Королевский променад

      Сьюзен, как в детстве, с любопытством побежала по коридорам, чтобы осмотреться, ведь о человеке столько может рассказать внутреннее убранство жилища! Впрочем, сама она не хотела бы, чтобы кто-то судил ее по той крохотной комнате, в которой ей приходилось жить, гораздо лучше было бы проводить по комнатам и галереям Кэр Параваля. В доме у Глозеля пусто, это самое первое впечатление, и Сьюзен было неуютно заглядывать в голые комнаты. В доме профессора Керка пустой стояла лишь одна комната, в которой и находился укрытый белой тканью платяной шкаф; Пэвенси всегда жили в маленьких домах, набитых памятными вещами. У него здесь ничего нет поистине дорогого и личного, сказала про себя Сьюзен. Только оружие да три кольца, оставшиеся на его пальцах при перемещении из Нарнии — перстень генерала, кольцо с родовым гербом и тархистанское, исписанное изнутри восхвалениями богине Таш: символ того, что под его командованием находились наемные войска из Ташбаана. Она как-то спрашивала у него о том, почему Тархистан прислал войско, ведь потомки Тисрока не подчинялись нарнийским королям. Глозель, неприятно усмехнувшись, ответил, что это неподчинение дорого стоило Ташбаану, и наемники — лишь малая часть платы за иллюзию независимости: власть Тельмара при королях была незыблемой и безграничной. Глозель следовал за гостьей по дому, и хотя Сьюзен бежала, а он не торопился, он почему-то не отставал от нее ни на шаг.       Они оказались в спальне, и Сьюзен сама закрыла дверь за ними обоими и обернулась, прямо взглянув Глозелю в глаза. Она не заходила так далеко прежде: романы заканчивались для нее всегда в гостиных чужих домов за светской беседой, пронизанной нитями намеков, но с тельмарином недосказанностям не было места — все чувства, ощущения, мысли были слишком чистыми, дистиллированными, без малейшего налета здешней цивилизации. Они знали слишком много, чтобы им была позволена такая роскошь, как ложь: тысячелетняя королева и неверный военачальник, унаследовавший от своих предков-пиратов гораздо больше, чем могло бы показаться.       Глозель неслышно переступил с ноги на ногу, потом протянул Сьюзен руку, и когда та вложила свою ладонь в его, закрутил ее, как в танце, и прижал к себе. — Ты слишком храбрая для королевы, — сказал он. — Второй раз подряд принимаешь мой вызов. — Для королевы Тельмара — может быть и слишком, — в тон ему отозвалась Сьюзен и потянулась наверх, чтобы его поцеловать. Он снял со Сьюзен платье через голову, не обратив внимания за застежки и пуговицы, провел кончиками пальцев по ее талии, осмотрел плечи, и Сьюзен показалось, что с таким видом на рынке выбирают лошадей, о чем она Глозелю немедленно и сказала. Тот только усмехнулся и мотнул головой: — На тебе нет отметин и шрамов, — сказал он. — Тебя берегли, это правильно. Теперь тебя беречь буду я.       Сьюзен никогда прежде не была с мужчиной, ей всегда хотелось, чтобы первым был кто-то особенный, а когда она правила Нарнией, кругом было слишком мало людей, а из правителей, достойных ее и ее титула, ей никто не нравился. Они никогда не обсуждали в кругу семьи, но Сьюзен знала о том, что Питер и Эдмунд, вернувшись из похода на великанов и с переговоров с морскими жителями, почему-то почти месяц друг на друга не глядели, а Люси по секрету сказала Сьюзен, будто Питер повстречал дочь колдуна, и потому поход так затянулся, а Эдмунд несколько недель не вылезал из моря, и две русалки приняли человеческий облик. — Две? — недоверчиво переспросила Сьюзен, зная, что те становятся похожими на людей только в случае истинной любви. — Ну… у морских жителей гаремы… — неуверенно протянула Люси. Сама она пропадала в лесу не только из-за дружбы с фавнами; ее ждал лесной дух, воплощенная суть Западного леса, высокий, золотоволосый и золотоглазый, с черной, как первозданная тьма, кожей. Королева Люси, как и ее сестра, отвергала предложения принцев одного за другим, но не потому, что те ей не нравились. Она их не видела, не замечала — ведь при входе в лес ее встречал теплый искрящийся взгляд существа, помнящего становление самой Нарнии.       