Рок Вестероса

Серсея была уже в постели, две золотистые косы лежали у нее на груди. Родитель, пользуясь своей привилегией, вошел в ее опочивальню без доклада. По выражению его лица сразу догадалась, о чем он сейчас будет говорить, вернее, о чем заговорит вновь, и ловко парировала : — Прискакал ли гонец с Севера, Милорд - отец? Надменное чело белело над темным воротником, золотые бакенбарды сделались бледно-желтыми, но от взгляда, которым одаривал — мол, оба знаем, ты есть лишь слабая женщина, чье высокое предназначение быть просто чьей-то и переходить из рук одного мужчины в руки другого, и никакой ценности сама по себе не представляешь! – о, от этого взгляда хотелось рвать и метать. Сделал вид, что пропустил шпильку мимо ушей или ничуть не помнит сути вопроса, но такого быть не могло, на все готов ради получения желаемого. А вожделел он одного — власти. Его талантами принц, дряной мальчишка, находился около года в заключении, колодцы замерзли, и воду из водоемов добывали не ведрами, топорами, от холода в садах лопала кора деревьев, множество старцев и детей cгинуло в своих жалких жилищах в тех краях, путешественники отмораживали себе ноги даже в сапогах, посыльные вручали доставленные ими пакеты синими от холода пальцами и сама жизнь, казалось, замерла. Лгуны, какие подлые лгуны, эти северные безобразные дикари! Они пылки и тоже любят войну, сговорились с Мартеллами за спиной короля. И вот когда юный Таргариен попадет в плен, десница непременно соберет многочисленную армию, какой еще не видывали никогда, обрушится, как горный орел, на мятежников, раздерет одних на куски, потребует выкуп с других, втечение недели приведет их к повиновению, покажет, на что способен. Впереди пронесут победные стяги, сундуки с добычей и данью, которой обложат города… Кто удивится, что в этой мясорубке отчаявшиеся варвары, которым нет дела до указов и чиновников, убьют драконьего принца ? Люди продаются и покупаются в этой жизни постоянно, ежечасно, ежесекундно. Звон монет манит их, влечет, заставляет творить сущие безумства. Политический конфликт становился простым сведением счетов. Он умрет, умрет! — выгнулась, а кровь кипела так, словно вокруг нее ослепительным цветком выросла потрясающая в своем гневе огненная буря — сопляк виновен в небрежности и лени, виновен в том, что дал себя одурачить, виновен в том, что не сумел открыть заговор, который готовился у него под носом, виновен, быть может, в том, что он неудачник от природы… или просто не нравится Серсее. — Да, я получил известия… — спокойстие отца было не прошибить. — Не суй нос в политику и прочие дела, которые не касаются, лучше исполняй свой долг. Его Величество удостаивает посещением твое ложе, но не чревеешь. И посудомойка справилась бы лучше! В глубине подернутого голубоватым льдом взгляда загорелись гневные искры, отчитывал, ее, свою государыню, как несмышленое дитя. С таким же успехом она могла бы кричать на саму себя. С такой же отдачей. Всегда питала нежную слабость к разного рода сценам, но за Тайвином, выверенным и сдержанным до той степени, что в груди его мог содержаться разве только кремень, подобного не водилось. В ответ перевернула комнату верх дном, блюда с яствами, и, как девчонка, пнула апельсин, имевший глупость улечься у ее ног. Фрукт медленно покатился по ковру и замер на середине комнаты. Ее трясет, ужасно колотит. От нее исходят какие-то бешеные разряды, дышит тяжело, крылья носа жадно втягивают воздух снова и снова. Могла бы сама выпускать людям кишки, вспарывать грудь и смотреть, как их взгляд стекленеет, как душа покидает бренное тело. О, это зрелище ей по духу, кроме того, оружие, сталь всегда притягивали. Нет, она не позволит, чтобы с ней обращались как с племенной кобылой! А оставшись одна, тихо задушено плачет, боится, ужасно боится разделить судьбу своей матери, Джоанна металась по грязным простыням, которые даже нельзя было переменить, потому что малейшее касание к ней исторгало страшный крик боли из горла, покраснела, на шее и лбу вздулись жилы, да она, кажется, и не видела уже ничего сама, полулежала на куче подушек, вытянув руки вдоль одеяла, бледная, как полотно, мокрая. Ей нравилось давить на брата, после их разговора неоднократно пыталась толкнуть в страстно ждавшие его объятия, свои объятия, но, выдумав фантистическую опасность, как будто бы кто-то мог тронуть всесильных Ланнистеров, не поддавался искушениям. Нет, право, что за любовник, если ей приходится искать с близости мужем? Тогда она продолжила свою игру, прекрасно знала, что вопли слышали и септы, спавшие через стенку, и гвардейцы, несущие караул у дверей. При звуках ее голоса Джейме, верно, испытал