sic fata voluerunt

Неприятный скрежет будильника вызывает жуткое раздражение. Минки недовольно морщится, отключая телефон. Девять утра, а сон ему все равно уже в который раз не перепал. Он успокаивает себя мыслью, что так бывает у всех, даже если у него это происходит только в середине осени, это никак не связанно с тем днем даже если он слышал о таком состоянии только у Сонхва. Минки еще около получаса без движений лежит на сбитых простынях – ворочался всю ночь, обманывал себя тем, мол, просто нужно найти позу по-удачней. Как жалко. Комната находится в приятном полумраке за счет зашторенных окон. Их Минки не трогал уже около месяца, о слое пыли на подоконнике даже думать страшно, не говоря уже о окнах – о том, что их нужно мыть, он вспомнил только вчера ночью. По полу раскиданы книги и вещи, рабочий стол тоже в беспорядке, а на нем работающий всю ночь, почти разряженный ноутбук, становится вишенкой на торте посреди этого хаоса. Сону не принципиально, убрана его «коморка» или нет – в голове все равно все выглядит достаточно одинаково, прикладывать дополнительные усилия – пустая трата времени и ресурсов, которых и без практически и нет. Откровенно говоря, ему уже давно все равно, редких гостей он дальше небольшой гостиной не пускает, как бы Уён или Сан не просились. Телефон в больших ладонях появляется уже автоматически. Минки вводит пароль, пробегаясь взглядом по последним сообщениям от друзей, после прикрывает огромными ладонями свое лицо и тихо, но вымученно взвывает. Встреча в двенадцать дня, серьезно? Кто это обговаривает в девять утра? Уён и его гиперактивность когда-нибудь сведут Минки в могилу. Жаворонки – безумные люди. уёни, 9:08 Было бы неплохо позвать Ёсана, нет? Чонхо, земля вызывает!!! младшенький, 9:10 Девять утра, хён, какая гулянка? Ну хоть кто-то его понимает. уёни, 9:11 Да почему нет? И он ведь айдол, точно не спит, в отличии от некоторых, да, соня Минки? Минки устало потирает пальцами переносицу, сильно жмурясь. В обычное время он действительно любитель беспробудно поспать до самого обеда. Но последнюю неделю не может глаз сомкнуть, выглядя хуже мертвого. Как же тошнит.

я, 9:11 Так, Уён, у айдолов вообще-то есть свое расписание

уёни, 9:11 О, ты не спишь Блииин младшенький, 9:11 У него выходной сегодня, я спрошу уёни, 9:12 Уже знаешь его расписание?) Отлично Минки, зови Юнхо! Лучше бы сделал вид, что спит. Минки неосознанно задерживает воздух в легких – медленный выдох. Спать хочется до головокружения и тошноты. Он медленно садится на кровати, отпивает воду из стакана, который всегда оставляет на тумбочке рядом. Вода, кажется, стояла уже не одну неделю. Становится только хуже. Стойкое ощущение, что внутри одна только мерзкая пустота, никуда не пропадает, в голове ни одной мысли не задерживается – скозной ветер. Делать абсолютно ничего не хочется, только лежать дальше и гнить в этой дыре. Ради друзей через силу поднимается – конечности стали ни то железом, ни то ватой – идет в ванну в развалку, перед глазами режущая темнота – отгоняет приближающийся обморок. Склоняет голову над раковиной, сотрясается во вдохе, и поднимает голову, глядя на свое отражение в зеркале. От своего же помятого и несчастного вида хочется блевать, застревает мерзкий ком в горле. Кажется, вот-вот действительно стошнит. Трясет с такой силой, что держать свое тело – уже достижение. Минки смотрит в глаза смертельно уставшего человека – в свои глаза. Ну что за грязь. Минки теряет в ванне около часа в попытке привести себя в человеческий вид. Прибегает даже к тоналке, которую не трогал с того момента, как вылечил проблемную кожу. Хуже дня и не придумаешь. Минки хочет одного – лежать в кровати ближайшую вечность. С каждой секундой, которую Сон отводит в попытке стать вновь человеком, чувство сожаления все нарастает. Нужно было просто сделать вид, что проспал все сообщения. – Я действительно хуёвый друг. – Минки криво улыбается своему отражению и отводит взгляд. Смотреть на такого себя, в худшем своем проявлении, просто нет сил. Уже нет сил даже лечь и лежать днями. Нет сил жить. Уже на входе в комнату, когда взгляд падает на телефон, лежащий на кровати, до воспалённого мозга доходит смысл последнего сообщения Уёна. После знакомства в баре, которое произошло уже месяц назад, Юнхо написал Минки. И если в начале диалоге Сон напряжен, то разговорился уже через пятнадцать минут. Очевидно, Чон умел располагать к себе людей, а чуть позже оказалось, что у них много общего. Не видя Юнхо в живую, Минки наконец понял, почему его друзья так легко сблизились с ним – он действительно приятный и открытый человек. Сон до сих пор не понимает, что происходило с ним в баре, ведь по переписке никаких опасений в отношении Юнхо не возникало. Чон не пытался залезть куда-то внутрь Минки, увидеть что-то лишнее, к любому заскоку, к резким исчезновениям – ко всему он относился с пониманием, а Сон, стоит отдать должное, ни разу в диалоге не обронил ничего слишком личного – это уже вошло в профессиональную привычку. Единственную странность, которую Минки заметил – Юнхо абсолютно всегда в сети. Точнее, видит сообщения в любое время. Напишешь ты ему в восемь утра или три часа ночи – неважно – отвечает он моментально. На вопросы об этом он только отшучивался, говоря, что для Сона он всегда в сети, или то, что жизнь у него достаточно скучная, ничем слишком напряжным, требующим абсолютную концентрацию, он не занимается, да и делать все равно нечего. И сейчас Минки не удивился, когда получил моментальный ответ.