Он не вспомнил Люси, когда четверо древних монархов прибыли помочь Каспиану. Древний дух озлобился, одичал; пробужденный Асланом, он защищал Люси, двинув в бой целый лес — но больше ее не любил, он ее не помнил, а когда та, стоя рядом с Львом, окликнула его, не соткался из теней черный силуэт, не блеснул золотой взгляд. Лес пробудился, но не был прежним. — Его больше нет здесь, Люси, — проговорил Аслан. — Но в моей стране находится истинный Великий лес, и когда-нибудь ты войдешь в него. Помни, что даже не помня тебя, он тебя защищает.       Потому Люси было так сложно решить в конце путешествия «Покорителя Зари», вернуться ли в Англию или отправиться дальше, в страну Аслана. Не будет ли промедление предательством по отношению к ее любимому? — Это твое решение, Люси, — ответил Лев. — Он будет знать о том, что ты могла прийти к нему сейчас. Но в моей стране нет времени, и тысяча лет ожидания равна мгновению, и мгновение длится века. В твоем мире тебя ждут брат и сестра. Эдмунд последует за тобой, куда бы ты ни пошла, и отправившись в мою страну, ты заберешь и его. — Я не могу решать… за него, — прошептала Люси. — Можешь и должна, — Аслан смотрел на нее ласково. — И ты уже решила. — Это было верное решение? — тоскливо спросила Люси. — И да, и нет. Люси, это твое решение. — Скажи ему, что я приду, — торопливо сказала она. — Скажи, что я думаю о нем.       Сьюзен знала об отношениях братьев и сестры, но сама так не могла. Ей нужен был человек, непременно человек, но в своем мире люди оказывались слишком пресными. В них не было ни тайн, ни величия, а еще Сьюзен начинала стыдиться того, что у нее эти тайны и величие были, она не могла принять это знание, как сделали профессор и ее братья и сестра, не могла смириться с тем, что здесь она не проживет жизнь, а просто подождет, пока Нарния не призовет ее снова.       Сьюзен стянула с Глозеля рубашку и замерла, разглядывая шрамы и татуировки, потом подняла руку, выронив рубашку на пол, и провела пальцем по самому глубокому рубцу на сгибе плеча и шеи. — Тебе пытались отрубить голову? — спросила она. — Откуда ты знаешь? — нахмурился Глозель. — О, так ты наугад сказала. Проклятие. — Расскажешь потом, — она коснулась татуировки. В отличие от шрамов, разрисованная узорами и письменами кожа казалась гладкой. — А это…? — Из Тебефа. Я жил в нем четыре года. — Священный знак Таш, — Сьюзен присмотрелась к вытатуированному на груди схематичному изображению храма и жертвенника, вспомнила, что на таком тархистанцы приносили человеческие жертвы, но не вздрогнула даже. — Ты служил ей? — Тархистанские войны из корпуса Ташбаана никогда не приняли бы меня командующим, не стань я отчасти одним из них, но я всегда служил королям, а не богам, — отозвался Глозель, глядя на нее сверху вниз. Его удивляло, что Сьюзен совершенно не стеснялась собственной наготы, но и не вела себя нарочито безразлично, что выдавало бы ее волнение. Нет, Сьюзен настолько была уверена в себе и собственной безопасности рядом с ним, что не ощущала и тени стыда или смущения. — А сейчас? У тебя нет короля. Ты перешел в американскую армию, а Питер тебе не король, ты никогда не был нарнийским лордом. — Ты моя королева, — сказал Глозель, и Сьюзен провела ладонями по его рукам от кистей до плеч и обняла.       Сьюзен много раз обсуждала с подругами их истории и теоретически знала, чего ожидать от собственного тела, но не почувствовала ни описанного ими под смущенное хихиканье жара в животе, ни потери разума от страсти. Были тепло и нежная дрожь, почти незаметная, и чувство, что кожа стала совсем тонкой, словно растаяла от прикосновений его рук, из-за чего все происходящее ощущалось сильнее. Он тысячи раз накрывал ее ладонь своей, когда шел с ней по проспектам или сидел рядом в университетской библиотеке, но сейчас, когда он переплел с ней пальцы, заводя ее руку за голову, по коже до локтя пробежали мурашки. Сьюзен помнила, что ей рассказывали — парни сразу тянутся к груди, пользуясь тем, что теперь можно, но у него явно были другие предпочтения: зажав одну ее руку в своей и ей же приподнимая ей голову, он положил вторую ей на горло, чувствуя пальцами, как бьется жилка. Он больше подходил Сьюзен, чем сама Сьюзен, и не могло быть иначе; Аслан, открыв для нее и ее братьев и сестры созданный им мир, сломал жизни всех четверых, обрекая на одиночество в собственной вселенной. Впрочем, не Сьюзен было жаловаться — ей самой он сделал царский подарок: не случайно же Глозель отправился именно на поле боя, в определенный момент времени, причем один.       