспомощных пёсиков, убийц, их жертв. Однако странная сила толкала вперед — навстречу той, кого она ненавидела чистой светлой ненавистью, мгновениями похожей на привязанность. Их узы крепли помимо воли, они тянулись друг к другу, словно зачарованные угрозой, исходящей от каждой из них. Имя этой воли – Рейгар, он — начало и конец всем, серебристо-белый свет растущей луны выхватывал из мрака профиль, разрезал его чело на две половины — темную и ясную, бледную, превращал в карнавальную маску, останься жив, он так и гонялся бы за химерами, порожденными фантазией. Романы хороши лишь на бумаге, их герои — там же…Что-то пугающее было в этой игре теней, подстать комнате вне времени, в которой они находились, подстать постоянному ощущению незримого присутствия сил, неподдающихся определению. Имя угрозы есть трон, и она должна напасть, перерезать Элии, еще более хрупкой, еще более нежной, глотку, утопить ее детей в ванне или разможить их о стену! Интересная будет охота и…прекрасная добыча. Серсея просыпается одна, ее трясет от холода, хоть и завернулась в тяжелые одеяла. Нежная кожа вся покрылась мурашками. Какое-то время Серсея сильно зажмуривает глаза, тянется пальцами. Ей даже кажется, что она сможет обратно уснуть, стоит только расслабиться, зевнуть. Она же напряжена как струна. В покоях еще темно, солнце не взошло. Садится на кровати, сжимается в комок и натягивает одеяла по горло. Обнимает колени руками и медленно, как-то лениво дышит. Какая глупость – думать, что Рейгар был здесь, все еще сильный, но потрепанный и усталый, а его очи, обращаясь к ней, почти всякий раз темнели и наливались свинцовой синевой, какая девчачья глупость! А потом делает глубокий вдох, откидывает в сторону одеяла и выскальзывает из кровати. Она ступает обнаженными стопами на холодный каменный пол. Руки тянутся к халату, но его шелковая ткань лишь холодит кожу, не греет. И если Утес Кастерли будто застывает и замирает ночью, утихомиривает своих обитателей, то столица несет много тайн и опасностей ночью. Здесь невозможно отличить знатную от служанки или шлюхи. Здесь можно скрыть что угодно. Но и найти можно что угодно. И почти нет никаких гарантий, что на утро проснешься, потому что доверять попросту некому. Каждый ведет игру, играет в свою или чужую — не имеет значения, каждый любит врать и убивать. Кругом полно штор из тонкой, прозрачной материи, весь пол устлан коврами и мягкими подушками. Из четырех углов помещения до ноздрей долетает запах благовоний, и не поймешь, где яд. Она задула свечу и тихонько встала, зашуршав пололом и тут же испуганно замерев — не услышит ли её надсмотрщица. Но нянька на свою беду продолжала похрапывать, обмякнув чертами. Эйгон спит неспокойно: стонет, вертится. Его рубашка белела в полумраке как цветок аквилегии, пот градом стекает по вискам. Теперь он болен. Змееныш сгорит мгновенно, уступив дорогу более достойному. Чуть коснулась лба — можно было подумать, что активный ребенок перегрелся на солнце. Сейчас же он просто пылал, сколько же времени уйдет ? Сколько времени… Она не знала, и мысль убегала из пальцев, словно оброненное веретено. В первую секунду Серсея не ощутила подвоха, поднялась со скамьи и шагнула, чтобы в следующий миг покачнуться и осесть наземь. Рванулась было встать, но уже через миг это побуждение ушло, сменившись болью, такой пронзительной и жгучей, что закричала — как ей показалось, на самом деле голос был столь слаб, что никто даже не услышал. Что-то с грохотом упало и покатилось, взметнулись юбки, гобелены и небо. Низ рвало на части, и оставалось только скорчиться — куда там встать, только тяжело стонать от немощи и