я, 10:29 Хей, Юнхо, тут Уёну припекло в двенадцать погулять компанией, встреча в центральном парке. Хочешь?

юнхо, 10:29 Ооо, почему нет? Подожди. Ты тоже будешь? Брови невольно приподнимаются, Минки некоторое время не знает, что ответить. К чему вообще такой вопрос?

я, 10:33 Ну конечно, я ведь зову тебя А в чем проблема?

юнхо, 10:33 Хаха ничего такого, не напрягайся. Просто в следующий раз поставь все-таки в приоритет свое состояние.

я, 10:34 В смысле?

юнхо, 10:34 Сон важная штука, Минки-я. ;) Внутри все холодеет в ту же секунду, телефон слабо заскользил во влажных ладонях. Забытое за месяц необъяснимое чувство, вызываемое этим человеком, вернулось и схватило Минки с удвоенной силой. Внутри все тянет, будто бы липнет, возвращается тошнота – Минки стало плохо от этого за считанные секунды. Тревога садится на шею, придушивает, перекрывает воздух, смеется. В голове всплывают тысячи вопросов одновременно, и вместе с тем – ни один. Хотя нет. Один есть. Кто ты?

я, 10:37 Откуда ты знаешь, что я не спал?

юнхо, 10:37 Хаха.

я, 10:38 Ты сталкер что ли? Не пугай меня, эй!

юнхо, 10:38 Прости-прости. Перед сном ты всегда выходишь из сети.) Твою мать. Минки прокручивает в голове утро, начиная с трезвона будильника. Вспоминает, как берёт в руки телефон, набирает пароль, и вместо рабочего стола видит сообщения друзей. От сердца мгновенно отлегло, тревога медленно ослабляет свое давление на шее с разочарованным вздохом. Умеет же он напугать до чёртиков. Хотя остаются вопросы, но только к себе – почему в отношении Юнхо первая мысль, приходящая в голову, всегда самая жуткая? В отношении других друзей у Минки такого нет, ему хочется дать себе пощечину и прекратить подозревать Чона всех смертных грехах без причины. Прокручивая все, начиная от знакомства с ним, не было ни одного повода считать его плохим человеком, только обратное. Так что за дурное чувство каждый раз его преследует? Минки склонен верить только тому, что видел сам, а не своим ощущениям. Хотя и ни разу собственное чутье Минки не прогадало.

я, 10:38 Я знал, что ты маньяк! Ты даже пишешь с точками

юнхо, 10:38 Да что вам сделали мои точки??? Хотя ради тебя могу побыть и маньяком, и сталкером. Кем угодно.

я, 10:39 Фу, это уже мрак, Юнхо, прекращай

юнхо, 10:39 Да ладно, я знаю, что ты улыбаешься. вижу.*

я, 10:40 Чон Юнхо!