Сьюзен судорожно вздохнула, зажмуриваясь; они могли бы находиться в Нарнии, в роскошной спальне старшей королевы в Кэр Паравале — Сьюзен даже не вспомнила, что замок разрушен, что она сама ходила среди руин — но вряд ли она была бы более счастлива там. Глозель почувствовал, как Сьюзен погладила его по щеке и поцеловала в подбородок, потом легко вывернулась из-под него, хотя он держал ее крепко, и села, даже не думая прикрыться одеялом или руками. Волосы, тщательно завитые и убранные в сложную прическу, растрепались и рассыпались по плечам, оказавшись гораздо длиннее, чем ему казалось раньше. Сьюзен, кажется, чего-то ждала, но он не мог понять, чего именно. Мог ли он подумать когда-то, что сама королева Нарнии, владычица Одиноких Островов и леди Кэр Параваля окажется в его постели и будет смотреть на него в сумраке светлыми глазами цвета летнего неба над Тебефом, городом его юности, сделавшим его тем, кто он есть? Теперь тем, кто он есть, его делает Сьюзен, не позволяя забыть, кто он, откуда пришел и кому теперь хранит верность. — Ты ушел, чтобы не служить владыке Нарнии, — тихо сказала Сьюзен, внезапно вспомнив о Каспиане и удивившись этому. Его образ поблек в мыслях, она даже теперь не была уверена, что вспоминает его достоверно. — Ты не знал, что мы тоже исчезнем, и не хотел оставаться при правлении короля не из тельмарин? — Ничто не держало меня там, — ответил Глозель. — Мир, в котором я занимал одно из первых мест, перевернулся с ног на голову. Проще начать с чистого листа в мире, где никто не знает меня, чем стать подозреваемым до самой смерти. Правая рука короля Мираза… Мой король, как бы я к нему ни относился, умер, мой кузен убил его и сам распрощался с жизнью. Я не был женат и не думаю, что у меня есть дети. Мы с Каспианом отдали друг другу долги. — Долги? Я думала, ты не убил его, а он привел Люси. — Я учил его воинскому искусству несколько лет, — усмехнулся Глозель, проводя рукой по бедру Сьюзен, и та легла рядом, потянув на себя одеяло. — Пусть формально я уже не был его наставником, когда мне приказали его убить, я все равно считал его своим учеником, потому ему больше не стоило испытывать ко мне чувство благодарности. Первый закрытый долг. Я гнался за ним в лесу, но повременил с приказом стрелять во дворе замка, из-за чего он ушел живым. Второй долг. Он украл оружие именно у моих солдат — я не обличил ложь моего короля, очерняющую принца. Третий. Он не убил меня в замке, хотя знал, где мои покои, и что я сплю как убитый, да во время нападения на замок меня едва разбудил Мираз после того, как вы устроили ему сцену в его же собственной спальне. Я заставил Мираза принять вызов твоего брата; поверь, Каспиана он бы одолел. Наверное, не судьба нам пасть от рук друг друга. — А если бы нет? — Сьюзен перевернулась на живот и обняла подушку. — Если бы все пошло по-другому, ты бы смог его убить. Каким было бы твое будущее? — Если в нем нет того, что мы лежим в одной постели, то плохим, — отозвался тельмарин, опустив тяжелую горячую руку ей на спину. — Я ни о чем не жалею. Только если о том, что не выкрал тебя с праздничного пира, но я был в лазарете, у меня есть оправдание. — Я так хочу здесь остаться, — сказала Сьюзан, горько вздохнула и выбралась из-под одеяла, подняла платье, встряхнула, держа на вытянутых руках. Глозель прекрасно понимал, что если бы она планировала остаться, она бы так и сказала, а она лишь сказала, что хочет, потому смотрел молча, как она одевается. Сьюзен мысленно благодарила все высшие силы, что он ничего не говорит и не делает ситуацию хуже, не портит чудесный вечер. Прическу не спасти, потому чтобы просто дойти до дома, Сьюзен заплела косу, потом повернулась к кровати. — Ты обещал рассказать мне про тархистанский город. Завтра, хорошо? — напомнила она и исчезла, он не стал ее провожать, оставшись в постели в одиночестве.       Питера она встретила на улице, ведущей к дому; тот узнал ее издали, подбежал. — Ты почему так поздно, темно уже!       