Допустим, ты мне нравишься

      Злость.       Ее глаза окончательно сломали во мне рассудок и здравый смысл, стоило лишь на секунду океанам смешаться в маленьком дверном проёме с дорогими до спазмов в сердце пустотами; теперь я могла думать лишь о том, как при встрече с самой собой из параллельной реальности врежу с локтя той мне, что приняла решение создать договор и не разрывать его, даже если мозг просит. Просит, униженно ползая на коленях перед свергнутым болью сердцем.       — Венера?       Нижняя губа в тисках ее зубов. Она волнуется, но все же, услышав свое имя, неуверенно улыбается, отчего в моей душе становится одновременно до крови гадко и приторно-розово сладко, ибо... да, я скучала по ее улыбке; несмотря на все мои крики по ночам и на множества пустых коробочек успокоительного, я скучала по Венере.       — Эм... привет.       Я слышу хруст в районе грудины. Ребра впиваются в лёгкие, и мне нечем дышать. Чувствую, что в уголке глаза мокро, оттого отворачиваюсь и иду к рюкзаку, чтобы, скорее затолкав в него свою спальную футболку, сбежать из родительского дома, который из-за девушки у двери приносит теперь только одно раздражение; сбежать от отчего-то сейчас душного запаха лаванды, что висит облаком на подкорке черепа; сбежать, в конце концов, от той, что хочеться ненавидеть и любить одновременно.       — Ммм... привет. Как... отпуск? — С Венерой даже разучишься говорить; ком слез в горле, поэтому не то что слово сказать, а просто вдохнуть воздуха — задача трудновыполнимая.       — Нормально. Пойдет.       Сердце мгновенно реагирует криком: «Она лжет, ничего у нее не нормально», а мозг злобно вторит: «Забыл, что она всегда нам врёт? Всегда! И от этого все в нашей жизни теперь по пизде».       Вспоминаю свой прошедший «отпуск»: слезы, крики, сплошная боль в районе грудины, ссоры с братом и тихие слова успокоения Сулевски, и злость, ранее которую я никогда не испытывала в отношении девушки, что душит сейчас своим пристальным взглядом, накатила холодной волной.       — Красивые фотографии. Чарли совершенно на себя не похожа. Я ее даже не узнала сначала. Думала какая-то прохожая девушка, и только после того, как от матери узнала, что ты во Флориде с ней и Сьюзен, признала личного ассистента брата.       Акцент на «Чарли», «от матери» и «Сьюзен»; все три раза Венера сильно сжимала ладони в кулаки в карманах, а правильной формы губы превратились в тонкую, белую от напряжения полосочку.       Я должна была чувствовать облегчение, должна была злорадствовать, что точно и колко задеваю ее косяки передо мной, но... нихуя: я слышу только, как мой голос предательски дрожит и неестественно скачет, оголяя мою боль перед Венерой без остатка и со всеми ее прелестями.       — Все в порядке?       «Нет, блять, нихуя не в порядке!!!»       — Да, в полном. А что? Тебе интересно? — Гораздо больше сарказма, чем изначально планировалось сказать.       Результат: замешательство во взгляде напротив и обуревающая меня злоба из-за ее искреннего непонимания происходящей сейчас ситуации.       — Да, конечно.       Руки дрожат. Но теперь они не предвестник будущего потока слез, а...       Чувствую в груди узел гнева, что с каждой минутой становится все более неконтролируемым. Пытаясь делать вид, что что-то ищу бездумно по комнате, стараюсь держать себя в узде и не сорваться криком и накопившимся за все эти дни ядом на Венеру, что ребенком топчется у порога и искренне не понимает, что происходит.       — Хм, странно. А телефон даже ни одним уведомлением от тебя меня не оповестил.       — В смысле? Я...       Грубо перебиваю. Оправданий от нее сейчас я точно не выдержу. Да и зачем, когда и без них все предельно понятно: ее безразличие искусно спрятано в красивую обёртку лжедоброты ко мне, а вранье просочилось далеко за границы дозволенного. «Она всегда мне лгала».       — Это уже неважно.       Потому что и вправду неважно. Я устала умирать каждый день и со следующим рассветом воскресать с ещё большими дырами на сердце. Хватит с меня. Довольно!       — Оу. Новинка? Решила сменить...       — Да. Старый стал жутко тормозить. Я его оставила у Финна. Он сказал, что сможет починить.       Не хочу слышать ее голос. Красивый чистый голос, который переливается как капельки хрусталя на люстре в доме Клаудии. «Заткнись, прошу!»       — Он... с новой сим-картой?       «Заткнись!»       — Ага.       — А... капхк, почему ты не сказала мне свой новый номер?       Ее лёгкий, но бьющий в цель смешок. Венера была одновременно обескуражена и... ощущение, что ждала чего-то; ее светлое чувство надежды заполнило всю комнату от края до края, отчего мне за боль, что за две недели стала лучшим другом, захотелось отомстить: задушить в Венере ее чистое начало своим темным, а после любоваться, как ее мир, также чудно переливаясь черно-красными угольками как мой, плавится и обезличивается.       — Забыла, — на удивление холодно и безразлично. В глубине души аплодирую себе стоя, хотя сейчас от своей же интонации голоса бегут мурашки.       Боковым зрением замечаю обиду в глазах Венеры и... «от мести тоже бывает тепло на душе»?       — Ах, ну да. Правда.       — У тебя какие-то вопросы? Что-то хочешь сказать?       И впервые за наш разговор смотрю ей прямо в глаза. Не знаю, что в моих океанах, но точно читаю чувства в ее пустотах: непонимание, обида... нежность. Что? Сука!       Лучше бы кричала на меня и поливала грязью, лучше бы пускала свою иронию вскачь, лучше бы... да все ее слова, — с болью или нет — были бы гораздо лучше, чем взгляд, который...       — Эм... нет. Билл...       — Вот и отлично. Прости, но, видишь ли, я занята.       — Ты...       — И Зои меня уже ждёт.       Не могу больше слушать ее; не могу больше находиться рядом с ней; не могу больше наносить себе удары — им уже просто не осталось места.       Хватаю рюкзак. Телефон вовремя пиликнул милым сообщением от Зои, которая просила заскочить в магазин за маршмеллоу для какао, и, убрав Айфон в задний карман, пытаюсь выскочить в манящий свободой коридор; а в голове строкой одна только цель — не коснуться. Только бы не коснуться нежных оголённых рук, потому что...       Хватает меня за плечи. Резко, но нежно, отчего злость кипит во мне ещё сильнее; она бушует, и я чувствую, что теперь та, взбесившись и сорвавшись с цепи, существует сама по себе, и даже всемогущий мозг не может ее обуздать. Все выходит из-под моего контроля, но я, отбросив здравый «взрослый» смысл и чувствуя приближение апогея, не пытаюсь его предотвратить. И от страха и сладкого предчувствия мести незаметно для Венеры меня начинает слегка колотить.       — Билли, что не так?       Кнопка старта была нажата раньше, чем прозвучало «один» в обратном отсчете. Слышу, как с грохотом рушится мост между сердцем и мозгом, которые, итак последние несколько дней живущие не в ладах, теперь столкнулись в лоб, как самолёты в Лос-Родеос. Взрыв — и в живых остается одна только злоба, вся черная от пепла и пропахшая человеческой плотью; моей плотью. Более ничего нет.       — Ты говорила, что не врешь. Стараешься не лгать и жить по совести. Но я тебе более не верю. Хочу, но... не могу.       Каждое слово — нож ей в грудину. Венера стояла поверженная моей резкостью и неожиданностью немилостивого к ней поведения, которые вряд ли она ожидала лицезреть от меня по приезде в Лос-Анджелес. Да, собственно, с чего бы ей подобное поведение ожидать?       «Потому что бросила! Не писала, не звонила, не интересовалась! Ей плевать на меня!!! Все ее обещания не оставлять одну — сплошное вранье без единой прорехи, куда бы могла просочиться правда. Все ее слова — ложь!»       — Ответь хотя бы сейчас честно: ты хоть раз за прошедший месяц мне правду сказала? Хотя бы один раз?       Я вижу ее боль и обиду, вижу желание с чем-то сокровенным со мной поделиться, как-то оправдаться, но не даю и рта раскрыть: топлю своими океанами, как в четырнадцать девушку в толщу воды заглатывали волны моря, и не дарю ей надежду на свет и живительный воздух, потому что... да, блять, что ее секундная обида против моей, растягивающейся в вечность? Что ее боль против моей? Что ее целое сердце против моих ошметков? Что?       Ничего. НИЧЕГО, БЛЯТЬ!!!       — Разочаровалась ли я в тебе? Да. И сильно.       Вижу блеск в пустотах напротив. Искушение разорвать в ней, как она во мне, все чистое и светлое велико. Чувствую себя Евой, идущей во след змею к райскому дереву, где яблоком на солнце сверкает мое наслаждение — отмщение за свою боль.       — Верю ли я тебе? Нет.       Яблоко сорвано, и с глубоким вдохом я чувствую в носу щекотливый, но приятный аромат плода. Пустоты, просящие о помиловании, горят ярко, и злость нестерпимо требует от меня это пламя потушить любыми способами; даже затоптать собственными ногами, если того потребует ситуация.       — Ненавижу ли я тебя? — Хочу ударить по больному, но... — Не знаю. Честно. Хотя... знаешь, я видеть тебя не могу. Ты... ты... меня раздражаешь. Своей ложью. Ты простая лгунья, Венера Реслер, и более в тебе ничего нет особенного. «Я тебя не оставлю, я тебя не брошу!» —какой же бред, господи! И я в это верила. Наверное... просто я тупица. И, тем не менее, оставь меня, пожалуйста, в покое и более не смей прикасаться. Отныне я возвращаю себе твою одну сотую процента в отношении меня и тебе тоже отдаю. Более ничего не хочу иметь с тобой общего кроме рабочих отношений.       Злость выплеснулась, как из кубка вино: красивой лужей передо мной сейчас растекается кровавая боль Венеры, которую та не пытается куда-то от меня спрятать и постоять за нее отказывается. Она смотрит на меня, как щенок, которого привязывают к дереву в лесу, чтобы после оставить одного на попечение судьбы и удачи в темноте и холоде ночи: предано, любовно, понимающе. Как и любая другая псина принимает не всегда обдуманные поступки безответственных хозяев, так и мой личный ассистент беспрекословно винит во всем себя и мои слова берет на «веру»; плевать, что глаза кричат вопросом: «За что ты так со мной? Что я сделала не так?», но каждым моим словом она дает полоснуть себя по сердцу ножом, хотя (ловлю себя на мысли) больше даже сама на него ложится, чем даёт занести мне руку для удара. И это... бесит! Потому что даже сейчас — молчаливая и тихо скулящая — она выглядит гораздо благороднее, чем я, пережившая десяток панических атак и конвульсий.       Ее руки обмякают, и я легко выбираюсь из них. Бегу, не оборачиваясь назад, потому что страшно и... я не чувствую ту сладость от яблока, что предполагала чувствовать. Вылетев за порог дома, сразу же забываю о сказанных маме и папе обещаниях, потому что по телу расползается только одно: «Ты меня раздражаешь, ты меня раздражаешь, ты меня раздражаешь!» — и вновь четкие отметины от ногтей на руле dodge.       Я не помню, как доехала до Зои, не помню её укоризненного взгляда, потому что забыла заехать за сладостью в супермаркет, не помню нашей болтовни на кухне.       Помню лишь черные блестящие глаза напротив и нежные руки на плечах, которые, как струна Ланикаи, слишком быстро оборвались и дали мне свободу. Стало ли легче от яда, что прыснула ей прямо в лицо жгучей порцией? Стало ли легче, что видела боль во взгляде той, которой меньше всего хотела её причинить?       И пока Зои пытается сладить с духовкой, я пытаюсь сладить с ноющим сердцем. Потому что мщение мое ничего мне не принесло, кроме тоски и дикого когнитивного диссонанса между сказанным и чувствуемым. «Я люблю тебя, Венера. Люблю». И ничего теперь это не решает.       Ночь беспокойная. То ли потому что вместо жара Реслер чувствую тепло тела Зои, то ли потому что знаю, что вставать уже через четыре часа и вылетать на концерт, но спать не хотелось: выхожу на балкон и вдыхаю прохладный воздух.       Вообще в Лос-Анджелесе звёзд не видно, но, на мое большое удивление, буквально пара-тройка точек все же ярко блестят на небе, словно редкие, но красивые родинки на лице Венеры.       Родинки. Странно, что я запомнила такие мелочи. С бешеным графиком концертов я даже памятные для моей семьи события не могу вспомнить без подачи мамы или брата, а тут... родинки. Как странно.       Я запуталась окончательно в чувствах. Злость, застилающая глаза всю дорогу до Зои, по приезде к ней сменилась меланхолией и диким желанием все изменить в себе до неузнаваемости, чтобы Венера, увидев повзрослевшую и умную меня, поняла, как ошиблась и кого бесповоротно потеряла. До сих пор я думала лишь о мести и только сейчас под тихий звук сверчков в траве прислушалась к гулкому биению заебавшегося мне кричать сердца.       Ведь что бы не чувствовала, все сводится абсолютно к одному — Венера. Месть, злость, обида или любовь — все это одной ей.       И сейчас, сидя в длинной футболке в пыльном кресле-мешке, чувствовала лишь вину. И слова прощения красивым узором оплели мой разум и грудь, потому что...       — Я люблю тебя, Венера. И я не могу без тебя.       Черные глаза напротив, руки, обмякшие как ниточки...       Я восхищаюсь красотой лебедей и все же одному крылья сломала самолично. Кроваво-красное и девственно-белое теперь мое любимое сочетание.