муки… Как же ей хочется, чтобы Джейме, несравненный Джейме, обнял, подхватив, закружил бы, что-то шепча. Как же был не прав, допустив эту разлуку, как был не прав, воздвигнув столько препятствий! Он бы сел на ложе, гладил, баюкал, укачивал, пока не прошла ее дрожь, пока всхлипывания не стали реже. Но нет… нет… подумала, что к ней после вспышки ясного сознания возвращается бред, не могла допустить, чтобы увидел её больной и беспомощной, распластанной, быть может, вот-вот начнётся новая схватка — их и так не было уже несколько минут. Слабая женщина, сжала свои истончившиеся пальцы в кулаки и села, рыча сквозь стиснутые зубы от адской боли, которую ей причинило это усилие. Рывками комок оставляет ее чрево, безостановочно извергавшее мутную воду, густую темную, а после — и нечистоты. Вот оно — проклятие! Этот отвратительный позорный акт, увенчивающий брак, ничего близкого к совершенству… Целые две минуты, показавшиеся вечностью, это странное существо, исторгнутое снизу, а не человеческий младенец, не подавало признаков жизни. Сине-черное тельце его было по-прежнему словно окоченевшим, застывшим. Потом внезапно его стали корчить судороги, и головенка беспомощно моталась из стороны в сторону. Непривычные руки и ноги, почти лапки, сводило — они сжимались и разжимались, удивительно было, как в маленькой твари живет такая сила – изнуренная мать с трудом удерживала на месте. Но вдруг затих, головенка его снова свесилась, тельце, покрытое какой-то сухой шершавой коростой, обмякло, глаза закрывались, как будто под тяжестью слипшихся век. Некогда сияющая красотой и здоровьем королева Серсея почти ничего не видела, подбородок будто приклеился к груди. И все одежды насквозь пропитаны банрянцем, кажется, что все вокруг в этих цветах. В ужасных и несоизмеримых количествах. От этого цвета рябит в глазах. Хочется моргать до тех пор, пока эта пелена не исчезнет, но только этого не происходит. И не произойдет. — Старик..он.. он…умирает! — второй пленник отчаянно хватился за решетку. В стенах Винтерфелла их было двое, вряд ли способных привлечь внимание скучающего тюремщика. Королевский дозорный, один из тех бедняг, кто дерется по приказу, юноша с растепавшимися кудрями, некогда, быть может, золотыми, а ныне грязно-коричневыми. Иной – дряхлый септон, усталый и сгорбленный, хотя его и не рассматривали, что там под капюшоном, персты покрыты струпьями и незаживающими ранами – и так видно, скоро преставится. Юноша еще сильнее дернул прутья. — Хорошо, хорошо, посмотрю я на эту крысу! Побольше бы вас передохло, еретиков юга! — сплюнул тюремщик, узколобый детина, умственные способности которого были весьма и весьма ограничены. Если бы северный дикарь, вздернутый и мясистый нос, зубы выступали вперед, а кожа походила на свиную - ярко-розовая, вся в пятнах и в рыжеватой щетине, из-под железной каски, словно пакля, торчали пучки густых волос, если быы северный дикарь был умнее, знал бы, что не всем бабочкам можно отрывать крылья и любоваться их мучительной смертью, некоторые из них чрезвычайно ядовиты. Ямочки в уголках губ, понимание и неизбежное принятие коварных хитросплетений выдавали Джейме, истинного гвардейца, нахального и зеленоглазого. Но также ясно было, что присутствие жертвы не позволяет не то что смеху, а даже слабой улыбке мелькнуть. Что же относится к Королевской Милости, нет, в постаревшем, худом, мрачном человеке с костлявыми скулами, добела выцветшими, поблескивали характер и сила, поддававшийся столько лет страстям бедного разума, на сей раз проявил всю твердость духа, на какую был способен, Эйрис не то, что в могилу сходить не собирался, сам уморит кого