Сьюзен подлезла к нему под руку и обняла за пояс, он растерянно обнял в ответ: Сьюзен не любила обниматься, говорила, что помнет платье, испортит укладку… — Почему Аслан решил, что мы выросли? — внезапно спросила Сьюзен, не обратив внимания на его слова. — Он сказал, что мы всему научились, — ответил Питер. — Разве нет? — Нет, — сказала Сьюзен. — Я учусь здесь. — Мы получили все, что Нарния могла дать нам, — пояснил свои слова Питер. — Больше не было ничего, что тот мир мог предложить. Мы были правителями, выигрывали битвы, но пока мы там, у Нарнии не будет… новой истории. Смотри, мы исчезли, пришли тельмарины, страна стала совсем другой. Мы ушли снова, и теперь правит Каспиан, а если бы мы остались… — Было бы хуже, — прервала Сьюзен, с ужасом подумав, что, случись такое, она стала бы, наверное, женой Каспиана. Он понравился ей и до сих пор был дорог, но ей даже думать не хотелось о том, что можно было лечь с ним в одну постель. Нет, это было бы неправильно. Вот он — точно младше ее на тысячу триста лет, а Глозель старше на семнадцать, и ничего с этим ощущением не поделать. — Все правильно, — прошептала Сьюзен, опуская голову Питеру на плечо. — Нам не нужно туда больше возвращаться.       Наутро закрутился стремительный калейдоскоп событий, часть которых стала известна Сьюзен позднее. Не знакомый с обычаями двадцатого века Глозель вытащил Питера на разговор, где едва не отправил врача в его же собственное отделение известием о том, что собирается в ближайшем будущем стать его родственником, но, кажется, у вас живы родители, не мог бы ты просветить меня, как здесь принято себя вести в подобных случаях? Питера хватило только на то, чтобы ехидно поинтересоваться, спрашивает ли Глозель у него позволения предлагать руку и сердце королеве Сьюзен как у верховного короля, на что получил немедленный ответ, что нет, поскольку нарнийским лордом он не является, а ни тельмарский генерал, ни американский полковник у одержавшего всего пару-тройку побед юнца ничего просить не будет. — Ты отвратителен, — едва сдерживая смех, проговорил Питер. — Надеюсь, моя сестра будет держать тебя на коротком поводке.       Он обожал препирательства с Глозелем, которые сделали его абсолютно безразличным ко всем издевательствам со стороны других. Раньше спровоцировать Питера на драку мог любой, теперь же, на радость Сьюзен, Питер опускал словесно: он врач, надо беречь руки. — Поверь мне, я сам от нее ни на шаг не отойду, — Глозель усмехнулся. — Что тут играет роль свадебного дара? — Кольцо, — нахмурился Питер. Глозель тяжело вздохнул, закатив глаза. — А в Тельмаре? — Трофей, добытый в бою, — он подумал и добавил. — Вряд ли ей придется по душе железный крест с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, но других трофеев у меня нет. Кольцо, говоришь? Разве это покажет что-то, кроме состояния моего кошелька? — Наличие вкуса и чувства прекрасного, — пожал плечами Питер. — А то вдруг ты подаришь кольцо с розовыми камнями, сразу понятно, что надо бежать от тебя как можно дальше. А что покажет твой трофей, кроме того, что мародер из тебя вышел что надо? — Чем богаче трофей, тем высокороднее поверженный враг, — ответил Глозель. — Значит, чтобы добраться до него, тебе пришлось как минимум положить его охрану, вассалов, потом сразиться с ним самим, а если он вельможа или военачальник, значит, хорошо обучен. — Ну и какой был твой лучший трофей? — спросил Питер. Они с Глозелем сидели возле больницы на той самой скамейке, возле которой произошла первая встреча генерала со Сьюзен. Глозель заправил волосы за ухо, показывая явно женскую серьгу: толстое кольцо, в которое по бокам были инкрустированы мелкие бриллианты. — Я снял это с жены моего врага, — Глозель покосился на Питера. — Она была для него дороже всего на свете, но мне она точно была не нужна, потому я сделал чисто символический жест. Мне было пятнадцать. — А не подумал, как будешь потом дарить это своей невесте? Или надеялся на других врагов? — Я тогда решил вообще не жениться. Кто ж знал, что я встречу королеву, — он вздохнул и посмотрел на Питера скептически. — Еще и с таким приданым в виде троих монарших особ и живых родителей. Тельмарская мудрость гласит, что жениться надо на сироте. — И женился бы, — фыркнул Питер, откидываясь на спинку скамейки и запрокидывая голову. — Так нет же, понадобилась тебе королева Нарнии!