***

      «Прощения не будет!» — крикнул мозг, когда глаза словили темный силуэт визажиста, мерно покоившийся на плече моего ассистента. Венера не видела меня, зато я за ней удобно наблюдала практически из другого угла зала ожидания и, как бы не злила меня сейчас Сьюзен с ней рядом, с беспокойством отметила для себя ее излишнюю бледность кожи и глубину синяков под глазами; в целом, несмотря на то, что Венера провела практически две недели на ярком солнце Флориды, отдохнувшей и здоровой девушка не выглядела: осунувшееся (хотя все ещё прекрасное) в щеках лицо, отчего пустоты ещё шире и темнее, ссадины и царапины на руках и коленках (через тонкий капрон они тоже видны), в трещинках из-за постоянных покусываний губы.       Злость и желание причинить ответную боль толстой оболочкой накрыли вчера мои глаза и разум, отчего я не смогла увидеть очевидного; того, отчего кричало сердце из глубины груди: Венера и вправду врала насчёт отпуска — он не был нихуя нормальным.       — Я не удивлен, что ты опоздала.       Мягко приобняв за плечи, ко мне рядом подсел Финн. Один из немногих близких мне людей, чье состояние радовало и приносило в душу облегчение: оставшиеся четыре дня до концерта братишка провел наедине с Клаудией в ее объятиях и теперь светился ярче, чем огни на взлетной полосе.       — Проспала. И, тем не менее, приехала же.       — А куда ты могла деться? Тебя бы из-под земли достали, если бы ты отсутствовала ещё минут десять в аэропорту. Как ты? — С промедлением спросил Финн, увидев мой любопытный злой взгляд, направленный на Венеру.       — Нормально.       — А честно?       — Финн, чего приебался? Все у меня хорошо.       — Ты злишься на Венеру? — Я тяжело вздохнула и откинула голову на спинку кресла.       — Я не знаю. Столько всего ей вчера сказала... пиздец!       — И что чувствуешь? Облегчение?       — Еще большую злость. И раздражение. И... любовь.       — Понимаю. Так просто человека не забудешь.       — Да блять, Финн, она с таким выражением лица вчера на меня смотрела, что... понимаешь, она даже не пыталась оправдаться. Один только раз, но я заткнула, даже не попытавшись выслушать. А после... в ее глазах было столько боли, что...       — Она тебе ничего не сказала?       Вопрошающе смотрю на брата. Его задумчивый таинственный взгляд направлен на потрескавшийся под креслами кафель, а все его естество говорит о том, что он крайне удивлен тому, что я ему говорю.       — Нет. А что? Что-то не так?       — Нет-нет, все в порядке. Это... просто странно. Обычно человек пытается себя выгородить...       — Венера ебнутая, что с нее взять. И в эту ебнутую я умудрилась влюбиться с головой. Господи, посмотри на них.       Финн поднял глаза на мирно о чем-то беседующих Венеру и Сьюзен: визажист продолжала лежать на плече моего ассистента, но та, словно спасая меня от еще одной панической атаки, ее не касалась ни ладонью, ни пальцами, ни даже бедром; от этого на душе и вправду было легче.       — Не особо они и сдружились за две недели. Между ними странный холод чувствуется. Ты уверена...       Да, уверена. До сих пор перед глазами эта ужасная картинка сплетённых рук и губ, слившихся в поцелуе. Как же это все...       — Неправильно. Это... блять! — Тру глаза, пытаясь стереть перед ними устоявшийся страшный эпизод. Мерзость!       — Вчера я испытывала злость, ночью желание извиниться за грубые слова, в которые... блять, Финн, мне не хочется в них верить, но... как же меня бесит Сьюзен! Это не ее место рядом с Венерой, а мое: я хочу сидеть и быть обнятой ею, я хочу...       — Зачем?       — Потому что не могу без нее, Финн. И не хочу без нее. Черт...       Обречённо зарываюсь в толстовку брата, а он понимающе обнимает. И все же, несмотря на его ласку и нежность, я не чувствую присутствие Финнеаса рядом с собой; ментально братишка где-то далеко-далеко от меня, хотя ладони на спине теплые, а щетина неприятно колет чувствительную кожу лба.       —Финн, что-то случилось?       —Нет. Я же уже сказал.       —Ничем не хочешь со мной поделиться?       Слышу, как братишка приоткрывает рот и набирает в лёгкие воздух, но через мгновение тут же замолкает и обмякает.       — Нет, нечем.       Смотрю пристально в его глаза. Одно только волнение за меня и неуверенность в сделанном им каком-то поступке. Держу за подбородок и ещё раз повторяю вопрос:       — Ты точно ничего не хочешь мне рассказать?       — Нет, Билли. Сколько можно уже спрашивать одно и тоже?       Взгляд метнулся вправо. «Лгунишка!»       — Финн!       — Да что тебе...       — О, Билли! Ты уже здесь.       