вздумается. Порой восхищался : как батюшка управлялся с Безумцем ? В каждом жесте Тайвина видна его порода. Представлялось – вот он сидит величественно, выглядит спокойно, как скала, ни одна мышца не движется, слушая приказы господина. Тот напоминал плотно накрытый тяжелой железной крышкой котел, в котором бурлили боль, пенная ярость и страх. И спасите боги несчастного, кто решится даже слегка сдвинуть крышку: если глубоко спрятанные страдания и подозрения вырвутся наружу, никому не жить. Кричал, тыча пальцем : они хотят получить его трон и захватить власть, ждут возможности, они хотят нанести предупреждающий удар, воспользоваться внезапностью. О, как же ошибаются! Есть только один истинный государь, и сей государь — дракон, уничтожит всех измышляющих измену. Они – тени без лица… Ныне могущественный десница остался позади, а потому его хворый подопечный отдался цели со страстью мальчишки. В пути на Север скакали верхом без передышки, король, двигавшийся впереди, сам задавал темп, он то гнал коня, то поднимал его на дыбы, пока жеребец, не на шутку рассвирепев, не начинал брыкаться, и на третью ночь это не могло не сказаться. — Сжечь! Сжечь всё! – точно рыба, немо шевелил искусанными губами, чело вытянулось и пожелтело, волосы печально свисали вдоль щек, на кольчуге засохли пятна грязи. Молчание затянулось, и всё это время наблюдал за своим слугой. Ему казалось забавным смотреть как мелкий выскочка начинает шевелить своим умишкой пытаясь придумать ответ. — Сир, Вам нужно отдохнуть…Сир! — младший Ланнистер всегда был корректен и предупредителен.— Это ради принца Визериса…пожалуйста, одна ночь! — шепчет, почти касаясь уха. На секунду Джейме казалось, что вырвется из хватки, он терпеть не мог, чтобы кто-то прикасался к нему без его разрешения, и всё же поспешит к лошадям, но неожиданно понял, дела его идут вкривь и вкось, что земля уходит из-под ног. А что из этого следует? Новая война? Эйрис едва стоял, чтобы сопротивляться, пришлось поддерживать его и уложить в шатре. Это почти смешно, при иных обстоятельствах хохотал бы во всю глотку: муж и любовник здесь, а Серсея далеко-далеко! Она представлялась совершенно нереальной среди окружавших звуков большого лагеря. Кругом стоял лязг железа, ругань, ржание, в полумраке сновали одетые в сталь командиры, трубили трубы, собирая разбредшееся воинство. В стране была готова вспыхнуть новая гражданская война, и в воздухе носились предвестники жестокой междоусобицы: измены, тайные сговоры, подкупы и предательство. Им надлежало стать врагами, с любовью надлежало расстаться без надежды на будущее. Они не могли уложиться в единственное определение, по правде говоря, они не укладывались ни в какое определение. Любовный треугольник, быть может… но от подобной тривиальности мутило. Гарем Ее Величества подходил больше, ядовито подсказывал ему внутренний голос, однако и от этого он отпирался. Слишком просто. Слишком цинично. Все упиралось в то, что неукротимо жаждала престола, и ни за какие блага в мире не уступила бы его, скорее погубит все дело, чем уступит хоть в малом. Счастье… уже пора забыть о нем. Ах, если бы и правда так думал, то его бы не сжирала ненависть, он бы не чувствовал себя так, словно находится не в своей шкуре. Но всё же что-то сейчас зашевелилось в его душе, что-то похожее на надежду, или на желание счастья, или, быть может, забвения, и прежняя страсть, с которой он тянулся к даме, почему-то родившейся его сестрой, неизменно запретной и неизменно восхитительной, была готова вновь опьянить. Весь прошлый год мог бы, должен был сказать: «Поднимемся в спальню» — и пусть полыхает дворец! Он бы