И ведь действительно. Улыбается. Минки удивляется с самого себя – улыбку последние три дня из него было не выдавить, а этот невыносимый человек справился за пару минут. Сон в полном недоумении еще пол минуты смотрит на экран. Почему Юнхо любым своим действием вызывает в нем столько эмоций? Начиная от одного слова, вызывающего животный страх, заканчивая тупой детской радостью от одного сообщения? Минки поджимает губы в тонкую полоску, хмурит брови, сверля взглядом экран. Это дикость. Юнхо он знает только месяц, но готов рассказать ему больше, чем Сонхва, которого Сон знает с рождения. Несмотря на весь ужас, который он ощущает рядом с ним, все равно хочет сказать лишнее. Это плохо. Это очень-очень-очень плохо. Минки это не нравится. Но не встретится с ним уже не может, несмотря на странное предчувствие, будто он идет 3?21рг43*9фпзухя1бршс49/*8ёлдзоя29-=2жзпср76ср/*+цдяих234?пзрв%№09ср:9279*цдяих *** Все вокруг такое серое, словно кто-то снизил насыщенность цвета почти до минимума. Минки вздыхает – на улице хандра накатывает с новой силой. Хочется вернутся домой еще сильнее, но останавливает только одна мысль: «Побудь хоть раз хорошим человеком». Он привычным движением кутается в шарф, прячет замёрзшие руки в карманы пуховика. Знал, что на улице лютый холод, но все равно шапку не надел и совершает бессмысленные действия в попытке погреться. Глупо выглядит. Сон медленно движется по широкому мосту, выдыхая пар. Морозит до того, что жутко слезятся и сушатся глаза, а он не изменяет своей привычке приходить на встречи слишком рано. Сон поджимает губы, а ненависть к себе накрывает новой волной. Он не может остановить бессмысленный поток мыслей, где почти все – о том, что тяжело. Его тошнит от самого себя в который раз за день, а он даже не начался. Минки останавливается посреди моста, подходит к перилам впритык. Он не знает, куда деться. Рассматривает мост, где налепили по всему периметру кучу листовок «скажем суициду НЕТ», словно это кого-то остановит. Это кажется слишком наивным, хотя на пороге смерти людей и останавливают всякие мелочи, но не листовки, которые расклеили в надежде уменьшить статистику. У Минки это лишь вызывает нервный смешок. Глупости какие. Он подавляет потребность сжать ладонями перила – слишком холодно. Лишь смотрит вниз, на почти черную неподвижную реку. Город уже лет десять как погряз в мусоре, дышит и задыхается им. В целом, это дыра уже и есть мусор, как и все граждане, слоняющиеся туда-сюда. Водоемы – не исключение. Казалось бы, река рекой, только вот она не шибко глубока, а дна совсем не видно. Мутная чернильная вода, переодически пополняющаяся утопленниками. Находят далеко не всех, будто все они растворяются в грязной реке. Мерзость. С самого детства Минки пугает это место, но он никогда не отказывает себе вновь поглядеть на реку, напоминая о своем страхе перед ней, слушает ее скрипучий голос, будто заворожённый. После ритуала саморазрушения говорит себе одно – конченный мазохист. Падай в воду, убейся головой об острое каменистое дно, главное – не сопротивляйся реке, позволь ей выжечь водой ядовитой лёгкие твои, позволь ей отнять у тебя самое дорогое, и закрой глаза – все равно ничего не видно – и уходи все глубже, глубже, глубже, падай к раздутым серо-синим утопленникам в их мерзкие объятья. И сгнивай вместе с ними. Утопленники улыбаются каждому новоприбывшему, устраивают празднование – празднование смерти. Минки видит из под толщи воды лицо, искаженное мягкой улыбкой, а синие руки тянутся наружу. Минки видит сотни лиц за спиной этого утопленника. Минки видит лицо, это– Сумасшествие. В глазах плывет, что-то встало поперек горла, пока тело пробивает холодный пот. Сердце стучит в ушах, руки в карманах подрагивают, но Минки не может отвести взгляда. Зачем смотрит – не знает. В очередной раз напомнить, какой он трус, раз боится даже смотреть на реку? Боится жутких видений? Боится увидеть там знакомое лицо? Сон правда запутался. — Минки. Низкий голос прямо над ухом – Минки закричал в голос, заехав локтем по кому-то сзади. Слышит кашель, пока шестерёнки в голове медленно