Допустим, ты мне нравишься

      Сжимаю и разжимаю пальцы. Не могу понять: холодно в машине из-за включенного на максимум кондиционера или у меня от пустоты в душе. Смотрю в окно, но ничего абсолютно не вижу за ним. Достала телефон, и последнее сообщение в темноте такси отсветило ярко-белым фоном с черными вкраплениями букв на нем:       «Прости, что не смогла за тобой приехать. Надеюсь, ты не у меня дома, поскольку я решила, что тебе все-таки нужен отпуск также, как и всей остальной части моей команды. Не волнуйся. Твоя помощь мне не понадобится на этот срок. Поэтому забудь о моей персоне и отдыхай. Хороших двухнедельных выходных!».       А после тысячи моих смс, на которые ответа так и не последовало во все двенадцать дней моего рядом с ней отсутствия:       «Что-то случилось? Все в порядке?»       «Ты уверена, что помощь будет не нужна?»       «Я что-то сделала не так?»       «Но я не устала, чтобы отдыхать, Билли! Со мной все хорошо!»       «Ты как? Точно все в порядке? Ты не ответила в прошлый раз».       «Прости, что достаю, но я волнуюсь. Ты как?»       «Что, черт возьми, происходит? Почему трубку не берешь?»       «Билли, ответь, пожалуйста!»       «Удачи тебе на интервью. Я попросила Тони, чтобы лучше за тобой приглядывал на выходе из здания».       «Как Мэгги и Патрик? У Финна все в порядке? Я звонила ему поинтересоваться, что с тобой, но он грубо и невнятно ответил. У вас все нормально?»       «Билли, ответь, пожалуйста. Четыре дня молчания. Что с тобой?»       Каждое из сообщений, летящее из солнечной Флориды, сталкивалось с ледяной стеной молчания, что находилась в это время в своей прохладной комнате в Лос-Анджелесе и переживала... какие-то неизвестные мне чувства и эмоции, не собираясь ими делиться со мной.       Последнее сообщение датировано 21 мая, которое, как и сотни ранее отправленных, также осталось непрочитанным, хотя его содержание сейчас на здоровый глаз кажется безумно интимным и...       «Билли, я скучаю. Странно, что я тебе это пишу, просто... это правда. Я уехала во Флориду вместе с Чарли и Сьюзен. Здесь ярко светит солнце, но... мой глаз не замечает его, а сердце покрывается пленкой холодного липкого пота каждый раз, когда не вижу хотя бы одного ответа от тебя. Это бесит и... я пьяна, поэтому мне можно писать сейчас все, что угодно.       Я скучаю. И я плачу. Я волнуюсь. И я не могу собрать себя по кусочкам. Каждый мой день здесь наполнен тоской по дому, которым стала ты, и бесчисленным количеством попыток понять, что делаю не так и что чувствую ко всему, что происходит вокруг меня; почему хороших людей рядом с собой я постоянно теряю?       Пить с утра шампанское то ли искусство, то ли алкоголизм, то ли сумасшествие. До последнего думала, что искусство, но когда игристое смешалось с сочной Изабеллой, поняла, что сумасшествие. Открыла еще одну бутылку — думала, что ради Сьюзен, которая решила праздновать свое 28-летие с самого утра (она пыталась отобрать телефон, но попытка провалилась), а на самом деле ради себя. Всегда знала, что эгоистка. И, кажется, искупавшаяся в бассейне с моей подачи Сьюзен теперь тоже это понимает.       Я не помню, когда в последний раз просыпалась без привкуса шампанского во рту. Думала, что во Флориде развлекусь, успокоюсь, ближе познакомлюсь с Чарли и Сьюзи. Один из трех: только девчонок узнала ближе. Знаешь, они не такие глупые, как я думала изначально (правда у каждой своя пизданутая приблуда в голове, но, однако, теперь это меня не бесит, не злит и не удивляет). Интересные, смешные (под поволокой алкоголя что только не приобретает забавные черты), однако, больше замечая их тени рядом с собой, чаще вспоминаю, чьей на себе не ощущаю уже десятые сутки; твоей. Я не знаю, что с тобой происходит, не знаю, как ты, как твои дела и самочувствие, и это терзает сердце.       Мне страшно. От твоего молчания. Что я сделала не так? Вернее, нет; я всегда совершаю поступки, которые приносят боль и неотвратимые последствия, даже если этого совершенно не хочу, но... ты последняя, кого я пытаюсь ранить словом или действием. Так... что не так?       Я запуталась. Опять в четырех стенах. Выход был перед носом, но, прислушиваясь к чужому мнению и пытаясь идти за разумом, я упустила самое важное — свое сердце. А оно кричало: «Я люблю Билли Айлиш! Я люблю эту девочку с лазурными глазами и медовыми губами! Я ее люблю!» Ничего не помогает избавиться от этих чувств, поэтому (сейчас не страшно) пора признаться и поставить, наконец, точку (по крайней мере, для себя): я люблю тебя.       Мне хочется увидеться одновременно со всеми и ни с кем. Уже проснулась Чарли от чертыханий Сьюзен (кажется, я испортила ее день), и возле бассейна, в котором отражаются яркие, как твои редкие слезы на концертах, лучи солнца, становится шумно: два дивных голоса, словно пластинка в старом граммофоне, заели и мешают слушать на репите уже такие далёкие твои мягкие бархатные звуки, что слетают с губ, как пузырьки шампанского из бутылки.       А ведь сегодня, как обычно, хотела распивать игристое только наедине с собой. И, к сожалению, это не жадность, а простое желание быть одной. Хотя бы минуту. Но, кажется, тогда в это самое мгновение я и застрелюсь. Единственное, что останавливает — ты; но и единственное, что заставляет пить — твое молчание.       Я хочу заткнуть тысячи криков в голове, что дерут глотку: «С Билли что-то случилось! Ты нужна ей!», но твое последнее смс до сих пор приковывает тело к шезлонгу, а губы опять оставляют несмываемый след на бокале (на нем уже клеймо моей помады), на который косо и презрительно весь отпуск смотрит Сьюзен, а Чарли пытается безуспешно подлить яблочного сока вместо алкоголя.       Столько мыслей, и хочется вылить их в смс прямо сейчас, но... пошло все! Ибо я сказала главное (сердце заходится в немом крике и колотится так, что в груди болит от его стуков), и мне не стыдно.       Не знаю, когда успела пустить душу с цепи и позволить ему любить, но... я люблю тебя, и это моя точка невозврата.       Почему не существует звука открывающегося шампанского, пузырьков, что, сталкиваясь со стенкой бокала, лопаются и щекотки в носу от оставшихся в фужере? Почему?       Отчего-то мне хочется верить, Билли, что именно ты сможешь передать мои чувства одним звуком, сможешь запереть мою любовь в свои дивные строчки, что переливаются, как капельки шипучки на дне бутылки, и никому, кроме меня, мелодию эту не покажешь, не споешь и не раскроешь смысла. Потому что эта песня должна быть только нашей. Потому что только тебя теперь я люблю».       Билли не ответила. И даже не прочла. Это последнее, что я отправила ей, чтобы сбежать из реальности на оставшихся два дня и мечтать более никогда не просыпаться. Потому что... жалею о признании?       — Да, будьте добры, остановите здесь. Не заезжайте во двор, иначе не выедете после.       Сьюзен легко коснулась ладони, и я очнулась. Белокурые локоны Чарли, стоило ей покинуть салон такси, сразу же намокли под ливнем Лос-Анджелеса, но, тем не менее, девушка, обогнув машину, подбежала к нам и распахнула дверь, чтобы попрощаться.       — Спасибо, Сьюз, за превосходный отпуск! Это было незабываемо. Венер... пришлешь последние фотографии с пляжа?       Я мутным взглядом посмотрела в заботливые и уже без той загадки, что была для меня ранее, пресно-голубые глаза и коротко улыбнулась.       — Да, конечно. Сегодня или завтра обработаю, чтобы залить в Инстаграм...       — Он итак у тебя уже взрывается комментариями и отметками с последней публикации. Куда больше?       — Просто у меня верные поклонники.       — Ага-ага. Конечно. Просто кто-то выкладывает только обнаженку, — хмыкнула Сьюзен и получила от меня едкий, но не без смеха взгляд.       Чарли засмеялась, потянулась ко мне и легко поцеловала в щеку.       — Больше не пей. Хватит с тебя. А фотографии буду ждать.       Дверь с треском захлопнулась, и Чарли, дорогой сумочкой от Шанель прикрывая голову от дождя, побежала в темный двор стеклянного дома, издали напоминающий скорее купол аквапарка, чем жилой комплекс.       — Не ответила?       Мы тронулись с места, влившись в плотный поток машин, чтобы через мгновение в нем же и остановиться.       — Блять, так и думала, что точно встрянем здесь в пробку. Сука! Ненавижу район Чарли: то авария, то землетрясение, то старушка, переходящая дорогу в неположенном месте. Пиздец!       Я засмеялась. Да, а Сьюзи не такой ангелок, как я изначально себе выписала в голове. И манеры похлеще манер Ани будут: мат через каждые два, а не три слова; стеб, переходящий грань нормы; насмешливое выражение лица вместо привычного и приевшегося милого и мягкого.       — Я в тебе сильно ошибалась. Очень.       На третьи сутки, сидя рядом с камином в небольшом, но довольно уютном и теплом по атмосфере доме, выплюнула из себя пьяным языком в Сьюзи, на что та лишь презрительно хмыкнула и смерила опять меня оценивающим взглядом.       — Да, я тоже думала, что ты со здоровой печенью.       — Ты кроме тела больше во мне ничего не замечаешь, верно?       — Я просто рассматриваю будущий заработок на случай, если дорогая и твоя любимая Билли Айлиш меня уволит.       — За что ей тебя увольнять?       — Она меня не терпит. А ее милость ко мне, как снисхождение божье. Вот только она ни в жизнь не узнает, как же мне противны ее замашки девочки-добрячки.       — Из всего сказанного могу лишь заключить, что это скорее ты ее не терпишь, нежели Билли тебя.       — Капхп, не удивлена. Ну... во-первых, это взаимно. Я не могу вырабатывать к человеку эмоции, обратные тому поведению, каким себя он со мной ведет.       — Но вырабатываешь.       — Ты, видимо, вообще не знаешь, что значит вранье. И людей читаешь хуево, раз ещё не поняла, кто настоящая я, кто настоящая Чарли и кто настоящая О'Коннелл. А во-вторых, неудивительно, что пришла к подобному заключению, ибо влюблена в Билли. А это норма — защищать человека, к которому питаешь только самые положительные чувства.       Я засмеялась как припадочная. Махнула случайно рукой, и изысканное Каберне Совиньон веером разлилось на пол.       — Сука! Печень не бережешь, тогда ковер пожалей. Не для того я его из Турции везла, чтобы одна ебнутая алкоголичка его испортила! Встань! Встань, блять, кому говорю!       И резким толчком в спину, Сьюзен подняла меня на ноги, чтобы через секунду я, подняв с пола недопитую бутылку вина, не менее вальяжно и не менее опасно для дорогого из натуральной кожи дивана развалилась на шикарном предмете мебели, закинув ногу на ногу и уставившись в окно.       Тепло в душу не приносит ничего: ни алкоголь, ни пламя, исходящее из камина в двух метрах от меня, ни жаркое солнце, час назад предоставившее на небосводе место луне. Зато сердце покрывается коркой льда, стоит ещё раз посмотреть в наш с Билли чат и не увидеть ответа.       За окном, зарывая глубоко пальцы в мокрый песок, будто выискивая что-то в его недрах, ходила по краю океана и земли Чарли, задумчиво смотря себе под ноги. Прохладный ветер залетал под кардиган, играясь с его шерстяными полами, а после перекидывался на милые кудряшки девушки, над которыми Сьюзен с утра ставила очередной эксперимент.       — Чарли красивая. Хочу ее сфотографировать.       Хотела подорваться на ноги, но тяжёлая ладонь Сьюзен на плече, что уже успела выхватить из моих рук бутылку, заставила упасть в подушки дивана обратно; сама же она уставилась одной назойливой точкой в личного ассистента Финнеаса.       — Да, красивая. Когда-нибудь пофотографируешь. Потом. Но точно не сейчас.       — С чего ты взяла, что я люблю Билли?       — Ваши взгляды все сказали. И на квартире каждый твой жест так и кричал: «Ты не Айлиш! Ты не Айлиш!»       — Пфф, нет. Не было такого.       — Я людей, в отличие от некоторых особенных, умею читать. К сожалению, жизнь заставила. Ну... ты помнишь. Зачем повторять.       Пьяное ухо уловило горечь в интонации Сьюзен, но через секунду ее пальцы стали неестественно ледяными, как и голос хозяйки, и крепко сжали плечевой сустав.       — Ты, конечно, попала. Спать с несовершеннолетней...       — С чего ты взяла?       — Ты сказала перед тем, как...       Даже затуманенная второй бутылкой голова все же смогла напомнить мне о случившейся ошибке в квартире по приезду из Австралии, поэтому, совсем по-детски и с каким-то остервенением, я скинула руку Сьюзен и подальше отодвинулась от нее. В сердце скрипели тысячи ненастроенных скрипок, и с каждой прошедшей секундой смычки увеличивали темп по струнам, нанося своим пиком громкости неимоверную боль всему моего сознанию и душе.       «Шалость не удалась, эксперимент провалился, образец номер бесконечность не прошел проверку», — каждая из этих фраз имеет под собой лишь одну ноту общего содержимого, которая стала точкой моей нынешней боли и пьяного состояния — я люблю Айлиш; и ничего теперь не помогает избавиться от этого чувства. Даже Сьюзен, себя в открытую отдающая, не переключила мысли с Билли на... а, собственно, на кого или на что должна была переключить?       Я махнула головой, и первый вертолетик, прошумев писком в ушах, пролетел над расплавленным мозгом.       — Ничего я тебе такого не говорила.       — Мы выяснили, что в Сиднее не спали...       — И что?       — А синяки были у обеих.       — И что? Я могла спать абсолютно с кем угодно в тот вечер...       — А рано утром преспокойно завтракать вместе с Билли. Не делай круглые глаза — я поднималась на этаж в одном лифте с официантом, которого после вы любезно не пустили в номер.       — И?       — Билли без надобности раньше часа не встаёт...       — Ты плохо ее знаешь.       — А, ну да! За месяц совместной работы ты успела ее гораздо лучше узнать, чем я, работающая с ней уже почти третий год.       — Я знаю, что говорю. И спать я могла с кем угодно, — через мгновение добавила, грозно фыркнув в томный свет комнаты.       — Могла. Но спала с Билли.       Взрываюсь. Злобно ладошкой сжимаю подлокотник дивана и во все собравшиеся в кучу глаза уставилась в спокойный профиль Сьюзен.       — Нет!       — Я спала в ту ночь с милым барменом из ресторана на первом этаже сиднеевской гостиницы.       Заламываю брови. Не понимаю, куда и к чему ведёт нить мысли Сьюзи.       — Что?       — Так бы ты сказала, если бы не провела ту ночь с Билли. «Могла, могла», — одна лишь вероятность, возможность действия, но!, однако, не само действие. Да, я согласна — ты могла трахаться тогда с кем угодно — и, тем не менее, отдалась в ту ночь нашему горячему работодателю, а не бармену из ресторана. К примеру. Заметь, это я поняла только из твоих слов. Упуская из виду взволнованные и ревностные взгляды Айлиш, твои счастливые щенячьи глаза, стоит ей хоть пальцем двинуть в твою сторону, ваши совместные...       — Хватит! Все это бред и...       — Правда. Зачем обманывать, Реслер? Ты знаешь, что я права...       — Поэтому пришла ко мне и стала расспрашивать про возможный наш совместный секс в Сиднее? Зачем? Зачем, если...       — Чем черт не шутит! Тем более, я не думала, что за вашими беглыми любовными взглядами скрывается нечто большее. Я предполагала о существовании твоей головы на плечах, а не только желания между ног.       — Отъебись, Макмиллан! Ничего ты не знаешь!       — Ну, о вашей тайной любви знаю столько, сколько нужно моей душонке. Большего и не прошу.       — Любви? Капхкх, ты забавная, милая-милая Сьюзен!       — Разве не так? Или ты настолько слепа, что не видишь, как Билли всеми силами пытается урвать минутку, чтобы всем телом хотя бы на мгновение к тебе прижаться, на секунду на тебя посмотреть своими широченными глазами, в которых так и проносятся беглые строки, не останавливаясь: «Венера, Венера, я люблю тебя!»?       Не сдерживаюсь. Беспечный тон и ленивый взгляд карих глаз кислотой заливают итак харкающее кровью сердце темным сгустком; глаза предательски щиплет, а дыхание учащается.       — Хватит. Прошу. Не надо, пожалуйста.       Наконец, Сьюзен переводит взгляд с окна, за которым Чарли уже носится с соседской собакой на перегонки, на меня и недовольно хмыкает.       — И чего сырость развела? Подумаешь, любовь. Все поэмы и романы посвящены ей, а на самом деле... хйня это все! На! Пей и не реви. Ненавижу слезы.       — И как давно?       — Практически сразу. Тут не нужно много мозгов, на самом деле, чтобы догадаться что к чему. Просто смотришь и видишь. Влюбленные лица ярко горят в толпе. Пойду затащу в дом эту дуру. Не хватало её ещё лечить.       — Осуждаешь?       Сьюзен уже натянула толстовку поверх тонкой майки и завязывала вьющиеся волосы в пучок.       — Нет. Кто я такая, чтобы судить? Во-первых. То, что это глупо — да. И не с точки зрения закона, несовершеннолетия Билли и прямого нарушения трудового договора, а... просто любовь — это глупо! Вот только почему этого никто в упор не замечает? Она уничтожает в нас самое светлое, открывает черные стороны, в которых тонем с головой с малым шансом выбраться, испепеляет своим жаром. Это... хуйня короче, я уже говорила. Но любить или не любить — право каждого, которое забирать и уничтожать я не собираюсь. А во-вторых, твои действия позавчера ясно дали мне понять что к чему: ты умудрилась влюбиться в Айлиш на раз-два и теперь неминуемо тонешь в вине от ее молчания. Самой не обидно за свою гордость? Или ее уже нет?       — Сказала, что не осуждаешь...       — А я и не осуждаю. Я просто спрашиваю.       — Тебе не понять.       Сьюзен тяжело вздыхает. Только берется за ручку двери, чтобы выйти в ночь Флориды, как вдруг, резко провернувшись на пятках, в два шага упирается своим тяжёлым потухшим взглядом в мои мокрые и грязные от туши глаза, чтобы после крепко, но безумно холодно обнять.       — Странная ты, Реслер. Пиздец странная! И хотя завтра я убью тебя за свою белую изгаженную футболку, но сейчас разрешаю на ней плакать. Иногда только слезы и помогают.       Сьюзен подтянутая, а оттого будто сухая и твердая, как доска для серфинга. Кожа на руках шершавая и смуглая, не отдает в свете луны таким приятным фарфоровым налетом, как кожа Билли, отчего на душе гадко, и насквозь воняющие вином слезы текут быстрее по щекам.       — Я люблю ее. Понимаешь? Я не знаю, как это получилось...       — Я хуевый советчик в делах любовных. Обратись лучше к подруге. Думаю, что она толкует верные вещи.       Поднимаю испуганно глаза, под которыми подушечками больших пальцев Сьюзен старательно вытирает размазанную косметику, и тихо хриплю:       — Откуда?..       — Лучшие подруги на то и лучшие, что дают совет, подходящий близко по содержанию их самому дорогому человеку. Хотя знаешь, Реслер, иногда стоит полагаться только на свое сердце. Ведь даже самые близкие люди могут подвести.       За окном Чарли, набрав больших и цельных ракушек в карманы кардигана, шла к дому вместе с песком и водорослями на ногах, громко в шуме волн напевая известный мотив популярной на данный момент песни.       — Что-то мне подсказывает, что тебя не особо волнует реакция лейбла на сложившуюся ситуацию, — и Сьюзи подняла мое лицо за подбородок на себя, вглядываясь в слипшиеся ресницы, — и все же трындеть направо и налево об этом не буду. Ведь это твои проблемы. Эти чувства, — и ее длинный палец в районе сердца, — твои, а значит сама с ними и разбирайся.       —Больше не будешь лезть?       — Нет. Не хочу пачкаться в чужом говне.       Былая мгновение назад нежность Сьюзен вновь сменилась сухотью и пренебрежением, которым она одаривает меня каждый раз, как видит избитое алкоголем некогда приятное лицо ранним утром в гостиной, жалея (наверняка жалея), что пригласила, а не выгнала взашей, когда была возможность.       И Сьюзен не лезла, хотя, вопреки ее словам, «что мне плевать на твои чувства к ней», пыталась тяжёлым раздражительным взглядом заставить прекратить мои пальцы набирать сообщение в телефоне с одним и тем же неизменным содержанием: «Билли, что с тобой? Я волнуюсь!»       — Меня бесит, что ты постоянно пьешь! Ни один день не прошел без бутылки.       — А у тебя без мозгоебства. Не хочешь фотографироваться — не зуди над ухом тогда!       — Когда успела стыбрить ключ от винного погреба?       — Не знала, что я воришка?       — Знала, что алкоголичка. Безбожно утопающая в глубоких водах любви...       — Хватит! Макмиллан, отъебись!       Да, Сьюзен не лезла... советами. А вот подъебами и напоминаниями о Билли по десяток штук в день — всегда пожалуйста! Да, она волновалась... правда я до сих пор не поняла за кого или что: за коллекцию дорогих вин, что с каждым днём в своем численном количестве уменьшались, или за мое ментальное состояние, которое тоже с каждым часом становилось чернее и чернее; но, в любом случае, Сьюзен всегда громко чертыхалась и с боем пыталась отобрать у меня бутылку, все попытки которой, конечно же, оканчивались полным провалом.       Не помню, когда ещё до этого "отпуска" вела себя так нагло, зло, остервенело осушала один вид виноградной выжимки за другим, перечила хозяйке дома и беспринципно горьким плачем в три ночи нарушала покой девушек за стенкой, и, тем не менее, отчего-то я беспрекословно разрешила подобным образом себя так вести и каждый миг позволяла ломать улыбки уже за шесть, явно прихуевших от такой жизни, дней Чарли и Сьюзи.       Чем вызвана сия смелость? Хм... может быть осознанием, после не особо приятных открытий и разговора в моей квартире, что Сьюзен плевать? Да, наверное, вот он ответ.       Макмиллан абсолютно похуй на окружающих ее людей и стойко устоявшиеся принципы жизни. Вся ее доброта, непроницаемая и нечитабельная улыбка знакомым и незнакомым прохожим (я же теперь постоянно вижу только обратную сторону вверх задранных уголков губ), милые ужимки, забота и ласка — все это лишь бесподобная игра одного актера, которую мой тупой слепой мозг стал распознавать только сейчас.       — Не хочешь проблем — подстройся под человека, у которого эти проблемы, — единственный принцип, на котором Сьюзен построила свою многоликую империю и живёт без синяков на теле и душе.       — В этой жизни нет ничего слаще двух вещей — возможности наслаждаться искушениями, которые преподносит эта реальность, и полной информацией о темных сторонах каждого окружающего тебя человека.       Сьюзен беспощадно разрушила три главных сваи, что титанами держали на себе ее хрупкое чистое создание, некогда именовавшееся душой — семья, дружба и любовь. Каждое из них девушка заменила другими по силе аналогичными понятиями, которые загнали ее сознание в темный угол и теперь держат его как в клетке — подобострастие, самолюбование и неудержимая похоть.       — Твои чувства — твои проблемы, — в который раз за ночь повторила Сьюзен, толкая меня в кровать и раздражительно накрывая с головой одеялом.       «Да, это мои проблемы», — шептала про себя, предательски представляя вместо потухших теперь ко мне интересом глаз Макмиллан ласковый и нежный взгляд небесно-голубых лагун.       Да, Сьюзен было плевать. В отличие от нас с Билли, девушка прекрасно видела грань, где заканчивается любопытство и начинается похуизм, облегчая тем самым себе душу от лишних терзаний и дум.       Да, Сьюзен было плевать. Каждую свободную минуту, не занятая очередными подборками образов для Айлиш (даже сие занятие она назло мне совершала рядом со мной) или осуждающими взглядами на детское и милое своей беспечностью поведение Чарли, хозяйка уютного дома у океана старательно напоминала мне о Билли, травя все больше и глубже мне душу.       — Я, скажу по-честному, больше понимаю, чем осуждаю тебя — Айлиш та ещё штучка! — И наигранно пошлый (теперь-то я точно знала ее «театральные» приемы) взгляд упал в мои полупьяные глаза.       — Зато теперь тебе плевать на нее.       — Да, ведь интерес свой удовлетворила.       И, словив мой молниеносный обеспокоенный напряжённый взгляд, Сьюзен едко ухмыльнулась, хотя блеск жизни в ее глазах уже успел потухнуть; внутри ее бархатных радужек стало вновь холодно, одиноко и пусто.       Да, Сьюзен было плевать. Узнав, что в Сиднее в неизвестном ей номере трахалась с другим (или другой), девушка не выразила абсолютно ни одной ноты разочарования или удивления.       — Ну, мне не впервой так ошибаться. Зато появился повод, чтобы прийти, — тогда в квартире я ухмыльнулась, из виду упустив коварный лисий взгляд напротив; теперь же все встало на свои места.       Взгляд ее потухший, а вино не туманит сознание и умение читать в людях то, что скрыто под семью печатями — единственное, что привлекает, а не отталкивает меня от Сьюзен. Единственное, почему я до сих пор продолжаю с любопытством наблюдать за Макмиллан, ее самоедством и превосходной игрой во «у меня все заебись!»       Да, Сьюзен было плевать. Наверное поэтому нервно сбрасывает пепел по ветру и наготове держит полотенце. Спустя полгода застоя в мыслях новый глоток приятно-больных чувств к милой певице, что надломлено вчера смеялась интервьюеру и нехотя отвечала на его вопросы, и свежая открытая бутылка Совиньон наконец привели к интересной идее, на которую по доброте душевной и наивности решилась пойти Чарли: нежно-белое холщовое платье по щиколотки, по ветру пущенные белокурые локоны, темный песок, ледяной океан и набегающие дождевые тучи, из которых на недовольное лицо Сьюзен уже тяжело упало пару капель.       — Сейчас начнется ливень. Давайте двигаться уже к дому. Венер, Чарли уже вся синяя от холода!       — Все нормально, Сьюз! — Крикнула стоящая по середину бедра в воде Чарли и цвета трупа трясущимися губами выдавила улыбку.       — Пару кадров! Интересная зарисовка получается...       — Зарисовка чего? Пневмонии Браун? — Зло бросила Сьюзен, заменив теперь сигареты на стики и iqos.       — Впервые беспокоишься о ком-то, кроме себя? — В объективе идеальное чистое личико Чарли и ледяные красные руки в холодной воде, а в голове нервная тишина за спиной и тяжёлые выдохи Сьюзен.       — Тебя ебет?       — Твои чувства — твои проблемы, — на что получаю вновь нечитабельный смех над ухом и табачный дым в затылок.       Да, Сьюзен было плевать. На настрадавшуюся за пару часов съёмки в океане Чарли Макмиллан точно глубоко плевать. Так показывает она, а не уверена в этом вновь я.       — Ты идиотка, Реслер! Тебе бы к окулисту, ибо самых простых на поверхности истин не замечаешь.       — Я думала, сейчас твоя очередь отвечать, а не советы раздавать.       Блики огня красиво танцуют от ресницы к реснице крепко уснувшей на коленях Сьюзен Чарли, прядки которой бережно ей за ухо заправляла хозяйка дома; вино в другой ее руке завораживающе переливалось всеми оттенками венозной крови, отчего я медленно, но верно засыпала.       — Повтори вопрос.       — Как давно поняла о моих чувствах к Билли?       — Честно?       — А смысл игры тогда какой?       Сьюзен крупным глотком осушила бокал и осторожно поставила его на подлокотник дивана.       — Меня во мне устраивает все; кроме иногда временной слепоты, что является следствием сильного влечения к кому-либо. Да, я была так заинтересована тобой, что глупо заставила себя верить в наш трах в Сиднее и считать, что синяки поставили мои губы (к слову, таких красивых делать я не умею. Браво, Айлиш!). Так заинтересована, что ослепла и не смогла увидеть очевидного — твой интерес к Билли и её ответные порывы на твои чувства.       Сердце больно кольнуло. «Ответный» — сработало как героин на наркомана — приятная ломка и нега после всасывания препарата в кровь. Я прильнула к горлышку бутылки губами, ибо уже знала наизусть привычку Сьюзен — больше двух в будние дни не пить.       — При Айлиш тоже в таком количестве спиртное потребляешь?       — Ты не ответила. Этот вопрос будет после.       — Хорошо. Привел меня в чувство Роб и его замечание по поводу тебя и Пайрет. Он, в отличие от меня, так нагло желанием в тебя не цеплялся, оттого мог продолжать в обычном режиме анализировать происходящую вокруг ситуацию.       — Это так заметно?       — Дорогуша, встань в очередь, — и насмешливо посмотрела в мои напыщенно-обиженные глаза. — Так вот, Роб мне, наконец, и смыл пленку с мозга, указав на в открытую творящуюся химию между вами двумя. Мне же не понадобилось много времени, чтобы восстановить пропущенные из-за временной слепоты события. Все? Удовлетворила интерес?       Я кивнула головой, заторможено размышляя над предоставленной Сьюзи информацией, поэтому не сразу услышала вопрос девушки.       — Что?       — Ничего. Ты уснула что ли?       — Нет, я... неважно. Какой вопрос?       — При Билли ты также пьешь, как сейчас?       — Нет. Пила только в Сиднее, когда вы в номер позвали «что-то отпраздновать».       — Любопытно. Но вполне логично, — буднично, будто изначально знала мой ответ, произнесла Сьюзен.       — И что же тебе «логично»?       — Это следующий вопрос? Решила сменить тот на...       —Да.       — А, окей. Логично, потому что рядом с ней тебе легко, свободно, оттого и спирт в рот не тянешь. Конечно, тут ещё играет фактор «работодатель-работник», но в большей степени, учитывая все те знания, что у меня теперь есть, бессмыслие питья, когда душа и без него живёт. И ещё раз убеждаюсь и убеждаю тебя, в какое говно ты влипла. А поведение в квартире только сильнее подтверждает мои слова. Каково это?       — Что?       — Любить Билли? Что ты чувствуешь?       Махнула рукой, показывая нежелание отвечать на этот вопрос. Слишком... личное, совсем не для непонимающей смысла любви Сьюзен. Но Макмиллан, явно за миг успев взвесить все «за» и «против» следующего своего действия, строго и как никогда серьезно посмотрела мне в переносицу.       — Бартер.       — Капкх, у меня был уже один бартер. Вообще не в то русло пошел.       — Не имею понятия, о чем ты, но я предлагаю вполне выгодную сделку: твой самый личный вопрос на мой. Согласна?       Отчего-то решаю, что в этот раз Сьюзен не обманет и не станет играть словами и чувствами. В голове крутился один любопытный вопрос, который сформировался в цельную догадку только на восьмые сутки, поэтому, уставившись впервые за вечер в глаза Макмиллан, ответила:       — Желание касаться. И чтобы она касалась в ответ.       Последний глоток. Бутылка, переливаясь глубоким зелёным от скачущих в камине искр, пустая стоит на столе, всем естеством говоря об окончании моего ответа Сьюзен.       — Ясно. Вопрос?       — Ко всем у тебя интерес, который быстро пропадает, стоит его удовлетворить. Это мы обе выяснили.       — Ближе к сути, — нервно прошептала Сьюзен.       — А что у тебя к Чарли?       Мои хищные глаза — поверженные ее, безымянный палец с мелким шрамом над ухом личного ассистента Финнеаса — моя лукавая улыбка.       —Желание касаться?       — И к психотерапевту обратись. Шизофрения налицо.       Я ехидно улыбнулась. «А истина в жизни одна, Макмиллан — любовь существует».       — Не ответила? — Уже у самого уха спросила Сьюзен.       На часах без двенадцати десять вечера, а такси ни на метр не сдвинулось с места.       — Даже не прочла, — выключаю телефон и убираю в дальний карман брюк, чтобы более не было соблазна его включить и лицезреть... свои же сообщения.       — Занята.       — Да, наверное.       — Какие планы?       — Ну... мир попытаюсь захватить.       — Кахп, ты себя сначала захвати, а уж потом приступай к глобальным действиям.       — Не знаю. Завтра утром уже соберу по-быстрому вещи и поеду к О'Коннеллам.       — Спасибо за уже известную мне информацию. На Билли у тебя какие планы?       — Тебя ебет? — Фраза, за отпуск ставшая залогом нашей успешной коллаборации со Сьюзи.       — Меня — нет, а вот тебя жизнь явно потрепала.       — Глаза Чарли ещё не повсюду?       Сьюзен едко ухмыльнулась. Наш счёт по подъебам опять выровнялся.       — Не ревнуешь?       — Для того, чтобы ревновать нужно полюбить. Увы и ах!, но Браун я не люблю.       — Ага-ага.       — Завали пасть и не делай из себя всезнающую. Тем более, что это далеко не так.       — Тогда и ты прекрати метать взгляды на меня, когда Чарли рядом.       — Не было такого ни разу! Не надо врать!       — А чего завелась? Даже я согрелась от твоего жара.       Сьюзен достала мобильный и непроницаемо уставилась в экран. Пискнуло уведомление. Сердце зашлось истерикой, а рука уже потянулась к карману, но после взгляд уловил рядом движения пальцев Макмиллан по экрану и явные намётки на улыбку.       — А, это у тебя, — прискорбно и тихо заключила, чтобы после спрятать крупную выступившую слезу за взглядом, направленным в окно.       — Да, Браун написала. Спросила, где мы.       Да, Сьюзен было плевать. Поэтому идиоткой чуть улыбается в экран, спешно печатая ответное смс.       — Так, в чем твое сомнение?       Чарли вновь нет дома. На последний обед перед вылетом она, по ранее полученному приглашению, поспешно убежала к молодому хозяину забавного корги, с которым игралась каждый день на пляже весь отпуск.       Макмиллан была не в духе: небрежно швыряла последние вещи в чемодан, громко топая на лестнице ногами, и бегло комментировала мой каждый шаг в готовке: то фета мало ей в салате, то соуса на утке недостаточно, то вино, стоящее на полу кухни, отчего-то уже холодное.       — По поводу?       — Чарли.       — Ты хотела жареную картошку или сырую? Почему на медленном огне?       — Потому что сгорит иначе. Не лезь, я умею готовить.       — Ага, точно.       — Так, что насчёт Чарли?       Сьюзен на мгновение остановилась, чтобы перевести дыхание и выпить стакан воды, а после, прошмыгнув мимо меня к плите, увеличить мощность огня.       —Тебя ебет?       — Да. Читаю людей я хуево...       — Никак, если быть точнее.       — Никак, если быть точнее. И с Чарли знакома месяц. Кто такая Браун?       Сьюзен лопаткой поправила скворчащую на сковороде картошку и, тяжело вздохнув, нехотя стала выдавливать из себя ответ:       — Чарли влюбляется в образы. Ей 26, а она уже умудрилась два раза «по любви» выйти замуж, после развестись и вновь в третий раз влюбиться. Образ сменяется образом, настоящая любовь сменяется ещё более настоящей любовью — Браун ветрена и непостоянна в своих чувствах. Вчера свою жизнь она строила с тобой...       — Что? — Сьюзен зло нахмурила брови и отвечать не стала. «Идиотка!» — так и кричало ее обезображенное раздражением и неизвестной мне обидой лицо.       — Сегодня с тем парнем и корги. Чарли нужно кому-то давать свою любовь — это смысл её маленькой ничтожной жизни. Сколько в ее глупой голове фантазий и ни одного намека на секс — порой мне кажется, что Чарли асексуальна: к губам лезет, чересчур искренние чувства показывает, а вот дальше... не идёт.       — Ты была ее образом?       Сьюзен раздражительно выдохнула, достала сигарету и около открытой форточки закурила. Длинные ногти красиво переливали бежевым в черную крапинку маникюром, а шрам на безымянном пальце успел покраснеть от постоянного почесывая по нему.       — Абсолютно все у нее были в образах. Только срок у каждого разный: Роб — неделя, Джози — два дня, Билли почти месяц, впрочем как и ты. Не знаю, на каком этапе замужества Чарли разлюбила двоих своих мужей, но что-то мне подсказывает, что буквально через два дня совместного жития-бытия: Чарли абсолютно не готова к совместной взрослой жизни, наполненной готовкой, уборкой и глажкой. Она... романтична и меланхолична. Для нее акт самоубийства подобен красивой муке из романа о глупых подростках, жертвующих своими жизнями ради любви.       — Самый негативный отзыв о «Ромео и Джульетте», который я когда-либо слышала.       — Кахпхе, ага. Ненавижу трагедии.       — Потому что вся твоя жизнь такая?       — Завались! Ты ничего обо мне не знаешь.       — Уже предостаточно, спасибо. А у тебя какой был срок?       Сьюзен докурила и, тщательно помыв руки с мылом, принялась за нарезку фруктов, коих в два последние дня отпуска мы накупили до отвала.       — Чарли быстро влюбляется и также быстро остывает. Некогда ее глаза горели, стоило тебя увидеть. Ощущение создавалось, будто ты блестящая булавка, а Браун сорока, что норовила утащить тебя в свою коллекцию. Это...       — Бесило?       — Раздражало. Эти все... романтика, эстетика, чувства. Хуйня! Есть только удовольствие и более ничего. А любовь... Да, Чарли со всеми построила свою «совместную жизнь», но ко мне своего интереса... капках, его не было. Ни разу. С первого дня работы мы общаемся как коллеги. Я знаю все ее тайны — она мои фразовые обороты, я ее привычки — она мои страхи; но более ничего.       — Она считает тебя своим другом.       — Вот только друзей у нас нет.       — У тебя. А у Чарли...       — Я ее личная подушка для ночных терзаний и «о, боже, Венера такая красивая и романтичная. Как думаешь, какие ее самые любимые цветы? А какой фильм она чаще всего пересматривает? Спорим, что третья книга о Гарри Поттере ее самая обожаемая...»       — Я не читала Гарри Поттера.       — Это даже неважно! Теперь уже. Потому что ты вылетела из ее головы на третьи сутки пребывания здесь. Теперь у нее «а как думаешь, Тому понравится то платье, которое я надевала перед походом в кино в Сиднее? А какое вино он предпочитает? Может, стоит дать ему номер телефона?» И так каждый, сука, раз! Я устала выслушивать эту ересь...       — Так скажи ей об этом. «Чарли, я не хочу это слушать. Твои чувства — твои проблемы. Разбирайся сама!»       Кроме картошки, стремительно подгорающей на сковороде по бокам, и стука ножа по разделочной доске, более не было слышно ни звука. Сьюзен затаила дыхание, и ее напряжённое состояние выдавала только спина, что будто в узел была стянута.       — Картошка подгорает. У меня руки грязные, поэтому...       Я выключила плиту и одновременно улучила момент, находясь совсем рядом с Макмиллан, сбоку посмотреть на ее тоскливое лицо. Губы поджаты, взгляд сосредоточенный, брови нахмурены.       — Прятать чувства не стыдно.       — Поэтому до сих пор не призналась Билли в любви?       Сьюзен зло швырнула в раковину нож, сполоснула руки и помчалась на второй этаж. «Да, прятать чувства не стыдно», — хороший совет, да вот практической доли в нем мало.       Более я Сьюзен не задавала глупых вопросов, зная наверняка, каков будет ее ответ: «Нет».       — Сегодня пить будешь?       — Дома сухо, в магазине не продадут, — такси остановилось прямо у моего подъезда, и водитель, весь взмыленный и безумно уставший, косо смотря на меня в зеркало заднего вида, просил поскорее выйти.       Я уже поддалась на его немые взгляды: накинув «косуху» и проверив наличие телефона в заднем кармане, потянулась за ручкой двери, чтобы открыть и раствориться в ночи холодного Лос-Анджелеса, но Макмиллан, обречённо цокнув языком и грубо взяв за подбородок, развернула анфасом к себе мое лицо и тяжело посмотрела в самые пустоты.       — Твои чувства — твои проблемы. Твоя жизнь — сама ею и распоряжайся. Но... — Сьюзен сделала знак рукой нетерпеливо стучащему кончиками пальцев по рулю водителю и вновь неотрывно уставилась в мои глаза, — в конце концов, возьми себя в руки и признайся ей в своих чувствах! Если можешь быть счастлива, то пользуйся этим шансом, — и, молниеносно отпрянув от меня, сквозь зубы сказала, — а теперь вали. Бесишь уже!       — Мне показалось или кое-кто и вправду проявил секунду заботы?       — Ага. Проявил. Заботу в отношении будущей коллекции вин. Не прекратишь пить — дорогу до Флориды можешь забыть.       Я рассмеялась. Как всегда, последнее, что услышала от меня Сьюзен — смех. Я видела, выйдя уже из салона автомобиля, искреннюю улыбку Макмиллан на очередное смс от Чарли; теперь она не пряталась, хотя, по чуть покрасневшим щекам и в смущении сведенным к переносице бровям, было видно, что она сама своим чувствам продолжает сопротивляться. «Твои чувства — твои проблемы».       В квартире пусто и холодно; одиноко, отчего, прислонившись к стене спиной и спустившись по ней на пол, начинаю слегка подвывать, стуча кулаком по паркету. Стойкий аромат dior, который после себя, словно отпечатком, оставила Сьюзен, резко ударил в нос. Пересилив себя, на коленках подползла к балконному окну и распахнула его настежь, чтобы ледяной ветер Лос-Анджелеса разбавил и без него холодную, но сладкую атмосферу квартиры. Как наваждение, тонкий запах грейпфрута и лайма точно ударил в мозг, хотя тот, нравилось мне это или нет, стойко утверждал, что мне всего лишь кажется, что это дежавю, что просто соскучилась по ней; «ведь Билли здесь ни разу не было».       На губах горячо и влажно. Надеюсь, что по ним водит нежными пальцами Айлиш, но, открыв глаза, понимаю, что это всего лишь мои слезы.       И почему Лос-Анджелес пахнет грейпфрутом?