выкрал, похитил Серсею, увез в Эссос, будь и правда несчастна. Она несчастна? Сущая ерунда! Свадьба с идеальным королем из ее фантазий — вот ее главная мечта. Не Джейме будет отбирать у нее эту мечту, которая сама вскоре разобьется о скалы реальности. Следующим днем внезапный треск сучьев заставил всадников схватиться за оружие, но Мейс Тирелл вдруг расхохотался и указал на двух спаривающихся в листьях ясеня голубей. Рыцари вздохнули с облегчением, успокоились, стали посмеиваться и обмениваться неловкими взглядами. Там, где деревья были повалены, проглядывало небо, темная лесная зелень разбивалась золотыми солнечными заплатами, и воздух становился свежее. Казалось, попали в потусторонний мир, пейзаж выглядел неведомым и опасным. Они все еще улыбались, когда в воздухе со свистом пронеслась стрела, дозорный, шедший впереди отряда, вскрикнул и упал. Вытаскивая меч из ножен, молодой лев почувствовал, как что-то звонкое дважды воткнулось в обтянутую парусиной доску, отдал приказ рыцарям сплотиться и стоять до конца. Повсюду уже гудели, как сердитые шершни, стрелы, сея гибель и сумятицу. Северяне выскочили из засады, вооруженные метательными дротиками и длинными ножами, стараясь покалечить коней и стащить рыцарей на землю. Все больше и больше воинов, выкрикивая боевые кличи, спрыгивали с деревьев прямо в седла, и вскоре они уже роились всюду, как осы. Неподалеку трое, вооруженные дротиками, стащили гвардейца и пронзили копьями его горло и грудь. Суверена нигде не было видно, его конь истекал, в следующее мгновение ноги животного подкосились, один из нападавших с ликованием размахивал штандартом. Наследник Кастерли, лучший мечник, но с недостатком опыта, совершивший ошибку, отдал бы сейчас жизнь, чтобы исправить ее, да только одного его мужества было мало, окруженный, смело глядел в лицо врагу. Один прыжок — и он очутился рядом со стражником, поскользнулся, а тот занес обе руки над головой, готовясь нанести удар. Удача покинула его, меч был на расстоянии ладони от Джейме, и до кончины ему оставалось не более секунды. Но металл хлестул не там — орудия сцепились, истерзанная незаживающими ранами плоть взялась за рукоять, и с силой, которую в нем не подозревали, отразила злосчастный удар. — Мне кажется, это ты должен меня защищать, а Ланнистер ? — хриплый голос насмешлив. Они стояли лицом к лицу – король и его вассал, соперники из-за самой великолепной женщины, спасший и спасенный. Вокруг замка Винтерфелл пылали огни. В неясных, колеблющихся и пляшущих отблесках старинные зубчатые башни казались еще величественнее и мрачнее. Идти на штурм было бы эффектно, но чрезвычайно опасно – кто знает, что сделают с ценным заложником. После каждого такого предположения монарх едва не слепнул от бешенства, он, очевидно, припоминал Сумеречный Дол, угрозы и рык заставляли поседеть ни один волосок. Но самое скверное осталось на десерт, Джейме не мог отправить вести шпионам отца или предупредить Русе Болтона – его не отпускал сюзерен, требующий чуть ли не неусыпного присутстия гвардейца. У него было такое чувство, словно видит сразу множество открытых дверей, хочет выйти, но всякий раз упирается в глухую стену. — Посмотрим, верен ли ты своим клятвам… — устта короля полоснуло тонкой и острой, как валирийская сталь, усмешкой. Сидевший как на иголках, обреченно вздыхает — идеи Эйриса хорошо не заканчиваются, он один стоит всей августейшей семейки. Ныне, когда они перешагивают через тушу тюремщика, Джейме горд собой, почти уверен, не собирался отступать от своих клятв, марая бесчестием белый плащ, перережет гарнизон Винтерфелла, через час бывшее волчье логово станет драконьим.