Отвлекаюсь на подошедшую Чарли, и брат тут же вырывается из моих лап. Утыкается внимательно в телефон и делает вид, что Сулевски написала ему что-то безумно важное. «Ещё один лгун! Боже!»       — Да. Привет, Чарли.       — А Венера в курсе?       — Чего?       — Что ты здесь? Она нервничает и постоянно поглядывает на часы. Норовит все тебе позвонить.       Чувствую, что Финн рядом напрягается. «Что же этот рыжий бес скрывает?»       — Эм... нет, я не сказала. Мы тут с... Финном концерт обсуждали, так что...       «И хули ты перед ней оправдываешься?»       — А, понятно. Финнеас, твой кофе.       — Спасибо. Средней обжарки?       — Средней. Две с половиной чайной ложки сахара и теплое соевое молоко. Все, как и просил.       Единственный плюс Чарли — ее жизнерадостность, которая мной рассматривается сейчас в пять утра, как полнейший долбоебизм — всегда греет душу братишке, отчего он расслабляется и, сейчас держа в руках горячий напиток, с улыбкой на лице чуть-чуть отпивает. Тяжёлая обстановка между нами растворяется, как молоко в черной жиже, которая (хоть я люблю кофе высокой обжарки) сейчас кажется темнее всякого возможного цвета на свете; даже темнее пустот в другом конце зала.       — О, теперь можно жить! Ещё раз спасибо.       — Не за что! Мне позвать Венеру?       Оборачиваюсь на милую улыбку Чарли, которая даже на процент не догадывается, какая сейчас во мне идёт война между задетой гордостью и желанием ещё хоть раз своей любви коснуться.       — Эм... нет, не стоит. Тем более, что она со Сьюзен.       Невольно выделяю голосом имя визажиста, отчего Чарли странно хмурится, не переставая, однако, улыбаться.       — Ну... ладно. Приятного кофепития, Финнеас!       — Угу.       Последнее, что вижу перед тем, как резко подорваться на ноги и с очень внимательным видом подойти к автомату с перекусами — колкий и больной взгляд темных глаз, которым Венера сверлила сначала мой лоб, а после удаляющийся затылок.       Чипсы, шоколад, сок — бездумно вожу глазами по стройным рядам в машине, совершенно не понимая своих действий. «Зачем убежала? Что хотела этим показать? Для чего эти все нервотрёпки?»       Ещё тяжелее становиться думать, когда чувствую рядом с собой желанное все эти дни (и даже сейчас) тепло подошедшей сзади Венеры, которая, впрочем, не нарушает мою территорию личного пространства, а стоит чуть поодаль.       — Билли?       Прекрасная актерская игра в деле: похуизм во взгляде, лёгкость в повороте на 60 градусов, сплошное спокойствие.       — Да?       Венера мешкает. Она пугается то ли моего голоса, то ли значения, которое я в его тон вкладываю, отчего, как от удара током, еще чуть дальше отстраняется. Секунду умиляюсь ее поведению, но, вглядевшись внимательно в пустоты, вновь злюсь: раздражение волнами накатывает, как море в шторм на пирс, ибо...       "КАКОГО ЧЕРТА В НИХ НЕЖНОСТЬ?"       И вместе с этой мыслью под ее ногами путается другая: «Неужели Венера не будет оправдываться? Она вправду приняла все так, как есть?»       Бесит, и в груди опять болит, потому что неужели это все правда? Неужели ей настолько плевать на меня, что даже сказку не выдумает, почему не писала и не звонила все эти дни? Неужели даже не попытается?       Да, я крикнула в сердцах, что мне ее слова теперь неважны, но... сука, нет, это неправда! Несмотря ни на какую гордость и чувство собственного достоинства, они — мой главный проводник через толстые путы, что сердце пустило по всему моему созданию.       «Ты лгунья, Венера Реслер, но мне хочется тебе верить! Почему мне хочется тебе верить? Почему?»       — Я... в общем, я хотела спросить, как ты? Ты вчера так резко уехала, что...       Меня одновременно ломает и злит ещё сильнее от ее вопроса, потому что...       «ЕСЛИ Я ТЕБЕ БЕЗРАЗЛИЧНА, ПОЧЕМУ ТОГДА СТОЛЬКО НЕЖНОСТИ И ЗАБОТЫ В ГОЛОСЕ?»       — Я же ответила тебе, что всё у меня нормально. Да и какая разница, собственно?       Решаю всё-таки купить сок. Вернее, не решаю, а просто глазу нравится число «11».       — Мне это важно.       Очень тихо и несмело, но... «ты лгунья, Венера Реслер! Хватит ебать мои мозги!»       — Не должно. Ты — всего лишь мой личный ассистент и не более.       Каждое слово выделяю жирнее предыдущего. А на «не более» резко поворачиваюсь и (сердце сейчас вылетит из груди!) с пятиметровой волной ненависти и раздражения смотрю в ее пустоты, что плачут без слез, кричат без крика и просят помощь у беспомощных.       Гнев вновь сорвался с цепи и сарказмом мчится по всем моим мыслям, видоизменяя их в причудливые формы иронии, хотя в голове те горят совершенно иными оттенками и звучат в других тональностях.       — Это что-то меняет? Мне важно, что с тобой происходит...       «Правда?» — нежно и с трепетом.       — Правда? — В самое ее сердце ледяным копьём.       «Нужно уметь постоять за себя, Билли! Финнеас прав: нужно прекращать наносить себе же боль».       Удивляюсь, что до сих пор не отвернулась от ломающихся в агонии передо мной пустот. Каждое слово, словно пулю, они ловят нараспах грудью, упорно и глупо продолжая не обращать внимание на боль, от которой впору бы утонуть — и это бесит! Почему сердце клочьями висит у меня, а жалко ту, что ни секунды не думала обо мне все чёртовы две недели? Что за несправедливость? Это же...       — Я не понимаю, Билли. Что происходит?       — Происходит то, что должно было происходить уже давным-давно. Рабочие отношения. Ты выполняешь все мои прихоти и поручения, а взамен получаешь зарплату. Две недели назад приходило уведомление о пополнении счета — уже забыла?       Злость не держу, ибо нет смысла. Рассудок послал все чувства нахер и свалил в глубины мозга, который сам теперь перестал осознавать происходящие события. Мне так хочется отомстить за свою боль (и ведь знаю, что положительного эффекта от мести не будет), что плюю на любовь и недавнее желание извиниться и постараться забыть несколько неприятных эпизодов из своей жизни. Все катится в ебеня, а я со стороны наблюдаю, словно дирижёр за горящим позором оркестром, за всем действом. Плевать уже. Плевать!       Глаза напротив сухие, но и блеск, что ярко загорелся вчера на пороге моей комнаты, быстро меркнет, с каждым моим словом покрываясь все большим мутным налетом.       Плевать!       — В обязанности личного ассистента не входит беспокойство о ментальном здоровье работодателя. Его должны волновать только «галочки» в пунктах плана на день. Так что... забей и живи себе спокойно. Тебя больше не должно волновать мое состояние. И... — почти ухожу. Внутри ничего не ликует, и только предательски щиплет у самой кромки глаза, потому что больно, на самом деле, видеть разрушение почти отстроившегося своими же руками городка в чьей-то душе брошенной горящей спичкой. Больно. — Я тебе вчера уже говорила об этом. Повторюсь: ты меня раздражаешь, и не беспричинно. Поэтому чем меньше будешь крутиться под моими ногами, тем лучше будет для нас обеих.       Больше не смотрю. Не могу. Я знаю, что мост доверия между нами стремительно рушится: каждая свая с хрустом опадает на землю, стоит сделать мне ещё шаг от Венеры, а холодный океан разделяет наши теперь чужие берега.       «Ты взрослая, Билли. Хватит страдать ерундой. Теперь все будет хорошо».       Но ничего хорошего не случается: ликования и облегчения в душе — ноль, желания оправдывать себя — ноль, смысла жизни в глазах рядом сидящей в самолете — ноль.       Венера как можно дальше отсаживается, и мне становится безумно холодно, будто кондиционер над головой включили на полную. И хотя в душе всей палитрой красного носился чертем гнев, но нежность, стоило увидеть уснувшую беспокойным сном девушку, распустилась неожиданным цветком в душе.       Большую часть полета до Мидлсбро я тупо глядела сквозь прозрачную кожу Венеры на вид из иллюминаторов, размышляя одновременно над тем, что в прошлой жизни сделала ей не так, что теперь она расплачивается со мной такой тяжёлой монетой.       На затылке чувствую чей-то пронзительный взгляд, но сейчас мне настолько похер и я настолько занята любованием хрупкого личика перед собой, что даже не оборачиваюсь. Ибо мне и вправду плевать.       «Я люблю тебя сейчас, но как только откроешь глаза — возненавижу. За какие грехи ты мне такая досталась?»       Бегу к Финну, ибо не выдерживаю: прядка с лица Венеры убрана мною за ухо, а губы вновь горят желанием ее целовать.       Черт! И как из этого распутаться?

***

      Сквозь тяжёлую темноту салона самолёта голубо-зеленые глаза, внимательно следя за нервными покусываниями губ сестры и постоянным ее отдергиванием руки от выпавших на лицо Венеры прядей, ярко кричат: «Прости».       Ведь Финнеас и вправду ошибся, удаляя четыре дня назад самое сокровенное и самое честное послание от девушки из Флориды — от любви никуда не деться и не сбежать.       — Признайся Билли в содеянном. Ей станет легче, — говорила умная Сулевски.       «Нет, Клау, не легче», — Финн смотрит на приближающуюся к нему Айлиш, которая, аккуратно сев в соседнее кресло, утыкается носом ему в плечо и тихо плачет.       «Зачем?» — последнее, о чем думает Финнеас, до конца не поняв содержание своего же вопроса: зачем он влез в личную жизнь сестры или зачем Билли полюбила?       «Идиот и идиотка О'Коннелл! Это семейное, и оно не лечится».