***

      Я больше не плачу. И этим горжусь, как своей первой нелепой песенке, написанной в 11. Правда, сон все также не идёт, аппетит заканчивается на второй ложке черничного мороженого, которое пачками каждое утро поставляет мне Клаудия под неодобрительный взгляд брата, а желание выходить в мир снизилось... в обратную сторону нуля.       Уведомление. Белоснежная панель нового Айфона красиво переливается в ранних лучах рассветного солнца и, чуть подтянувшись на локтях, хватаю телефон и одним движением открываю сообщение.       «Зануда: Первое интервью завтра в 16:00. Машина заедет за Вами в 14:25, чтобы сначала отвезти на подготовку в лейбл, а после оттуда в здание самого запланированного мероприятия. Какой адрес оставлять водителю?»       Гораздо медленней, чем обычно, печатаю короткое «Финна», чтобы после, беспорядочно пролистав ленту в Инстаграме, в сотый раз остановиться на уже до боли знакомом и приносящим зуд в сердце аккаунте.       Mileniumone... интересно, что это значит? Что вкладывала Венера в этот ник, когда создавала страницу? И что же она хотела сказать миру откровенными эстетичными снимками, в которых отчего-то мне видится ее вселенского размера боль? Что же ее мучило в то время? И... что с ней происходит сейчас?       Прошло трое суток. Теперь я плачу в день всего лишь два раза, а не через каждый час, как это было в предыдущие два дня. И, тем не менее, сердце продолжает бешено колотиться, а мозг заставляет вспоминать пустоты, что горели огнем постоянно, стоило случайно или специально коснуться нежной кожи шеи под длинными шелковистыми волосами. Каждый раз, видя подпись аккаунта и черно-белую фотографию на аватаре, в груди становилось тесно; и не потому, что я вспоминала последнее яркое событие в своей жизни на ее квартире, а потому что думала о том, где она, с кем и что она в этот момент делает. Ведь... я волнуюсь и скучаю.       Каждый мой день в течение первой недели «отпуска» всегда начинался одинаково: милый смех Клаудии (сейчас, в условиях моего разбитого сердца, он раздражал гораздо сильнее) и квакающий ответный Финна на кухне, где они вместе готовили завтрак на нашу «шведскую» семью (оригинальная шутка Финнеаса до сих пор летит куда-то мимо); после часовой звонок мамы, на заднем фоне которого отец призывает отстать ее от меня и подать, наконец, то ключ на восемь, то ключ на девять (что же такого родители чинили на протяжении недели осталось для меня загадкой); остальную часть дня я проводила лёжа в кровати в одной из гостевых комнат, тупо листая приложения в экране новенького пустого телефона, одновременно размышляя над тем, куда Финн мог деть привычно ложащийся в руку старый Айфон с приятным черным бархатным чехлом.       Да, братишка беспокоился обо мне. Поэтому после ночи истерики втихую от меня забрал полусевший мобильный, утром с нежной улыбкой предоставив с некоторыми контактными данными в телефонной книжке мне новенький, без единой царапинки Айфон. И, конечно же, в нем не было ни намека на существование в моей жизни Венеры, будто вообще подобная девушка в мире не живёт.       — Что это?       — Ууу, голос пиздец сел, сестрёнка. Но, надеюсь, мы это поправим к 25 числу.       — Финн, что это? — Начинаю злиться, потому что брат, как уж на сковородке, пытался хитро улизнуть от вопроса.       — Телефон. Совсем мозги вчера в вине оставила?       Блять, да, я ещё и пила. Вот почему неприятный привкус во рту и голова болит. Прикрываю глаза, тяжело вздыхая.       — Первые разы самые неудачные. Хотя...       — Финн, куда ты дел мой Айфон?       — Убрал. От греха подальше.       — А если...       — Все номера нужных тебе людей мы с Клаудией забили уже в этот. Пользуйся на здоровье!       — Номера нужных людей? — Листаю телефонную книжку, печально ухмыляясь. — Кахкп, даже номер Олив оставили. Нужных — это всех, кроме Венеры?       Финн хмурится. Прекрасно понимая его переживания по поводу вчерашнего, а теперь перетекшего в сегодня моего состояния, тем не менее, остаюсь недовольна его поступком и швыряю телефон в другую часть постели.       — Верни, пожалуйста, мне мой телефон. А этот отдай Клаудии — думаю, она будет не против ещё одной переносной в кармане камеры.       Финнеас подбирает телефон и упрямо вкладывает его в мою раскрытую ладонь.       — Нет.       — Блять, Финн...       — Если я так решил, значит так тому и быть! Я не хочу видеть твоих слез...       — Ты не имеешь право решать за меня!       — Не имею. Но, зная твою привычку доводить себя до истерик и состояния разбитых в кровь костяшек, теперь принимаю решения я. Мне хватило первого раза...       — Теперь так не будет. Верни телефон!       — Вставай и идём завтракать. Клаудия нажарила тостов и почистила авокадо. Сделала все, чтобы кое-кто прекратил скулить по ночам и принял нормальное человеческое лицо. Вот, просила передать тебе. Матчи, хуятчи или...       — Просто верни мне телефон, Финн. Все будет...       — Нет, — и развернувшись на пятках, вышел из комнаты.       Слезы по новой навернулись на глаза. Уткнувшись в подушку, глухо рыдаю, потому что... несправедливо. Все ко мне в один миг повернулись задом: никто не хотел принимать моих чувств, попытаться понять или хотя бы выслушать их. Все топтались на моей душе, оставляя глубокие неизлечимые раны своим непониманием и нежеланием увидеть последствия своих действий.       Вновь перед глазами смуглые руки Сьюзен и мертвенно-бледные Венеры. Зачем она отдавала свои губы той, которая не оценит их вкуса и забудет его на следующие сутки? Почему долго не отдавалась в руки мне, а той, что грубо пользуется людьми, открылась на раз-два? И почему жизнь заставила меня лицезреть самый страшный кошмар из самых ужасных и запоминающихся снов? Почему?       — Я ненавижу тебя, — шепчу, хотя сама не знаю, кому адресовываю эти три скверных слова. Венере? Сьюзен? Себе.       Безусловно, я видела заботу Финна. Его упрямство и твердолобость, когда дело касается защиты моей нежной душонки, работают на всевозможные проценты, и хотя далеко в мозгу я понимала причину его поступков, действий и сказанных в порыве злости слов, но сердце твердило мантрой совсем обратное — мне безумно больно и обидно.       — Билли.       Тихий нежный голос. Хотелось бы Венеры (слез ещё больше, потому что понимаю неотвратимое — я сильно хочу ее видеть рядом, несмотря на вчерашнее), и все же Клаудии. Я не отвечаю, но девушка брата и не собирается никуда уходить; в возникшей тишине слышу шорох босых ног по пушистому белому ковру, а после место рядом со мной на кровати прогибается под телом Клаудии.       — Билли, Финн поступил не со зла. Он...       — Заботится обо мне, я знаю. Но так грубо лезть в мою жизнь... я уже взрослая, сама разберусь. Если Финнеас не хочет возвращать телефон, то верни его мне ты.       Разворачиваюсь мокрым опухшим лицом к Клаудии, что прискорбно, будто на тяжело болеющего, смотрела в район макушки.       — Пожалуйста.       Клаудия мягкая. И всегда идёт на компромиссы. Несмотря на то, что я терпеть ее не могу и в открытую свою неприязнь к ней показываю, Сулевски ни разу грубого слова в ответ на тысячи моих не сказала. Она робкая, оптимистичная и хрупкая (хрупкость ее души ещё сильнее, чем тела), иногда до тошноты стеснительная и до безумия забавная, когда в ней бокал красного сухого, отчего становится похожей на щеночка (признаться, в такие моменты даже я ей умиляюсь).       Клаудия ломается. Она не знает причины моей боли (хотя, как девушка девушку понимает, так и Сулевски догадывается о природе резко возникшей проблемы), но искренне жалеет, положив горячую лёгкую ладонь мне на плечо.       — Билли, я... не могу.       А ещё Клаудия любит моего брата. Сильно. Верно. Преданно. Поэтому просит глазами прощение, пытается сказать что-то одобряющее, но я уже скинула ее руку и, маленьким обиженным ребенком свернувшись комочком, отползаю на другую сторону кровати. И ведь даже предательницей ее не назовешь. Ибо в глубине души аплодирую и благодарю, что такая, как она, есть у Финна, что любит его крепко и обещаний, данных ему, не нарушает. Это... благородно и до чёртиков приятно — знать, что есть человек, который не подведёт.       — Пойдем поедим. Я твоих любимых тостов приготовила с авокадо, сыром и помидорами. А ещё в Волмарте захватила черничное мороженое. Как ты любишь, Билли.       То ли от того, что жалко Клаудию, которая пытается безуспешно меня растормошить, то ли от того, что стыдно за свое дерьмовое поведение, то ли от того, что в холодильнике красиво синим блестит упаковка мороженого, но без лишних слов резко встаю, вытираю слезы и подаю правую сухую ладонь Сулевски.       — И чего сидишь? Идём есть или нет? Сама звала, — Клаудия ярко улыбается, сильно сжимает мою руку и ведёт в сторону ванной.       — Сначала я смою с тебя остатки туши. А потом уже идём завтракать.       С тех пор по утрам только и встаю, что за черничным мороженым. И хоть Финн уже с боем пытается отобрать ведёрко, я бью его по ладоням и с топаньем убегаю на второй этаж, где скорее запираюсь в комнате и, продолжая сверлить дверь взглядом, поедаю лакомство ложку за ложкой.       — Оставь ее, Финн. Я без понятия, что происходит в жизни Билли, но что-то, видимо, очень серьезное, ибо я ни разу не видела ее такой... опустошенной.       Дверь спальни брата и Клаудии слегка приоткрыта, но, словно я стою рядом с их комнатой, из своей прекрасно слышу злое шипение Финнеаса и мягкие успокаивающие ноты Сулевски. Меня трясет после интервью, тяжёлого разговора с братом в машине и паники, которая накатила и долгое время не отпускала в здании известного журнала; даже часовое стояние в туалете не привело меня в чувство: слезы предательски катились по щекам, нос был красным и опухшим, а губы дрожали и кровились, потому что я успела искусать за короткое время интервью их в мясо.       — Не знаю, что тебя смутило и выбило из колеи...       — Финн, пожалуйста, — умоляю вслух, а в голове корю плохую память, что не может сейчас в критическом для организма состоянии вспомнить ни одной цифры единственного нужного номера, который бы вытащил, спас и откачал меня.       Уже плевать на гордость. Плевать на смуглые и фарфоровые руки, на контрасте сливающиеся в мерзостное нечто. Плевать на обиды и непонимания; плевать на глубокие раны в сердце; плевать на унижение. Плевать на себя. Потому что ее нет рядом, и лезвие проводит толстую полосу на коже близко к вене. Да, мое смс, как и многие действия до него, ошибочное, хотя и причины его написания были логичными и правильными в свете отвергнутого сердца. Но...       Сейчас мне безумно Венере хочется позвонить и услышать ее ласковый голос на другой стороне линии; хочется все рассказать и успокоиться от манящего «тшшш», что, как обычно, будет ласкать ухо своим бархатом и нежностью; хочется просто выплакать все переживания в трубку и, словно по волшебству, почувствовать прикосновение к плечу, а после крепкое объятие. Потому что душу готова продать, ибо уверена — где бы Венера не была, ради меня она бросит все дела и обязательно придет, чтобы утешить. Ведь... я для нее не безразлична?       «Прошу, скажи, что я тебе не безразлична!!!»       — Но ты блять подставила всех, Биллс. Абсолютно. Команду, имидж компании, родителей, что как идиоты отчитывались перед интервьюером, словно дети малые, пока ты в туалете отсиживалась. Все слезы выплакала? Довольна?       Финн не скупится. Потому что и вправду подставила. Всех. И себя в том числе. С нихуя накатившей панике отдалась, от которой до сих пор штормит и трясет то дрожью, то Туреттой, то судорогой.       — Финн, я...       — Прошу, помолчи. Я больше не могу так. Я не могу более видеть, как ты разваливаешься по кускам. Блять, Билли, впереди ещё полгода тура, сотни интервью и фотосессий! А ты уже успела...       — Остановись, пожалуйста.       — Я зол, Билли, поэтому останавливаться не собираюсь! Ты выслушаешь, как бы...       — Машину останови, пожалуйста.       Финн видит — мне плохо. Его лицо искажается гримасой боли и сожаления, хотя волны злости, что ходили желваками, не успокоились. Голубо-зеленые глаза блестели яростно, хотя где-то у зрачка топталось желание обнять и приютить маленькую душу его сестрёнки, которую, несмотря ни на что, парень безумно любит и с самого детства защищает от всех напастей, подставляясь без страха им сам.       — Блять.       