смятение, всколыхнувшееся, словно густой вязкий ил, с самого дна его души. Чувство вины, неистребимое, вездесущее чувство, отравившее ему жизнь, тупо засвербело в нем, отодвигая в тень и его гнев, и его страх, и любые — хоть разумные, хоть нет — доводы. В ней таилась неведомая сила, покорявшая его бесповоротно, но и необъяснимо страшившая, как будто нечто могущественное и властное увлекало его куда-то, куда не желал идти. Чем дольше он молчал, глубоко, но бесшумно вбирая воздух, тем понятнее становилось, что темные фантазии уже не раз были обдуманы им, хоть и подавлены до срока. И теперь, дождавшись своего часа, требовали удержания, пусть безмолвного, крайнего напряжения сил. Но назвать Серсею мученицей было бы крайне трудно, она пьяна, безумна и колдовство владеет ею, когда супруг ловит, впивается, ест, практически насилует своим языком, резко запрокидывает голову, пальцами убирает ее локоны, перекидывает их с одного плеча на другое, чтобы вновь иметь возможность пить ее пот и плоть. Но этого было недостаточно, чтобы усмирить желание и инстинкт хищника. Дикая, очень голодная - все это хорошо видел, потому что отчасти сам был таким. Она изгибается, движется, застывает и продолжает свой природный, идущий от самого нутра, бег. Ее тело было ее оружием. Оружием обольщения, страсти, искусства любви, науки услады, но никогда – слабостью, уязвимостью. Темно-красная струйка крови бежит, застывает в пупке, замирает там, скапливаясь. Когда из бурлящей лавы выбирается на поверхность, черное полотно стелет ей глаза, по-кошачьи отфыркивается. До рассвета лежит и смотрит в потолок, втягивает носом воздух и переворачивается на бок : это даже по-своему забавно – представлять, какие беды рухнут по ее милости на тощее, болезненное существо, когда-то бывшее красивым, жестоким, безрассудным, как заставит его страдать и каким мукам подвергнет. Самец и самка, они кружат вокруг друг друга, щерятся, раскрывая свои пасти. Пламя из них изрыгается, но оно не опаляет. Лишь ласкает твердую чешую да мягкую гриву. И закончатся эти брачные игрища тварей – кладкой яиц, одного яйца, тяжелого, прочного. Едва успев проснуться и встать, начинала содрогаться в приступе рвоты. Кожа покрывалась холодным потом, руки дрожали. Что-то такое забралось, столь далеко, столь глубоко, столь прочно засело и жрет ее нутро, несет испуг, опасение и заскорузлое, чумное чувство. Надеясь, что все будет просто, скинув одеяло, извернулась, улеглась на живот головой к краю кровати и стала медленно сползать с нее, опираясь руками об пол, шнуровку затягивала как можно сильнее, чтобы четче обозначилась талия, пила лунный чай. Квиберна привели под покровом тьмы. В назначенный час выслала всех из своей опочивальни, сказав, что хочет побыть одна. Она сидела у окна, гобелен с которого был откинут, чтобы впустить в комнату свежий воздух, и, когда вошел, встала ему навстречу. Горела свеча. — Очень любопытный случай, моя госпожа…— напомнал ворону, даже имя звучало точно воронье карканье. Будь на его месте кто-то иной, принял бы и бледность также за доказательство, но знал ее достаточно хорошо и сразу же понял, что бледность эта — знак не сомнений, а гнева. Следующим днем потягивала шипящий отвар, магический, как уверял старик, избавит от досадного положения. Недомогания – ощущение легкого перегрева, едва заметная тяжесть дыхания – воспринимались как зловещие признаки, целиком полагалась на действенность какого-то варева из трав в патоке. Ей приходилось теперь думать, как деликатно встать или сесть, вообще, по виду, она расцветала, но стан, еще неделю назад плоский, теперь чуть округлился, и ее новое платье было свободно, лишь под грудью его перехватывал широкий пояс, а ниже оно было собрано во множество трубчатых складок, разлетавшихся веером при каждом движении и переходивших сзади в длинный шлейф. Остановилась, чуть не оступившись, боли усиливались, порой казалось, что сами собой ломаются кости. Что-то явно шло не так, как надо, и даже еретик и чернокнижник не понимал почему. Эйрис казался просто ягненком, нежным голубем в сравнении со своим вредным семенем. Что ж, всякое действие равно противодействию. Впервые за долгие годы на грани того, чтобы разрыдаться. Это так дико для нее, так сумасбродно. Но она лишь стискивает зубы и выше вздергивает подбородок. Десятки осколков, дребезжа и переливаясь радугой в неверных лучах солнца, осыпались под ноги и во внутренний двор замка. Богатейшие лорды и леди, все, как один опустились, как кобры, затаившиеся в высокой траве и ждущие своего часа. Кто знал, сколько из этих ничтожных людишек мечтают заполучить его корону? Уничтожить последних отпрысков величайшей династии в мире? Их