докручиваются. Медленно вспоминает обладателя голоса и ужасается. — Юнхо? Минки оборачивается, действительно наблюдая перед собой Юнхо. Он обнял свой живот, по которому пришелся действительно мощный удар, и скулит побитым щеночком, вытаращив на Сона свои огромные блестящие глаза. Юнхо одет так же, как и в прошлую-единственную встречу, маску чуть ли не до лба натянул, хотя даже так видно морщинки вокруг глаз, которые говорят о его улыбке. — Вот это у тебя удар поставлен, совсем меня не жалеешь! Юнхо, кажется, выкручивает все свое актерское мастерство на максимум, делая вид, что Минки чуть не убил его своим ударом. Чон кряхтит, словно еле-еле терпит последствия, отчаянно держится за живот, чуть ли не падая на парня. Сон лишь фыркает, хотя и понимает, что ударь это горе кто-то другой, и если бы он сам не видел улыбку ранее, то этой сцене поверил бы – уж очень Юнхо в этом хорош. — Ну все, хватит, королева драмы. — Минки закатывает глаза, отодвигая от себя это актерище и скрещивая руки, пока Чон заходится в беззвучном смехе. — Нечего было так подкрадываться, Чон Юнхо. — О, как официально. — Юнхо не перестает хихикать, пряча руки за спиной и наклоняясь поближе к лицу Минки с усмешкой и хитрым прищуром. — Значит, я заслуженно получил? — Абсолютно. Юнхо не отвечает, только громко смеётся и утвердительно кивает, мол, согласен, заслужил. — Ваш холод пробрал меня до костей, Сон Минки. — издевательски официально отвечает, обнимает себя руками драматично, а сам прищуривается так по-лисьи, что взгляд тяжелеет в секунды. Кажется, Юнхо веселится, но от этого Минки становится словно натянутой струной. Прежнего страха нет, но внутри все переворачивается, когда он так начинает себя вести. — А в этот раз ты меня не боишься. — А вот это уже пугающе. — только и отвечает Минки, а в ответ – смех, вроде низкий и красивый, но внутри отдающий жутким оглушающим скрежетом. Юнхо спрашивает едва слышно: «Так что же изменилось?», а его улыбка превращается в хитрый оскал. Сон бы рад ответить, вот только – не знает. Не хочет признавать, что многолетняя защита начала разрушатся в то же время, когда встретил Юнхо. Ох, как же — Ох, как же это плохо, так ты думаешь? Юнхо смеется еще громче с растерянных глаз напротив и тянет Минки за рукав. «Мы так опоздаем». *** Хонджун как всегда веселый до неприличия: бежит вперед сломя голову, успевает купить что-то слишком сладкое в небольших киосках парка, прыгнуть в лужу, пачкая даже не себя, а рядом идущего Сонхва и несколько раз шуточно обвинить его в нудности за кислое лицо. Пак только вздыхает, давно привыкнув к такому поведению. Хоть они и взрослые люди, он никогда не станет попрекать Хонджуна за небольшую инфантильность. Кому, как не ему знать, что жизнь – штука крайне тяжелая, пусть хоть некоторым из них будет весело, он не станет ничего говорить. Молча завяжет шарф, который так Хонджун не любит, потому что – лютый мороз; попросит не бежать, потому что – скользко, Хонджун, ты наебнешься; скажет веселится, но без вреда себе, потому что – Сонхва в свои двадцать пять будто несколько жизней прожил, но на деле детства был попросту лишен. — Сонхва, мы опять опоздали! — Хонджун тычет пальцем вперед, где стоят их друзья и стреляют недовольными взглядами – замерзли страшно, не лето на улице. — Да ты что. — как всегда саркастично чеканит Сонхва, уставившись на Кима апатичным взглядом. — Ты тормозил у каждой лавки. И тебе ни капли не жаль. — Опять ты меня раскусил. Ким весело смеется, хватает даже в такой холод теплой рукой Сонхва, тянет за собой быстрее, заставляет бежать человека, уже год как забывшего даже о существовании такой деятельности. Хонджун отбивается от всех нападков Сана за опоздание, страшно их не любившего, пытается заставить своего молчаливого сопутчика помочь ему, и, успешно провалившись, получает длинный словесный выговор под хихиканье остальных. Сонхва никогда не ругают, знают, что не провожая Кима, тот точно пришел бы вовремя. Сонхва – это всегда монохромная одежда, больше ближе к черному, цветных вещей у него в шкафу не найти, даже в самых дальних углах. Сонхва – это