Со стороны обочины, спустившись по заднему крылу Теслы, я села на землю, и хоть шорты от Гуччи, но было вообще плевать на их состояние. «Они должны соответствовать раздраю в душе той, что их носит». Финн редко курит. А если быть точнее — никогда. Но в особенно тяжёлые моменты, когда паника его самого загоняет в угол, из бардачка достает пачку Мальборо, чтобы после уверенно и сочно затянуться тонкой сигареткой. Долго смотрит вдаль, чтобы после, резко шаркнув по грунту каблуком ботинка, повернуться ко мне лицом и достаточно небрежно носком задеть мой кроссовок.       — Мы уже с тобой это проходили. Личная жизнь личной жизнью, а работа...       — Работой. Я помню.       — Так какого?..       — Не думаешь, что в моей жизни только одна работа и существует? — Лицо мокрое, так же как и плечи футболки, о которые я вытирала скопившуюся влагу от слез, но мне плевать уже на внешний вид: смотрю в серьезное и грустное лицо Финна, чтобы в него же и плюнуть презрительным смешком.       — А как ты хотела? Слава так просто не даётся...       — И, тем не менее, кому-то и не только одна она досталась, правда, Финн? Я тоже хочу любить и хочу, чтобы любили в ответ. Я не виновата, что сердце подпустило ее близко. Я не виновата, что теперь оно ноет и требует выхода. Я не виновата, что...       — Тебе не кажется, что ты нагнетаешь обстановку? Слегка преувеличиваешь то, что, на самом деле, можно решить несколькими этапами?       Растоптана. Теперь уже ногами брата. Часто моргаю, и даже боль и тоска по личному ассистенту уходит на второй план. «Нагнетаю?»       — Ты сейчас назвал мои проблемы ничтожными, или мне послышалось?       — Не ничтожными, но... просто, Биллс, не давай своим проблемам оценку «катастрофично» только потому, что не можешь решить их сейчас. Подожди немного, а после посмотри на них с точки зрения рациональности и реши. Разве не так справляются с проблемами взрослые люди?       — Да, взрослые люди...       — Подумай о том, Билли, что некоторым сейчас гораздо сложнее и тяжелее, чем тебе. Поэтому возьми себя в руки и соберись с духом. Тем более, что четыре дня прошло с того вечера на квартире Венеры. Сколько можно! Подумай о более важных и насущных вещах. Например, как не позорить себя и родных перед окружающими.       «Самостоятельность. Когда-то ты спрашивала меня, откуда растут у нее ноги, почему ее так много во мне, что со стороны наблюдателя кажется, будто она занимает половину всего моего существа. Когда-то я пыталась тебе объяснить и вроде бы даже удачно, но...»       Финн убирает сигареты и садится в машину. Даже минуты не проходит, как, два раза нажав на клаксон, заставляет подняться меня на ноги и сесть в автомобиль. Пальцы противно липнут к ещё мокрому лицу, хотя уже полами футболки я старательно вытерла щеки и под глазами. Обидно? Уже все равно. Абсолютно. Я устала и сейчас мысли только о горячем душе и теплой кровати, белье на которой Клаудия опять успела поменять в наше отсутствие.       Три звонка. Первый — мамин: Финн старательно сгладил углы моего сегодняшнего поведения, уведя интерес Мэгги к третьему сезону Игры Престолов, до которого родители за прошедшие всего несколько суток успели дойти. Второй — Клаудии: коротко ответив на ряд вопросов девушки, в конце мило ухмыльнулся ее оригинальной шутке, мягко, будто только что голос на меня не срывал, попрощавшись «я люблю тебя». Третий:...       — Алло? С ней все в порядке. Что-то случилось? Да, со мной тоже все хорошо. Интервью... пойдет. Завтра или послезавтра на канале журнала в Ютубе выйдет, посмотришь. Билли?       И странный блеск глаз в зеркале заднего вида. Мне не слышно говорящего на той линии, а глупый мозг не пытается автоматически по смыслу достраивать диалог по телефону, поэтому не сразу до меня доходит осознание, что...       — Она не со мной. Прости.       — Финн?       — Ага, пока.       — Финн! — Подрываюсь с места и пытаюсь перехватить телефон у его уха, но палец брата уже на кнопке «сброса».       — Неужели ты не понимаешь, что я хочу для тебя только лучшего, Биллс? Боже! — И телефон уже убран в карман брюк. — Приедем домой, и ты сразу же разрываешь с ней контракт, ясно?       — Пошел ты! Это Венера звонила?       — Какая...       — Венера?!       По щекам опять слезы, потому что возможность быть услышанной (а, как бы не разворачивались события в наших судьбах, она — единственная, кто слушает и слышит меня всегда) утекла, как песок сквозь пальцы; потому что Финн, нагло соврав ей ради моего благополучия, совершенно не хотел замечать моей боли. У него все легко и прекрасно, все заебись, а значит и у сестрёнки тоже. И плевать ему, что мое сердце горит огнем и разрушается все больше от молчания одной и противоправных в отношении меня действий другого. Плевать, ибо...       — И? Это не меняет того, что...       — Венера остаётся и точка! Хватит решать за меня мою же жизнь!       — Тогда, блять, собирай свои манатки и вали из дома, ясно?! — Финн резко тормозит посреди пустой дороги, отчего меня резко ведёт вперед, и ремень безопасности больно врезается в грудину. — Если не видишь моей помощи, не хочешь понять мои поступки, плюешь на здравый смысл и себя, то, в таком случае, не отравляй своим видом мою жизнь! Ты у всех сидишь поперек горла, и я последний, кто собирался тебе это говорить! Пока сама не решишь проблему, никто не сможет. Я пытаюсь помочь ей рассосаться, ты же сопротивляешься. Так, какого черта, блять, я стараюсь?!       Лицо Финна злое. В глазах читается стыд и просьба не воспринимать его слова всерьез в то время, как руки до побеления сжали руль, а лоб покрылся испариной, хотя в Тесле на высокую мощность работал кондиционер. Не помню, когда в последний раз ссорились так сильно. Когда... я также страдала по своей первой любви? «Которая прошла, стоило влюбиться в другую. Так может... и эта любовь тоже игра? Вовсе ненастоящая, а лишь временно обжигает своими горящими пламенем руками сердце? И все же... почему его воротит так скверно и больно?»       — Да, ты пытаешься мне помочь, я вижу...       — Незаметно!       Голову дёрнуло в Туретта. Финн увидел и, избегая более сильной волны, прикусил язык, больше не издавая ни звука.       — Помогаешь. Своими методами, которые приносят мне боль сильнее, чем была до этого. Мне плохо от неизвестности, ведь... я люблю ее, понимаешь? И мне невыносимо от этого продолжающегося четвертые сутки молчания, которое подобно аду и пытке. Я не могу так... резко, обрубив все концы. Понимаешь? Может быть, я преувеличиваю. На правах подростка, у которого играют гормоны и который абсолютно все гиперболизирует. Да, наверное, ты прав. И есть на свете люди, которым сложнее, чем мне. Да, я согласна. Но, Финн, от этого лично мне не легче. Да, кому-то тяжелее, но... разве из-за этого можно обесценивать мои проблемы? Разве из-за этого они прекращают иметь свой смысл и почву для переживаний?       Выгляжу ущербно. Не видя себя в зеркале, чувствую нутром, что так оно и есть: жалкая, скулящая, как побитая псина, до тошноты противная своей болью и слабостью.       — Я не хочу, чтобы более она тебе приносила боль. И, в принципе, кто-либо ещё. Я волнуюсь за тебя...       — Я обещаю справиться, Финн. Честно...       Финнеас с того же угла, откуда до этого доставал сигареты, неожиданно для меня выудил мой чёрненький, такой приевшийся и полюбившийся за год глазу Айфон, которые все четверо суток я пыталась безуспешно найти в огромном доме Клаудии. Не поворачиваясь ко мне, через плечо отдает вещицу, ради которой я готова была продать все внутренности вместе с душой, но которую, впрочем, на рынке дьявола не приобретет ни один черт (я бы тоже не купила, если честно; даже даром не взяла).       — Вот где...       Невероятное спокойствие наконец развязало путы, что тяжело сжимали грудину все эти дни. Удивляюсь, что на телефоне, хотя и 11%, заряд все же есть. Аккуратно провожу по экрану пальцем, снимая с него невидимую пыль и радуясь ему, как ребенок подарку от Санты.       — Больше всего я ненавижу несправедливость.       Машина тронулась и покатила дальше по плавящемуся от горячего солнца асфальту.       — Ты о чем?       — О том, что сейчас из-за Венеры мы вдрызг разругались и ты не собираешься отказываться от своих чувств к той, которая плевать на тебя хотела. Которой на тебя все равно.       Финн в прошлой жизни явно был искусным мясником, умело разделывающий тушу от костей и лишних сухожилий. Или психологом, потому что точно и метко с первого раза попадает по больным точкам, на которые сердце отзывается сейчас воем.       —Тебе не понять и не знать...       — Ага, — коротко. Сухо. Уверенно.       Наконец, с какой-то дрожью в пальцах открываю главный экран. Множество звонков, множество писем в чатах, на почте, в директе в Инстаграме, множество уведомлений из разных второстепенных приложений. Спешно открываю список пропущенных звонков. Ищу остервенело лишь один номер, который нахожу датированным 11 мая — в тот день, потеряв Венеру в недрах коридоров и комнат, безуспешно пыталась дозвониться и вырвать из лап Сьюзен, которая... Вновь смуглые руки перед глазами, губы визажиста на нежных губах моего ассистента, их тела близко друг к другу. «Сука!»       Список сообщений. Нахожу нашу переписку, и... ничего. Белая пустота отсветила с экрана моим смс, на которое ответа так и не последовало. Ни в тот же день, ни вчера, ни сегодня. Ничего. Для чего-то проверяю почту, хотя это уже делала с нового Айфона. Один шлак и нет того, что так нужно рвущемуся наружу сердцу. Паника вновь у горла, ведь...       «Ты говорила, что не бросишь меня. Тогда... что это? Почему ты молчишь? Почему ничего не пишешь? Хотя бы строчку, букву, символ? Почему?..»       — Я пытаюсь тебя уберечь, Билли.       В голосе слышится сожаление и вина, а ещё... будто братишка просил у меня одновременно с этим прощение. Прощение за неизвестное мне что-то содеянное. В сердце болит. Последняя тонкая ниточка спокойствия и надежды, что ей я важна, обрывается также резко, как затихает мотор Теслы. Слезы выплаканы, горло першит от криков, голова взрывается искрами. Дальше что?       — Да, ты прав, — кидаю небрежно телефон на пассажирское сидение, другой рукой ловко отстегнув ремень. — Нужно решать проблемы по-взрослому. Дай мне немного времени, я...       Финн поворачивается и крепкой хваткой держит меня за колено.       — Подожди...       — Я позвоню Джону. Чтобы он со всеми юридическими тонкостями разорвал наш с ней договор. Венера не виновата, что я ее полюбила, а значит и проблем у нее не должно быть. И... вещи соберу, я и вправду у вас уже засиделась.       — Билл... — я выскочила из машины и через черный ход проскочила в дом.       — О! Билли. Как...       — Прости, Клаудия, я...       — Что случилось? Все в порядке? Финнеас!       Да, я не люблю Сулевски. Но отчего-то, слыша издали ее монотонное отчитывание брата, душа вдруг немного заиграла яркими красками; ибо же не на одну меня только всем кричать. Закрыла дверь и по ней спустилась на пол. Вижу, что руки ходят тремором, а все тело пронизывает током. Холодно и пусто, одиноко и больно. Трясет, как в припадке, а я ничего и сделать с этим не могу.       — Билл! — Финнеас не успевает постучать в дверь, потому что его ладонь перехватывает на полпути Клаудия, после за нее утягивая парня за собой в комнату со словами: «Нужно поговорить».       И вот уже я полчаса бездумно гляжу на номер адвоката, каждую минуту уговаривая себя позвонить, одновременно лениво слушая тихие, но четкие голоса из спальни напротив.       — Блять, Клау, я не могу её оставить, понимаешь? Прошло четыре дня...       — Знаю, что ты мне ничего не расскажешь. Конечно, обидно, поскольку тебя-то перед Билли я защищаю и телефон так и не отдала...       — Клаудия!       — И не буду, успокойся!       — Я ей уже отдал. Билли... в общем, она его опять вернула, и теперь он лежит в машине.       Странная тишина. Слышно только, как Финнеас носится от угла к углу комнаты, не меньше меня внутри переживая за свои в злости сказанные слова и бурю негативных эмоций.       — Лаааадно. Можешь только сесть и не мельтешить перед глазами? Голова уже болит. Мда, с вами О'Коннеллами не соскучишься.       Финн вздыхает и всей массой тела падает спиной на кровать. Слышно, как слегка едут деревянные ножки по паркету, и после вновь тишина.       — Клау...       — Даже не смей мне рассказывать. Тайна Билли — это тайна Билли. Значит меня она не касается. Хорошо.       — Обижаешься?       — На что? Нет, абсолютно. Просто...       Голоса становятся ещё тише и разобрать уху удается лишь некоторые обрывки их фраз или слов.       — Ты так считаешь?       — Билли придется жить без тебя. В ближайшее или будущее время, но этот период жизни, в любом случае, ей предстоит встретить.       — Я так хочу ее защитить...       — Понимаю, но от всего не получится. Тем более, теми методами, которыми пытаешься уберечь ее от опасностей, ты наоборот приносишь ей только больше боли.       — А как тогда мне действовать? Дать ей...       — Да. А дальше бы она сама решила, что с ними делать: читать — не читать, отвечать — не отвечать. Человек учится на пробах и ошибках.       — Но...       — И не только на ошибках родных ему людей. На своих тоже. Оставь Билли в покое. Не доводи ее до истерик.       — Так, стоп! Это делаю не я...       — Ты усугубляешь проблему своей гиперопекой. Дай девчонке глотнуть воздуха и пожить самой. Поверь мне: она не хуже тебя знает, что ей нужно от этой жизни. Да, Билли запуталась. И ты хочешь ей помочь найти выход. Но... Финн, не считаешь, что ты только дальше уводишь ее от него? То, что тебе кажется легко разрешимым, для другого человека может стать сущим кошмаром, в котором он будет вариться годами. И, к сожалению (так часто бывает), мы, пытаясь спасти, только больше топим его в этом котле, нежели помогаем выбраться. Финн, пожалуйста. Я не могу уже без слез смотреть на Билли. Ее постоянно дёргают то лейбл, то команда, то ты с родителями и советами. Она как тряпичная кукла. Оставьте ее ненадолго с самой собой. Хотя бы день не зудите над ухом своей помощью. Билли способна решить проблему сама, Финн. Пожалуйста.       Уважение? Определенно. И, хотя мало до этого часа слушала речи Сулевски, теперь понимаю, что зря — в них есть все же доля ума и пользы, существование которых ранее отрицала.       — Ты так думаешь?       — По крайней мере, подобная политика существовала у меня в семье. И, как видишь, я не умерла ещё от передозировки наркотиками или алкогольного отравления. Напротив: у меня отличная жизнь, которая каждый день преподносит свои радостные или... не очень уроки, превосходный дом и работа, а моя семья пополнилась такими великолепными и мудрыми людьми, как Мэгги, Патрик и Билли...       — Обо мне ты как всегда забыла. Ну-ну.       — А ещё мне безумно хочется дать подзатыльника одному молодому человеку, который соблазняет, называя меня будущей миссис О'Коннелл.       — Клаудия О'Коннелл... звучит красиво, не считаешь?       — Иди ты!       — Моя О'Коннелл.       Писк, похожий на щенячий, и с толикой прежней грусти в смехе забавный брата.       — Надо бы пойти успокоить Биллс.       — Вот опять! Оставь ее в покое.       — Но...       — Идем готовить. Все! Я уже решила. Пойдем, пойдем, пойдем. Снимай эту дурацкую рубашку и спускайся на кухню. Узнаю, что хоть на сантиметр приблизился к комнате Билли — убью.       — Правда что ли?       — Я серьезно! Финнеас Бэрд О'Коннелл, ты меня услышал. Я тебе доверяю. Ты помнишь об этом?       — Помню, — грустное Финна, и мой странный смех, похожий на звук треснувшего стекла.       На часах уже далеко за одиннадцать. А я все ещё сижу на кровати, поджав ноги, и тупо гляжу в экран на 11-тизначный номер Джона, с прошедшими четырьмя часами после нашего разговора с Финном растеряв всю уверенность и смысл в отмене договора. Ведь... Венера хороший работник. Объективно. Добросовестно относится к делу, всегда рядом, как и прописано в пунктах контракта, честно выкладывается на все 250 процентов. И пусть Финн будет и дальше пилить оставшийся отпуск мне мозг на куски, но выключаю телефон и, наконец, спускаюсь на первый этаж, отчего-то теперь уверенная в своих действиях по поводу дальнейшего общения с Венерой и Клаудией.       — Бесполезно, но все же...       Клау пугается, отчего пару зёрен попкорна падают на пол. Подбираю несколько, одновременно приближаясь к девушке брата.       — Помочь?       Сулевски обеспокоенно улыбается, но с неким трепетом страха и уважения касается моего плеча и тихо шепчет:       — Нет. Спасибо. Тебе разогреть ужин? Уже все остыло...       — Я не голодна, спасибо. Финн...       — В гостиной. Мы собираемся фильм смотреть. С нами?       — Если это только не Игра Престолов...       — Кахпах, ну... посмотрим тогда что-нибудь другое.       И под теплый смех Клаудии в грязных от грунта шортах и темной в некоторых местах от туши футболке я под удивленный взгляд Финна, поджав ноги, села рядом с ним. С другой стороны к нему прильнула Клау с огромной чашкой карамельного попкорна.       — Игра Престолов?       Неловко смотрю в ожидающие ответа глаза Сулевски и Финна и, решив, что с сегодняшнего дня начинаю период перемен, пожимаю плечами и выдаю достаточно бодрое для своего состояния ответ:       — Ну... лааааадно, почему бы и нет? Так уж и быть, сделаю вам одолжение.       — Иди сюда, вредина! Одолжение она нам делает, погляди на нее, Клауди!       И под сцену разрушающейся какой-то стены неким Королем Ночи принимаю для себя твердое решение измениться. Плевать на боль и растоптанное сердце, что ноет, как белые («Ходоки? Что блять?»), плевать на чувства, что в тисках держат грудину. Плевать.       Рабочие отношения. Вроде... это так называлось, да?

***

      — Если ты сейчас закатишь глаза и тяжело вздохнешь, то я сильно разочаруюсь в своем сыне.       — Мам? Пап? Ого! Неожиданный сюрприз. Привет.       Я знала, что родители приедут за мной. Ожидала увидеть отцовский volkswagen завтра, но серебряный капот красиво переливается во дворе дома уже сейчас. Какая-то резкая тоска и печаль накатили, стоило услышать радостный голос мамы, а деталька от Лего упала на пол, как только глаза увидели густо заросшее лицо отца в проёме гостиной.       — Привет, пап!       — И чего моя детка меня не встречает? Эх! Забываешь старика совсем.       Напыщенно-обиженные глаза, но стоило ткнуться отцу носом в грудь, как тут же он обмякает и со смешным «оууу» крепко стискивает в объятьях.       — Моя Билька! Я так по тебе соскучился.       — Вчера виделись на интервью.       — И что? Все равно соскучился. Почти весь отпуск провела с Финном и Клаудией. Клау, она вам ещё тут не надоела?       — Нет, мистер О'Коннелл. Вы что? Мы весело провели время.       — Если что, вы говорите. Я ее сразу заберу. Моя липучка!       — Ох, папа!       Шуточно отбиваюсь, хотя, с детства привыкнув к одному и тому же исходу нашей «драки», понимаю бессмысленность действий — еще пять минут объятий и уж только тогда свобода.       Несмотря на то, что с Клаудией под боком чувствовала себя максимально неловко (впрочем, как и она рядом со мной), но в родительский дом ехать мне совершенно не хотелось. Пустая красная комната, мохнатый дружок в террариуме, одинокая спальня брата напротив, ледяной паркет на кухне по утрам. Несочетаемое сочетается только одной так много значащей для меня связкой — Венерой, что оставила неизгладимый след в каждом углу небольшого дома.       С последнего моего психоза и бесполезного крика в подушку прошла почти неделя; с тех пор я не плачу (почти!) и стараюсь чаще улыбаться каждому редкому лучику солнца, что дарил Лос-Анджелес в окна дома Клаудии. Я честно старалась вести продуктивный образ жизни: писала стихи и музыку (провал), готовила (два раза), гуляла с Пеппер (десять минут) и в черном худи с капюшоном под покровом ночи выходила в магазин (развернулась на полпути к нему домой). В общем... все нормально, все как обычно. Потихоньку, но прихожу в свое повседневное состояние.       Да, я почти не плакала. Вчера только немного, потому что Финн, включив на большом экране телевизора короткие видео из поездки по Австралии с телефона, из-за усталости насыщенного дня совсем забыл, чье милое личико могло промелькнуть в кадре.       — Три часа прогулки и, та-даааам!, Сиднеевская опера! Сегодня слегка пасмурно, но... Биииилл! Улыбнись, снимает камера!       Как обычно корчу рожу с перекошенным влево ртом и смеюсь вместе с Финном, который все никак не мог уложить рыжие вихры в нормальную прическу.       — Кахкп, такие забавные! — Клаудия сильнее прижимается к Финнеасу, который целует ее в носик.       — Мааам, передай "привет" Клаудии!       Мэгги ласково и безумно мягко, как только она и умеет, улыбается в камеру, помахав маленькой ручкой, а после резко убегает куда-то за ее пределы, крикнув на прощание: «Целую, Клау!»       — Венер! Венеееер!!!       Сердце колотится. Почти слипающиеся глаза мигом распахнулись, а по коже побежал холодок. Вдалеке, попав в тень большого здания, шел мой личный ассистент, моя личная концентрированная боль, моя фарфоровая кукла, которой хотелось любоваться вечность и хранить от грязных чужих рук.       — Ась? Чего, Финнеас?       — Ты ещё с Клаудией не знакома, но...       — Кахпхе, но достаточно наслышана. Привееет! Может быть, когда-нибудь судьба и сведет.       И, что-то быстро пролепетав на русском, на секунду убрала телефон от уха, чтобы мило, совсем как герой анимэ, улыбнуться и помахать рукой.       — Конечно, познакомитесь. Куда денетесь?       — Кахпхе, ловлю тебя на слове.       Финн неотрывно смотрел на меня, искренне извиняясь за свою глупость и беспечность. Ломанной улыбкой прощаюсь и без лишних слов испаряюсь в комнату. Последнее, что слышу:       — Венера такая милая. Я обязана ее познакомить с Эндрю. У нее же парня нет?       Взрываюсь уже в спальне. Два тумака в мягкий плюшевый живот Блоша — и игрушка валяется на полу, поверженная моей еле сдерживаемой яростью.       — Фуууу, фууууу!       Вдох-выдох, вдох-выдох. Все просто, все под контролем. Вот только на четвертом вдохе дыхание сбивается, а первая слеза чувствуется в уголке губ. Черт!       — Самое верное — лечь спать. Да. Сон все стерпит, Билли. Все. Ага.       Не стерпел. Потому что его и не было. В четыре утра начинаю приводить себя в порядок, чтобы Финн не видел синяки под глазами, а веки опухшими от слез, но... брат не заметил, а мама:       — Плохо спала? Чего синяки такие? И уставшая какая-то.       От мамы пахнет орехово-шоколадным печеньем, а руки на моей спине безумно горячие.       — Надеюсь, вещи уже собрала?       — Я ожидала вас завтра.       — Через четыре дня тур, Билли. Засиделась ты в гостях. А, между прочим, кое-кто очень сильно хочет тебя увидеть.       «Венера, Венера!»       Сама удивляюсь голоску, что на подсознательном уровне кричит заветное и уже ненавистное за прошедшие в боли дни имя, и все же...       — И кто?       — Я, — поднял руку папа, внимательно вчитываясь в схему южной башни Хогвартса.       — И Зои.       «Ах, точно», — стыдно, что про подругу совсем забыла и даже не вспоминала эти дни. Видела смс от нее в директе и в чате, но отвечала раз через раз, совершенно не задумываясь о содержании ее вопроса и своего ответа.       — Оуч, точно. Тогда... побежала я собираться. Там вещей немного, поэтому...       — Блоша оставь!       — Ага, конечно! Большой подарок.       И под обиженный град словесного поноса Финна понеслась в спальню собирать свои пожитки, которых, на самом деле, оказалось гораздо больше, чем я думала изначально. Уведомление. «Заяц: надеюсь, ты уже едешь, потому что у меня для тебя две новости. И обе радостные. Можешь не спрашивать, потому что не отвечу. Хочу крепко обнять свою белку, а потом уже сказать о них. Интересно, какое выражение приобретет твое лицо, когда о них узнаешь? Аааа, не терпится сказать! Блиииин, короче, я тебя жду. Люблю».       В другой бы раз обязательно прицепились бы с вопросом и не слезла до получения ответа. Но сейчас... Футболки собраны, шорты и нижнее белье вперемешку на дне сумки, из косметики по мелочи разбросано по кармашкам. Небрежно накидываю любимую чисто белую футболку, заправляя полы в широкие штаны с толстым кожаным ремешком, а сверху накидываю джинсовку. Так непривычно для моего приевшегося фанатам и таблоидам стиля, но... Смотрясь в зеркало, понимаю, что отдаленно похожа на Венеру. Штаны, хоть и не в облипку, но свободно по ветру, залетающему в открытое окно, не болтаются, а туго затянутый ремень подчеркивает странную худобу, которую ранее я почему-то не замечала. Джинсовка точь-в-точь, как купленная Венерой в Австралии «косуха», только вместо молнии металлические пуговицы. Не ленюсь и для чего-то (для большего раздрая в душе, естественно) заплетаю косу наподобие той, что всегда плела Венера в туре, чтобы после, покрутившись у зеркала, твердо сказать:       — Ну... прекрасно. Боже, какая ты долбоебка, Билли.       