сотни или, очень может быть, тысячи. Но сейчас, сейчас не до них… Пусть шепчутся, то, без криков, длинных речей о правосудии, в абсолютной тишине, он молча покинул государственный совет, заставляло их трястись от испуга. Эйрис сжал ладонь, отчего кровь лишь сильнее заструилась из многочисленных порезов. Заперся у себя в покоях и там провел два часа, показавшиеся ему вечностью, как ни пытался он отвлечься, он постоянно ощущал острую, пронзающую боль в голове, перед глазами взметывались искры, обеими руками сжимал пылающий лоб, словно стараясь удержать в нем рассудок, который готов был его возможно окончательно оставить. Его одолевали бессвязные мысли, пытался ухватиться за что-то, хотя бы отдаленно напоминающее определенное человеческое желание, но его возбужденный мозг не в силах был ни на чем сосредоточиться: одна мысль, ускользая от него, будила много новых, никак с нею не связанных. Визерис, его мальчик в плену…Как он там оказался ?! Зачем отправлен на Север ?! Бедное дитя его, сын, покинутый, забытый, презираемый могущественными вассалами, что мог бы утешить своим существованием, дыханием разогнать морщины с его чела, — этого сына тоже безжалостно увлекла и разлучила с ним междоусобная война. Он помнил Рейгара, как носил на руках, подбрасывая, и они брызгались мыльной водой… Был еще совсем крошкой, когда посадил с собой огромного коня и гонял по кругу, он, гроза, беспощадный из королей. Эти моменты с Визерисом пропустил… и не смог даже защитить! Ощущал, что в этом кошмарном бреду остатки разума вот-вот покинут его, и он сжимал голову обеими руками, словно силясь ее удержать. Земля уходила у него из-под ног, в ушах шумело, в черепе будто бы росла дыра. Мало-помалу затих, превратившись в сплошной хрип, судороги сменились едва заметной дрожью. Ответы были рядом, скрыты во тьме, и даже пламя не могло разогнать тот густой морок, но оно могло указать путь…Горничная принесла воды и тут же скрылась, к собственному счастью, ибо если Таргариена нож – лучше не спорить. Девчонка и так думала, что погибла, пришел ее последний час и уже ничто его не отвратит, когда хватил ее за локоть. Потом еще внукам своим будет рассказывать, дуреха. . — Рыцари и гвардия выйдут с первыми лучами! И пошлите вестников в Хайгарден – пусть Тиреллы выступают, сюзерен им приказывает. Совет ждал очень давно. Выступали с предложением отрядить какого-нибудь страдальца-пажа — что будет казнен не сомневались — формально для того, чтобы осведомиться о здравии Величества и узнать, следует разойтись. На деле же поручили вызнать о настроении и намерениях монарха, а пуще того — о его способности подписать бумаги. Камергер не доложил о его прибытии — и Серсея будто воочию увидела, как, подходя к двери, делает знак оставаться на месте, а сам стоит и слушает их разговор. Как давно? Только богам ведомо, да и не думала о том, когда разворачивалась на голос. Поискала его взглядом, но нигде не заметила одичавшего, больного старика — никаких признаков, что он тут. Там, где она ожидала его увидеть, стоял гладко выбритый мужчина. Побитые сильной проседью, но всё ещё густые и теперь блестящие волосы сияли в лучах заходящего солнца. Руки, по-птичьи костлявые, утянуты в перчатки. И даже свою бесформенную робу сменил на черный дублет. В глубине комнаты сеньоры переглядывались между собой, ошеломленные : так вот он какой, монарх, которому они обязаны во всем повиноваться и ради которого должны рисковать жизнью, когда он призывает их принять участие в своих войнах! — Мой второй указ : Тайвин Ланнистер и дальше продолжит свою благую деятельность… в столице! — рот дернула нервная усмешка, о причине которой сложно было судить наверняка, как и разительных переменах, однако характер деятельности своего слуги выразил как-то по-особенному. Не известно, попала ли колкость в цель, поскольку десница никогда не выдавал своих эмоций. То, что в него бросали, он либо отбивал потом, либо впитывал без реакции. Лев оторвался от кресла и встал в полный рост. Он в самом деле был высок, но всё-таки ниже короля. Теперь, когда они стояли оба, это оказалось заметно. — И кто же поведет армию, Сир ? — Чего проще, Мы, Эйрис из дома Таргариенов! — сощурился в неком принятии вызова, речь обнажала все острые углы, сглаженные с таким трудом.. И озабоченные всей этой сомнительной авантюрой, не сразу приметили то, на что немедля обратился бы взгляд любого другого, которому случилось бы войти тем вечером в главную залу – царица сердец, белокурая красавица лишилась чувств. Придворный врач имел счастье уведомить всех заинтересованных лиц, что королева изволила понести и, если будет на то воля Семерых, явит нового принца или принцессу.