вежливость, учтивость, пунктуальность. Сонхва – это молчание и апатичный вид. Сонхва – серьезность, перфекционизм и официоз. По словам Минки, он всегда был таким, даже с самого раннего детства. Хонджун – это носки разного цвета, яркие – вырви глаз – волосы и брекеты. Хонджун – ребячество, безбашенность, веселье. Хонджун – это всегда улыбка и интересные истории. Хонджун – это не-Сонхва. И Сонхва его действительно любит за это, хотя ему и не свойственно такое. Его должно это раздражать – так ему говорили. Но смотря на Хонджуна, выбивающегося из мерзкой-серой окружающей среды, Пак находил его невероятно ярким человеком, он захотел изменить своим жизненным принципам. Сонхва не вспоминает прошлое, у каждого из них восьми за плечами своя история, и не все знают друг о друге всё. Хонджун никогда не рассказывал о себе, Сонхва и не просит. Он хочет идти за ним, даже выглядящим слишком инфантильным и ненадежным, но это была первая трещина в его правильном образе. Сонхва не хочет возвращаться. Все единогласно решают зайти в ближайшее кафе и провести остаток дня там, заранее жалея несчастных работников – в количестве восьми, хотя Сонхва молчалив и его можно не считать, они так или иначе поднимут там шум. И в общем-то, не прогадали. С наличием в их компании еще и далеко не тихого Юнхо, громкость была впечатляющая. Достаточно впечатляющая, чтобы их несколько раз просили быть тише и угрожали выгнать. Сонхва честно старался их слушать, но разговоры о любимом фильме так стремительно дошли до школьных историй и того похуже, что это становилось невозможным. Он всегда был слишком далек от групповых разговоров, но из-за пасмурной погоды в добавок по голове словно кастрюлей били. Проще говоря, стало невыносимо, и ему была необходима пауза, так что он тихо отлучился в уборную. Социализация всегда его отягощала, хватало даже одного собеседника, чтобы довести его до истощения. Одного Хонджуна или Минки например. Но семеро – уже чересчур. Он даже хотел пару раз оставить свое слово, но терялся в самый последний момент, будто подросток. Сонхва в такие моменты и не решался бы говорить, если бы не Хонджун с его: «Подождите, Сонхва хочет что-то сказать». От этого он чувствует тепло, и Паку становится жаль, что он не может вымолвить слова благодарности. «Спасибо» и «прости» – то, что он, кажется, не сможет сказать никогда. Сонхва склоняется над раковиной, сполоснув лицо, желая сделать себе более свежий вид, хотя за его апатичностью это навряд-ли заметят. Он вздыхает, прикрывая глаза, выключая поток воды. — Он тебе нравится. Голос за спиной оказывается оглушающим в тишине. Сонхва вздрагивает, и хотя на всегда сдержанном лице не проскользнула эмоция испуга, он действительно удивлен. Медленно развернувшись и увидев, что это был Юнхо, бровь непроизвольно немного приподнимается. Чон улыбается милой улыбкой, но Сонхва впервые начал ощущать из-за человека пред ним тревогу. — Ты чего? Сонхва хочет ударить себя. Он не смог придумать, как спросить помягче, и выдал то, что выдал. Зачастую его принимали за опасного и угрожающего человека, но он просто не знал, что сказать. Хотя в данной ситуации, кажется, роль подобного человека уж точно не у Сонхва. — Все думают, что ты воспринимаешь его как друга. Минки думает, что он для тебя спаситель. — Юнхо тихо смеется в кулак. — Но Хонджун тебе так нравится, что мне даже интересно, почему ты ничего не предпринимаешь? Он прищуривается хитро, а Сонхва впервые чувствует себя загнанным в угол. Пак всегда находил рациональные выходы из ситуации, но сейчас чувствует бурлящую глубоко внутри озлобленность. Ему нечем это опровергнуть. Будь он более эмоциональным, то все бы догадались о его маленьком секрете, но человек перед ним узнал всё слишком быстро, а теперь улыбается по-доброму и вместе с тем будто в душу смотрит. — Я о том, что… — продолжает Юнхо, прекрасно понимая, что задевает самые значимые и спрятанные струны души Сонхва, и будто бы наслаждается этим. — вдруг его украдут прямо у тебя под носом? — добрая улыбка с поразительной скоростью исказилась в хитрый оскал. Юнхо действительно поднимал бурю.