Но косу все же не распускаю. И, как бы Финн долго и упорно не сверлил меня взглядом, а Клаудия не предлагала третью чашку чая Мэгги и Патрику, через полчаса после сборов мы, не превышая 60 миль в час, направлялись по пустой дороге домой.       — Без Венеры будет туго, — не знаю, к чему говорит мама, но сердцу не сладко. Тяжело вздыхаю, делая самый беззаботный и похуистический вид.       — Ты о чем?       — Ее самолёт прилетает только 23 вечером. Поэтому вещи придеться собирать мне самой.       — Раньше ты как-то без Венеры справлялась.       — О, Патрик, не лезь! Справлялась, а теперь...       — К хорошему быстро привыкаешь, да?       — Патрик! Не передергивай мои слова! Венера хороший работник, и только благодаря ей мы в прошлый раз быстро собрали вещи в дорогу...       — Самолет? — Единственное, что меня интересует из раздражительной тирады матери. Венера... улетала? Может, поэтому не писала? Связь плохая, интернет не ловит...       — Да. Во Флориду. Вместе со Сьюзен и Чарли.       Давлюсь собственными слюнями. «Заебись, Биллс! Сдохнуть из-за себя же! Класс!!! Нынче новый способ самоубийства нарисовался!»       — Во Флориду?       — А ты с ней не переписывалась? Или не звонила?       Любопытные глаза. Отрицательно мотаю головой, подставляя единственно возможную причину нашего молчания:       — Некогда было. Интервью, съёмки... замоталась.       Уведомление. «Mileniumone сделала публикацию впервые за долгое время».       «Как удачно сходятся события. Охуеть!» Словно за последнюю соломинку хватаюсь: с какой-то паникой и гулким биением сердца включаю телефон, сразу переходя по ссылке на страницу Венеры.       Тонко очерченное личико. Нежные, чуть приоткрытые бледно-красные губы. Мокрое платье облегает тонкий стан и маленькие аккуратные груди, соски на которых взбухли из-за ледяной воды, в которую девушка была погружена по талию. Вздёрнутый красный носик, потерявшие смуглость кожи щеки блестели белым, а в ложбинке между ключиц собрались капельки океанической воды. Чарли... как цветок лотоса, рано раскрывший лепестки. Холодная красота, от которой пальцы на руках бледнеют и леденеют просто от одного вида на модель, что стала жертвой больной фантазии фотографа. Руки, как у красиво умершего лебедя сложены крылья, опущены по вторые фаланги в воду, а в разфокусе взгляд выражает боль и... желание в волнах, которые накатывают все с большей силой, утонуть.       Долго всматриваюсь в снимок, пытаясь понять послание. Да, я везде вижу смысл. Абсолютно. Даже в тупо нарисованном рисунке ребенка хочу понять идею тонкой розовой линии, перекрывающей зеленую, что петлей уходит вверх листа. Ведь... во всем должен быть смысл, разве нет? И даже с пьяной болью смотрящие пронзительно голубые глаза в объектив... «что ты хочешь мне сказать, Венера?»       Не желаю видеть в фотографии просто фотографию. Тупую эстетику без ноты смысла, ведь... «неужели ты ничего не хочешь мне сказать?»       Хрупкая слеза катится по щеке. Опять. Быстро вытираю тыльной стороной ладони и выключаю телефон. «Хватит. Хватит меня мучать, пожалуйста! Что я тебе сделала? Что?!»       — Концерт будет всего лишь один. Не думаю, что стоит брать с собой много вещей.       — Венера сказала, что поможет собрать 24 остатки концертной одежды, которую они со Сьюзен подобрали. Вроде вновь весь образ от Гуччи.       Родители шуточно спорят. Мэгги замечает, что Клаудия слишком часто держится за живот, хитро намекая на беременность девушки, а Патрик глубокую заебанность в глазах сына. Я не участвую в разговоре. Хотя знаю, что Клаудия не беременна, ибо у нее идет уже второй день менструального цикла, а Финн заебан не Сулевски, а мной; самой проблемной сестрой на свете.       «У лебедей красивые крылья. Зачем же ты их мне обрезала?»       Последняя слеза. И очередное обещание больше не плакать. Провал.

***

      — Две новости. И обе ещё пока мне не сказала.       — А тебе так все сразу и подавай на блюдечке с золотой каёмочкой. Я хочу, чтобы ты слегка помучилась от ожидания, что я тебе скажу. И поразмышляла.       Зои сегодня осталась у меня. И впервые в жизни жалею, что согласилась на ночёвку, хотя могла сослаться на усталость и головную боль, чтобы ее отменить. Да, Зои бы не оценила сей поступок и не поняла причину его появления, но, честно сказать, мне было бы глубоко плевать. Жизнь заебала мучить меня, давая в руки только те игрушки, которые одним своим видом заставляют слезы наворачиваться на глаза, и пряча те, с которыми я согласна даже не играться, а просто лицезреть в пластиковой коробке с розовым бантом сверху. Я устала, честно. Устала.       Зои не может спать без света, хотя от красного уже плывет в глазах, а в голове жутко гудит. На часах три ночи. По плану я уже должна пролить третью сотню слез на подушку, но подружка, по-хозяйски закинув ногу на меня, все жизнерадостно продолжает рассказывать и рассказывать о прошедшем без меня под боком месяце, хитро зыркая на меня сквозь плотный красный своими яркими круглыми глазами.       — Догадки?       Ни одной. Хотя нет, кое-какая все же была: теперь я догадывалась, почему Венера ни разу за десять дней не написала мне, и сия мысль начиналась на букву «С».       — Эм... даже не знаю. Честно говоря, вообще идей нет. Зай, у меня голова пухнет от мыслей, поэтому если ты просто обо всем мне расскажешь, то для меня это уже будет хорошим подарком.       — Скучная ты!       — Заебанная, Зои. Я правда устала...       — Ладно-ладно. Ну, одна средней степени радости. В общем, пока ты тусовалась у Финна и Клау, я уломала твою маму на ночёвку у меня. С 24 на 25. Круто, да?       Слабо улыбаюсь, потому что не круто; вообще нет. Да, Зои веселая, всегда знает, чем заняться и чем развлечь меня, но... что делать, если я хочу просто трупом лежать в трёх одеялах и находить успокоение в тупых роликах из Ютуба, а не готовить на кухне нечто, что с трудом можно назвать пищей, пригодной для употребления?       — Да, здорово. А вторая новость?       Зои вся светится, хотя видна некая неловкость в пальцах, что перебирают бездумно прядки. Жду, пока ее не взорвет потоком слов, как пакет с попкорном в микроволновке — единственное на данный момент забавное и занимательное занятие, которое оставляет меня на поверхности этой реальности.       — Помнишь, ты говорила, что будешь совсем не против, если я вдруг решусь поехать хотя бы на малую часть этапа с тобой в тур?       Пролистываю, как блокнот с записями, в голове все некогда сказанные подруге слова, но упорно не могу найти нужную строчку из одного из наших диалогов, в котором был бы хоть один намек на приглашение Зои со мной в тур. «Боже, да когда это было?!»       — Эм... да, помню, — вранье, как всегда.       Зои вся оживляется и даже слегка подпрыгивает на кровати. «Можно сюда спокойную...»       — Так вот. К чему это я. В общем, с колледжем идея накрылась. На бюджетную основу не поступила, а отец сказал, что ни цента за обучение не заплатит. Буду работать.       — Кем?       — А, черт знает! Сейчас не это важно. В общем, мамин новый ухажёр (конечно, учебу не решился оплатить) обещался помочь мне с канадской визой, а также оплатить поездку по Северной Америке в случае, если ты...       — Ты можешь поехать со мной в тур?       Дело принимает серьезные обороты. И, блять, почему именно ночью?! У меня днём не всегда мозг работает, а сейчас просто в отключке. Что за?..       — Да, могу, но... я не знаю, разрешит ли лейбл? Просто... весь смысл-то и заключается в совместной поездке, а не просто моем двухчасовом присутствии на концертах. Будет тупо, если ты...       — Буду в трейлере, а ты в самолёте?       — Да.       — Согласна.       — Ну так... что? Как тебе эта идея?       Устала думать. И чувства свои слушать тоже. Знаю, что лейблу плевать, кого с собой возьму в дорогу. Тем более, что один лишний человек в команде особо сильно по кошельку компании не бьёт. Пожимаю плечами. «Черт с ним!»       — Уиии, круто!!! — Зои заключает меня в крепкие объятья и долго не отпускает, хотя, уже нетерпеливо хлопая по резко торчащим лопаткам на спине, даю понять, что время телесного контакта истекло. — Обалдеть! Боже!!! Блин, О'Коннелл, помнишь, как давно мечтали о подобном? Ещё лет с двенадцати представляли наше совместное путешествие!       — Визу точно успеют сделать?       — Точно! Господи, не верится!       И опять душит. Нет, я люблю Зои, но... блять, сейчас мне хочется любить и обнимать совершенно другую, так же ликовать и целовать в щеки совершенно иного человека.       — Ага, да. Боже, зай, задушишь. Пусти!       Наконец, мне удается подставить разгоряченное от объятий тело под приятный влажный от дождя ветерок. Его ласковые порывы успокаивают, и хоть пальцы на руках быстро замерзают, отчего-то приятно, и сон накатывает на сознание быстрее.       Не знаю, сколько Зои расписывала наши неосуществимые в условиях плотного графика тура планы, но уже через скоро наступившее мгновение откуда-то далеко до моего уплывающего из реальности сознания расплывчато и радостно доноситься «вместе» и «тур» подруги, после через некоторое время которые я и вовсе перестала различать и понимать.       Огромный пруд где-то в чаще хвойного леса. На зеркальной поверхности, расправив широченные крылья, белоснежный лебедь бился грудью о воду, о чем-то жалобно крича и прося о помощи. Помня неписанную истину, что лебеди живут только парами, несусь ближе к кромке озера, чтобы скорее понять, о какой беде пытается рассказать мне птица. Краем глаза удивлённо замечаю свое одеяние: хлопковое молочное платье до ступней, как нити серебра перевязанные лентой волосы и кольцо из белого камня; кольцо, что с того самого дня на квартире Венеры, забыто на книжной полке в моей спальне.       У самого берега замечаю странное шевеление. Второй лебедь, из последних сил хлопая крыльями по земле, пытался взлететь к своему собрату, что все также продолжал биться грудью о поверхность озера и громко, в самые ушные перепонки, кричать.       Только совсем близко подойдя к птице на земле понимаю: ее крылья варварски сломаны. Белоснежные длинные перья испачканы темной кровью, а брюхо грязное от ила. Лебедь бьётся из последних сил, его пара на поверхности воды неистово кричит; все превращается в гул, от которого ведёт голову, а ноги подкашиваются, и я падаю на колени. Не могу встать и дотянуться до лебедя. В груди жжет, будто клеймо металлом ставят.       Пытаюсь дотронуться хотя бы до одного крыла, но бесполезно: лебедь не замечает меня и продолжает биться в предсмертных конвульсиях под жалобный крик пары.       — Посмотри на меня! Я здесь!       Голос отчего-то совсем детский. Ломкий, словно мне опять пятнадцать. И хоть слышно его, как из-под толщи воды, но лебедь все же вытягивает шею и смотрит в мои полные ужаса и паники глаза. Черные. Радужка сливается со зрачком, а взгляд до боли знакомый, хотя память вновь подводит — не могу вспомнить, кому он принадлежит.       Протяжный стон. Крылья опадают, а кровь заливает все тело птицы. Взгляд медленно теряет тепло, на холодном солнце, отражающемся от воды, превращаясь в черные пустые бусины, что продаются в отделе кройки и шитья.       Я не чувствую слез на щеках. Длинные до талии волосы отражаются в глазах птицы напротив, до которой (теперь уже поздно) я могу дотронуться.       Резкий крик. Рука на полпути останавливается над маленькой головкой лебедя, ибо ее пара, вся мокрая от ледяной воды озера, огромной тенью накрыла труп своей преданной и долгой любви и, пачкая свои белоснежные крылья о кровь подруги, прячет ими себя и ее. Из-под тяжёлых перьев мне видны только глаза птицы, из которых одна за другой черными дорожками текли слезы.       Ветер колыхнул длинные рукава платья, и на шорох одежды лебедь поднял на меня свой больной от потери взгляд. Пронзительно холодный, прозрачно-голубой, как вода в океане. Пытаюсь сказать, но не успеваю: глаза птицы, точь-в-точь цвета моих, стекленеют и уже пусто смотрят на меня черными бусинками.       На платье три иссиня-черные слезы. Продвигаюсь ближе к лебедям и аккуратно кладу правую ладонь на крыло погибшей от горя птицы.       Солнце холодное. Вода ледяная. Ветер пахнет зимой.       Поднимаю взгляд. На контрасте с белыми перьями черный камень на пальце.       Ее чёрное кольцо.

***

      Знаю, что нужно спешить. Миссис О'Коннелл требовательно просила приехать пораньше, но... я все же не решилась заказать такси. Еду самым долгим способом: пешком до остановки, пятнадцать минут ожидания, автобус, двадцать минут до дома Айлиш по навигатору.       Боюсь. Потому что не знаю, что ждёт мою душу, когда глаза увидят притягательный зелёный в коридоре или в проёме ее спальни. Ведь... призналась ей. Все выложила, как на духу, и плевать, что тогда кровь была разжижена вином и шампанским.       Сердце ноет. Потому что оно безумно скучало по нежным объятьям, приносящим тепло, что дарили ласковые мягкие руки, а широкая искренняя улыбка девчушки красила его самые темные уголки.       Единственный вопрос: почему? Почему не писала? Почему не отвечала на звонки? Почему молчала? Желание схватить ее крепко за плечи и крикнуть прямо в лицо:       — Какого черта, Айлиш?! Зачем заставляешь сердце заходиться бешеным темпом, а слезы течь по щекам? Теперь больше никогда не оставлю. Даже если попросишь. Никогда!       Да, хотелось ей сказать. Но... имею ли право? Билли и вправду могла не видеть смс или... просто девушка пыталась сама отдохнуть от меня. Несмотря на то, что оба варианты дерьмовые, первый, как причина ее молчания, мне нравился больше. Объективно.       Дом, издали ничем не отличающийся от построек рядом и напротив стоящих, манил и отталкивал одновременно, как огонь мотыльков. С одной стороны, я безумно соскучилась по каждому члену семьи О'Коннелл; с другой, нутром чувствовала, что произошло что-то непоправимо страшное, которое в корне изменило всю некогда прекрасную своей неизвестностью ситуацию.       Звонок рядом с резной калиткой. Ненавязчиво нажимаю два раза, после ещё один дополнительно, когда не слышу по ту сторону забора шагов, оповещающий, что мне открывают.       — Приехала! Ну наконец-то! — Мэгги кидается мне на шею и крепко заключает в своих хрупких объятиях. В моей груди немного отпускает, ибо понимаю, что кто-то всё-таки в этом доме меня ждал.       — Ооо! Миссис О'Коннелл, выглядите превосходно. Набрались сил перед новым этапом?       — Перед ними никогда необходимого запаса не наберёшь. Хоть днями и ночами спи и занимайся ерундой. Проходи скорее! Боже, я так по тебе скучала! Тебя безумно не хватало в нашем гнезде...       — Уже заливает про домашние обязанности? — Патрик широко улыбается и похлопывает меня по плечу. В ответ тепло на миг касаюсь его ладони и искренне говорю:       — Мистер О'Коннелл, здравствуйте! Безумно рада Вас видеть! На самом деле, сама соскучилась по своим обязанностям...       — Ооо, Мэгги их тебе предоставит, — Патрик приставляет ладонь ребром к горлу, — во! На завтра нужно вещи собрать...       — Да, у меня здесь в сумке концертная одежда Билли. Куда можно поставить?       — Вот сюда. Проходи скорее! Чего на пороге стоять. Ты голодна? Может быть, чаю или кофе? — Мэгги уже убежала хлопотать на кухню, а я играла в неофициальные «гляделки» с Патриком, который каждый раз, стоило его жене сказать реплику, закатывал глаза.       — Миссис О'Коннелл, спасибо, но, правда, не нужно. Я поела перед выходом.       Необходимая ложь. После обеда во Флориде ещё более ничего в рот не брала. Но до еды ли может быть дело, когда взгляд падает на лестницу, прямиком ведущую к той, по которой сердце ноет вторую неделю, а руки мечтают коснуться бархатной кожи? Патрик понимает. Указывает большим пальцем через плечо, губами шепча:       — Там она. Иди.       Благодарно улыбаюсь и под звонкое мистера О'Коннелла: «Я голоден! Если сейчас же кто-то меня не накормит, то превращусь в Дрогона и всех испепелю своим пламенем!» бегу наверх.       Коридор короткий. Четыре моих шага, и вот я уже стою у двери комнаты Билли, но сейчас, в условиях бешено бьющегося сердца и ледяных ладоней, из которых вся кровь отлила куда-то к ногам, он кажется безмерным: ощущение, что иду вечность и до цели никогда не смогу добраться.       Дверь плотно закрыта. Вспоминаю ошибку первых дней нахождения в этом доме, и тут же на месте исправляюсь: три раза стучусь и жду ответа.       Слышу шаги. В грудине все сжимается, а губы предательски трясутся. Прикусываю их, чтобы не выдать ими своего волнения.       Ее глаза. Смесь стали и морской воды, в которой я сейчас тону без шанса выплыть на поверхность и глотнуть живительного воздуха. Белоснежная кожа, которую некогда усыпала поцелуями, безумно бледная и... нездорового оттенка, а нежные губы искусаны до мелких трещинок.       — Венера?       Ее голос. Боже, я люблю его! И за что ты лишил меня его звучания так надолго?       — Эм... привет.       Вижу странный блеск в уголках ее глаз. Резко и холодно отворачивается от меня, забегая в комнату и наклоняясь над маленьким черным рюкзаком, складывая в него рядом лежащую спальную футболку, сложенную вчетверо.       — Ммм... привет. Как... отпуск?       Билли зажата. Совсем не смотрит в мои глаза, а голос наигранно безразличный, но... зачем? Что не так?       — Нормально. Пойдет.       — Красивые фотографии. Чарли совершенно на себя не похожа. Я ее даже не узнала сначала. Думала какая-то прохожая девушка, и, только после того, как от матери узнала, что ты во Флориде с ней и Сьюзен, признала личного ассистента брата.       Меня поражает ее тон. Он скачет по тональностям и регистру, уходя то вверх, то вниз. Ломается, как у подростка в переходный возраст. А ещё... слегка дрожит или мне... кажется?       — Все в порядке?       — Да, в полном. А что? Тебе интересно?       «Да, блять, интересно! Все, сука, две недели мне было интересно, только ты не отвечала!»       — Да, конечно.       — Хм, странно. А телефон даже ни одним уведомлением от тебя меня не оповестил.       — В смысле? Я...       — Это уже неважно, — грубо перебивает, ища по комнате беглым взглядом то ли расчёску, то ли тушь, то ли зарядку от телефона. Телефона. Белого нового Айфона, что красиво переливался в лучах сейчас такого холодного и темного солнца.       — Оу. Новинка? Решила сменить...       — Да. Старый стал жутко тормозить. Я его оставила у Финна. Он сказал, что сможет починить.       До сих пор ни разу не взглянула в мои глаза. Мне жутко неловко, отчего тупо топчусь у порога комнаты, засунув руки в карманы шорт. Впервые максимально чувствую себя не в своей тарелке; даже в первой день нашего знакомства такого чувства не было (по крайней мере, в таком количестве).       — Он... с новой сим-картой?       — Ага, — коротко и до чертиков холодно.       — А... капхк, почему ты не сказала мне свой новый номер?       — Забыла.       — Ах, ну да. Правда.       — У тебя какие-то вопросы? Что-то хочешь сказать?       Да, ее глаза, устремлённые сейчас прямо в мои, блестят... злостью, негодованием и некой неизвестной мне ненавистью. Голос раздражительный и заряженный электронами. Ледяной металл.       — Эм... нет. Билл...       — Вот и отлично. Прости, но, видишь ли, я занята.       — Ты...       — И Зои меня уже ждёт.       И в подтверждение ее словам телефон на столе бзыкнул уведомлением — хватает рюкзак и, сунув Айфон в задний карман широких штанов, пытается пробежать мимо меня. Боль застилает глаза, а непонимание происходящего мозг. На автомате крепко и одновременно аккуратно останавливаю ее за плечи и вглядываюсь вопрошающе в ледяные и отчего-то чужие океаны.       — Билли, что не так?       — Ты говорила, что не врешь. Стараешься не лгать и жить по совести. Но, — мотает головой, презрительно закусив левый уголок нижней губы, — я тебе более не верю. Хочу, но... не могу. Ответь хотя бы сейчас честно: ты хоть раз за прошедший месяц мне правду сказала? Хотя бы один раз?       В груди больно. Воздуха не хватает, и предательские оправдания застряли в районе сердца и глотки. «Единственная правда — я люблю тебя, Билли».       — Разочаровалась ли я в тебе? Да. И сильно.       Ту-дум...       — Верю ли я тебе? Нет.       Ту-дум...       — Ненавижу ли я тебя? Не знаю. Честно. Хотя... знаешь, я видеть тебя не могу. Ты... ты... меня раздражаешь. Своей ложью. Ты простая лгунья, Венера Реслер, и более в тебе ничего нет особенного. «Я тебя не оставлю, я тебя не брошу!» — какой же бред, господи! И я в это верила. Наверное... просто я тупица. И, тем не менее, оставь меня, пожалуйста, в покое и более не смей прикасаться. Отныне я возвращаю себе твою одну сотую процента в отношении меня и тебе тоже отдаю. Более ничего не хочу иметь с тобой общего кроме рабочих отношений.       Руки обмякли и потеряли хватку, поэтому, легко их и пренебрежительно скинув с плеч, Билли, ни секунды более не задерживая на мне взгляда, уходит.       — Мам! Пап! Встретимся завтра в аэропорту. Мне нужно будет утром договориться в лейбле насчёт Зои, а уже оттуда поеду на самолёт.       — Будь осторожна. Ты...       — Доеду мам. Все хорошо.       — Удачи, детка!       — Ага. До завтра.       С хлопком входной двери обрывается последнее «ту-дум», сказанное сердцем. Я более не чувствую его стука.       С заведённым мотором dodge во дворе я теряю возможность дышать. Голова кружится, а в глазах тысячами песчинок колет.       С шумом колес на повороте, а за ним затишьем я перестаю осознавать реальность и, вяло держась за косяк двери, стараюсь не потерять равновесие. Кажется, тело отказывается служить мне.       Не понимая причины злости, вложенной в каждое слово Билли, все равно ее ярость принимаю. Потому что Айлиш права — я лгунья. Ведь и вправду соврала, до сих пор не признавшись в своих чувствах к ней и умело их скрывая.       «Я люблю тебя».       Кольцо, что так давно просила Билли не снимать, теперь лежит на книжной полке, покрытое толстым слоем пыли и ее ненавистью ко мне. В тени солнца камень отливает тусклым черным, а серебряная окантовка играет своим блеском с ним на контрасте.       — Венер, все хорошо? Спускайся, мне нужно тебе кое-что рассказать о следующем этапе концертов по Америке.       — Да, миссис О'Коннелл, сейчас. Все хорошо.       Собираю плоть по кускам, заставляя сердце наполнить ее кровью. Ведь даже лгуньям нужно жить.       Хотя, признаться честно, они сами того совсем не хотят.