***

      Чувствую, как обрывается последняя надежда на примирение. Ее ледяные глаза против моих огненных — и холод пожирает пламя, не оставляя после себя даже маленького тлеющего уголька, что смог бы вновь зажечь смысл жизни в моих пустотах.       Ломаюсь. Очень скоро осознаю, что мне не хватает на себе дозы прикосновений Билли, отчего, запершись в туалете самолёта, как можно тише отпускаю на волю все скопившиеся за прошедшие два дня слезы и тру в попытках согреть ледяные руки. «Что я сделала не так, Билли? Что?» — и ведь и вправду не понимаю.       Оправдываться не хотелось. Наверное потому, что не могла понять, к чему именно нужно подбирать аргументы. Айлиш — ларчик с маленькими секретами, и даже если пиздец, как нужен ответ, его прямым она не даст — обязательно заставит пройти долгий лабиринт догадок и беспокойства прежде, чем издаст хоть одну букву в правильном слове.       Я ее раздражаю. Раздражаю! Словно плевок в лицо, который отчего-то не тороплюсь вытирать: привыкла, что у Билли так просто все не бывает, поэтому принимаю его и... понимаю (?). «Значит, заслужила», — думаю и дальше отодвигаюсь в салоне самолёта от Пайрет; как бы сердце не ныло и не просило быть рядом с девочкой, которую (уже смирилась) люблю, реальность показывает обратное: она на дух меня не переносит, поэтому самым лучшим теперь будет — это заткнуться и выполнить просьбу быть от нее подальше.       Чувствую сквозь темноту салона тяжёлый взгляд Сьюзен. Она не жалеет, но и безразличия проявить не может: ещё при регистрации багажа, заметив черные тени под глазами, крепко схватила за локоть и над самым ухом спросила:       — Я, так понимаю, на личном фронте хуйня, да?       — А тебя ебет?       Сьюз слабо улыбается и отпускает на время, чтобы после, заключив в не самые нежные объятья за плечи, повести в обратную сторону от зала ожидания, откуда уже на нас странным неодобрительным взглядом смотрел Финн.       Финн... видимо и вправду что-то серьезное я натворила, что парень, некогда самый дружелюбный и весёлый из всех моих знакомых, даже не взглянул и не улыбнулся мне, как прежде мягкой улыбкой, при встрече, хотя с последнего нашего объятья прошло ровно две недели. Сейчас же он кажется каким-то обозленным и раздражительным, а стоит только ему услышать мой голос или увидеть макушку, как красивые глаза начинают метать в меня молнии.       Если уж от Билли я не добилась ответа, то от Финнеаса тем более: несмотря на некогда наши теплые взаимодействия и общение, они не перетекли в разряд «близкие друзья», отчего вытекает логичный вывод: «Кто он мне, чтобы его допрашивать?» Поэтому стойко молчу и пытаюсь не обращать внимание на его холод, когда, посмотрев будто сквозь меня, он обратился к рядом ко мне стоящей Сьюзен:       — Надеюсь, нас с Билл ждет разнообразие в костюмах?       И Сьюз, миленько улыбнувшись и прикрыв меня спиной, сладко ответила:       — Да, конечно. Я весь отпуск потратила на их составление. Не волнуйся! Все будет просто отлично.       И повела меня в сторону дьюти-фри, якобы «присмотреть духи, а то мои dior кончились».       — Рассказывай.       — Что именно?       Говорить не хотелось от слова «совсем». Несмотря на то, что на часах половина пятого утра, аэропорт кишел людьми и визжащими детьми, которые сновали туда-сюда бодрые и с весёлым азартом в глазах от приближающейся поездки. После вчерашней недоссоры с Айлиш, причину которой я пыталась найти вот уже вторые сутки, я ощущала себя мертвее всякого мертвого: желудок противно урчит, требуя еды, а глаза мерно закрываются, хотя мозг отказывается давать организму сон.       — Билли не ночевала дома?       — Она ушла к Зои. Решила провести последний день перед поездкой с ней.       — Странно.       — Что тебе все время странно?       — Зои едет с нами. Правда, я не знаю насколько. Может и до конца тура будет.       — В смысле?       Ещё одна новость на начале дня. Мозг, если бы имел позвоночник, уже давно переломился бы пополам под тяжестью тех мыслей, что висели на его попечении, а с учётом того, что с каждым часом их становилось все больше и больше, то вообще должен был уже скоро отказать в работе: выяснилось, что Билли, как минимум, на полчаса опоздает в аэропорт, а прием багажа заканчивается через сорок минут (отчего, естественно, меня слегка потряхивает от нервоза, что Айлиш не успеет); вчерашнее поведение, как предвестник грандиозных перемен (увы!, плохих); теперь ещё и Зои, оказывается, будет с нами в туре (и да, во мне горит ярким пламенем ревность, теперь уже даже для себя не скрываю).       — Во всех смыслах, какие существуют. Достаточно поздно вчера она позвонила Эбигейл и сказала, чтобы та решила этот вопрос. Честно сказать, голос у Билли был... опечаленным, мягко говоря.       — А Эби...       — Она все решила. Как и полагается хорошим менеджерам.       — Ах, ясно.       Почти недалеко от зала ожидания находился уютный уголок Starbucks, куда я и была втянута Сьюзен за локоть.       — Когда в последний раз ела?       — Вчера.       — Пиздеж. Бля, а как же «я лгу только в необходимых случаях?» Все? Ты теперь перешла на темную сторону?       — Тебя ебет? Блять, Сьюз, отвали, будь так добра. Я хочу просто помолчать.       — Лучше всего молчится, когда во рту тает слоеное тесто круассана. А если ещё приправлено нотками нежного капучино, то... ммм, сказка! Ты сиди, а я быстро.       Да, Зои и Билли лучшие подруги, и между ними ничего более не может быть, но сердце все равно заходится больным трепетом, стоит вспомнить их нежные объятья, которые удалось мне видеть только раз. Фаза «собственник» (которой вообще не должно быть в наших с Билли отношениях) как всегда включилась не вовремя и на полную катушку: отчего-то хочется, чтобы все ее поцелуи были только моими, чтобы ее нежные руки касались только меня, а океаны ласкали только мои пустоты; чтобы Айлиш была только моей.       «Надо с ней ещё раз поговорить. Хотя бы попытаться. Что вообще блять...»       — Вчера у вас что-то было?       Резкий запах капучино ударил в нос, а выпечка красиво переливалась маслом на ярком свету лампы над нами.       — Все зависит от того, какой смысл вкладываешь в глагол.       — Ссора?       — Да.       — Жаль. Есть слово, начинающееся на ту же букву, что и моя догадка, но оно приносит только наслаждение.       — Нет, сладкого кофе вчера мне Билли не предлагала.       Сьюзен красиво улыбнулась (да, что есть, то есть) и, похабно закинув ногу на ногу, отпила из стаканчика.       — Поверь, есть ещё более райское наслаждение, чем сладкое.       — Да уж. Верю.       Кофе я ненавижу, оттого после первого глотка поморщилась и отставила напиток на край стола.       — Билли сказала, что не получала от меня никаких смс.       Сьюзен от удивления пропустила во второе горло капучино и громко закашлялась.       — Что блять? В смысле?       — Я пыталась у нее спросить, но Билли перебила.       — Узнаю семью О'Коннелл. Редко кто из них дослушивает до конца.       — Я попробую сегодня с ней поговорить. Господь, подари мне мозгов, чтобы понять Айлиш. Слушай, — я придвинулась чуть ближе к Сьюзен, а та, испугавшись страшного блеска в моих глазах, наоборот подальше отодвинулась, — а если Билли была на моей квартире в момент...       — Интересно в какой?       — В любой.       — Тогда бы она не трепала тебе мозги. Если, конечно, девочка не увидела только начало нашего...       И Сьюз пошло прошлась по верхам зубов. Я вздохнула и зло посмотрела на девушку напротив. Она засмеялась, хотя глаза оставались ледяными.       — Поговори. Вдруг выяснишь что-то... любопытное. Хотя лично у меня крутится только один вопрос.       — И какой?       Я чуть откусила от круассана, но догадка, что Билли видела мою страшную ошибку со Сьюзен, испортила весь подходящий аппетит: с отвращением положила сладость опять на тарелку. «Если это так, то тем более нужно объясниться. Только как, если не хочет слушать? Как, если отворачивается? Блять, Билли, я виновата, но твое наказание не менее жестокое, чем моя ошибка!»       — То есть, ты зря выпила весь мой винный погребок?       — Серьезно? Тебя только это волнует?       — Знаешь, сколько ты мне теперь должна...       — Выстави ещё счёт.       — И выставлю.       — Я не все выпила, между прочим.       — Ох, мне кажется, или ты одолжение делаешь?       — Иди ты...       — Куда?       Я просто устало закатила глаза, а после прикрыла их ладонью. «Не могу больше. Да когда же ты меня отпустишь, боль?»       — Ладно. Хватит страдать. Успеешь с ней поговорить. Неужто все так серьезно?       — Забей. Это неважно.       Сьюзен пожала плечами и глотком осушила стаканчик. Укоризненно посмотрела на нетронутый мною ранний завтрак и, тяжело вздохнув, встала.       — Пойдем. Билли должна с минуту на минуту подъехать. Выяснишь, наконец, что за тараканы у нее там носятся.       — Не беспричинно.       — С сообщениями вышла какая-то ошибка, и по-хорошему ты должна о ней рассказать. А сцену в квартире объяснить... если, конечно, это понадобится. Думаешь, Билли могла находиться в это время...       — Какая нахер разница уже? В ее глазах одно раздражение, стоит только посмотреть ей на меня...       — Но ещё не ненависть. И не презрение. А значит шансы все наладить ещё есть. Так что, хватит прокрастинировать, вставай и лети на крыльях любви к своей милой...       — Терпеть тебя не могу!       — И превосходно. Я и не прошу себя любить. Тем более, как мы выяснили, твое сердце занято уже другой.       Желание перевернуть стол на Сьюзен. Заебала напоминать о том, что безумно хочется забыть, стереть с подкорки, удалить с карты памяти мозга.       — Замолчи, пожалуйста.       — Так, вставай и...       Я подорвалась на ноги и семимильными шагами стала уходить от Сьюзен. Я правда очень устала, хотя очередной этап тура ещё даже не начался.       — Помчалась-то как быстро, посмотрите.       — Ага, как ты к Чарли на пляже с полотенцем. Заботы через край.       Сьюзен слегка улыбнулась, но на выпад не ответила; потому что сама уже заебалась отнекиваться от горькой правды. Каждая из нас нашла свои больные точки, из-за которых мы обе даже существовать теперь нормально не можем: одна, скрестив ноги, безразлично покоится на плече влюбленной подруги и переписывается с тем милым парнем из Флориды; вторая стоит передо мной и до побеления сжимает бедную коробку сока.       — Повторюсь: ты меня раздражаешь, и не беспричинно. Поэтому чем меньше будешь крутиться под моими ногами, тем лучше будет для нас обеих.       Я не успеваю ничего сказать; да наверное бы и не успела, даже стой Айлиш долгое время на месте, потому что все ее естество кричит о том, что слушать она не намеревается, из-за чего подступивший ком в горле заглушает поздно подоспевшие оправдания. Мои слова пустой звук для ледяных стен, которыми отгородилась от меня девушка, и от ощущения этого холода кирпичей мерзостно больно.       Я весь полет молчу; впрочем, как и сама Билли. Через полтора часа после взлета нам подают первый завтрак, который оказывается позже мной выблеванным вместе с тихими паническими всхлипываниями в туалете самолёта. Стараюсь делать максимально здоровое лицо, но укоризненный взгляд Сьюзен говорит об обратном.       За час я умудрилась потерять ставшего мне маленькими шажочками близким человека. Вот она сидит рядом со мной, но на самом деле находится будто за толстой стеной; вот она провожает меня тревожным взглядом во второй раз в туалет, а после пренебрежительно отворачивается, стоит сесть мне на место; вот я провалилась в тяжёлый сон и мне кажется, что ее руки заправляют мне за ухо волосы, но, открыв глаза, понимаю, что это всего лишь игры больной фантазии: крепко прижавшись к Финну, Билли спит и не видит, как мои глаза ревут: «Вернись. Вернись, пожалуйста! Дай возможность любить тебя».       Ее взгляд, словно Мидлсбро, ледяной и убивающий. Он не даёт мне заговорить, не даёт приблизиться, не даёт ее коснуться. Он... парализует.       Я еду с ней рядом в машине, но ощущение, что нахожусь будто с совершенно незнакомым мне человеком; словно в вагоне метро мы — пассажиры, чьи пути разомнутся через остановку.       Телефон бзыкнул. Чувствую плечом некую необъяснимую тревогу Билли, одновременно доставая мобильник из кармана.       «Поговорили?»       «Нет».       «И какого Иисуса ты ждешь? Сколько будешь насиловать свой организм? Предупреждаю: я самолично тебя убью, если из-за твоей слабости меня вновь поставят на место «личного» ассистента Билли, как это было ранее».       «Отъебись, пожалуйста».       Не знаю, что писала ещё Сьюзен; меня стало колотить («блядь, как я до такого докатилась?»), а твердый взгляд в лобовое стекло мне ничем не помог: рвотный ком желчи подкатил к самому горлу и, прикрыв рот и нос рукой, я пыталась сладить со своим бунтующим всю поездку организмом.       — Мам, подай, пожалуйста, Венере воду. Ей плохо, а я не хочу лицезреть содержимое ее желудка у себя на коленях.       Миссис О'Коннелл тревожно (впрочем, как и весь перелет) посмотрела и, любовно погладив меня по руке, дала бутылку.       — Может остановимся?       — Нет-нет, все нормально. Уже легче. Нам... нельзя опаздывать.       Осушаю полностью бутылку, но облегчения ноль. Утыкаюсь в локоть и закрываю глаза: «Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо».       «Хорошо» не приходит, потому что ледяным молчанием рядом сидит та, которую хочется слушать, не затыкая ее речь ни на минуту; любоваться спокойным океанам, а не тонуть в диком шторме, из которого ни одному кораблю не выбраться.       И вновь я провалилась в больной сон. Не знаю, сколько прошло времени, но машина, резко затормозив, остановилась на парковке обратной стороны сооруженной на время концерта сцены. Я слышала голоса вокруг, но мозг отказывал просыпаться организму.       С минуту я испытывала странное чувство идеальности и правильности происходящего, и бедный разум все никак не мог понять причину их возникновения; только когда нос уловил знакомые ноты грейпфрута и лайма совсем рядом, сердце радостно заверещало, а дыхание сбилось.       Сжалилась ли Билли или по дурацкой привычке я сама улеглась к ней на плечо, но Айлиш спокойно (!) и даже умиротворенно ждала, когда все выйдут из машины, чтобы меня разбудить. Тяжёлый взгляд на переносице — уверена, что принадлежит он Финну — вскоре исчез за хлопком двери автомобиля, собственно как и нежный взгляд Мэгги.       Тишина.       Минута, вторая, третья. Делаю вид (лишь бы растянуть это сладкое время), что сплю, хотя лёгкий тремор в пальцах, который с трудом скрываю в полах «косухи», с головой меня выдает.       — Венер. Венера, проснись. Мы приехали.       С сожалением открываю глаза. Не хочу отстраняться, но приходиться: принимаю медленно вертикальное положение и смотрю тупо прямо перед собой.       — Когда успела отравиться?       «Любовью? Это ты меня спрашиваешь?»       — Я не травилась. Нечем, собственно, было.       Билли разворачивается и меня к себе поворачивает: крепко и больно хватает за плечи, насильно заставляет смотреть в ревущие океаны.       — Если тебе плевать на меня — хорошо. Ладно, я смирюсь. Мне не впервой отказывают в чувствах, я уже привыкла. Только прошу, пожалуйста, не заставляй меня испытывать боль своим... жалким видом. Потому что в отличие от тебя мне не плевать. Нет.       Айлиш отстраняется. Хочет уйти, но, черта с два!, я теперь никуда ее не пущу, пока не выясню в чем дело.       — Подожди, выслушай меня.       — Выслушать что? — Выдергивает руку из моей, но остаётся сидеть в салоне автомобиля, хоть и поодаль.       — Я сильно волновалась за тебя. Черт, безумно! Ты не звонила все те дни отпуска, не отвечала на смс...       — А на какие, мать твою, я должна была отвечать сообщения?!       Тупо смотрю в ее глаза; несмотря на то, что тону в их глубинах, все равно понимаю — без этих вод ещё быстрее сгину в своей темноте, которая уже наступает мне на пятки.       — Я писала тебе каждый день. Каждый чертов день!       Билли психует. Изловчившись, достает из позади нас открытого багажника сумку, после, ловко вытащив старый потрёпанный Айфон из маленького внутреннего кармашка, всучивает его мне в руки.       — Не знаю, какой ещё Билли Айлиш ты отправляла смс, но...       Пусто. Белый экран и только последнее сообщение от Пайрет, адресованное мне. В сердце больно стучит, потому что...       — Это не так. Я писала, правда, — тороплюсь достать свой мобильник, но Билли, выхватив из рук свой Айфон, зло шипит:       — Мне не нужны оправдания. Сейчас нет. А вот твоя моральная помощь была бы очень кстати во все время «отпуска».       — Билли, скажи мне, пожалуйста, что я сделала не так? С смс вышла херня, но...       — У Сьюзен спроси, что ты сделала не так. Она явно знает лучше.       Вот где собака зарыта. На душе становится легче, потому что недоошибку с визажистом я смогу объяснить в отличие от отсутствия смс. «Позволь тебя любить!»       — Билли, пожалуйста...       — Я не хочу тебя слушать! Ты понимаешь это или нет? На каком языке тебе ещё объяснить?! Не хо-чу! Мне плевать!       Ее колотит. Понимаю, что вновь делаю большую ошибку — выясняю отношения перед самым концертом, но не объясниться не могу. Если не сейчас, то больше никогда!       — Билли, у нас ничего...       Резкий хлопок. Будто ребенок в ладоши ударил. Но вместо задорного смеха только моя красная горячая щека.       В глазах напротив боль, сожаление и желание обнять и извиниться; а ещё собранные в кулаки пальцы и сжатые в тонкую полоску губы, которые я некогда с нежностью целовала.       — Мне плевать. Плевать, слышишь? Я устала думать об одной лишь тебе. Смс, Сьюзен, Чарли... теперь мне все равно по какой причине случилось или не случилось то или иное событие. Я устала думать, что с тобой не так, где ты и как ты. Устала. Понимаешь, я устала! Твои оправдания для меня ничего не значат, потому что теперь ты всего лишь мой личный ассистент — человек, что по договору 8 месяцев выполняет все мои приказы и просьбы. И по пункту (ты ведь его выучила наизусть, подскажи номер!) ты обязана слушать только то, что я тебе скажу. И вот моя просьба номер один — замолчи. Замолчи и больше не поднимай эту тему. Все, что было до этого разговора — ошибка. Наши объятья, поцелуи... секс...       Я уже не чувствую боль от пощёчины; впрочем, и больных спазмов в желудке тоже. Потому что каждый нерв сосредоточен на губах той, что тонким лезвием обрывает все наши общие, некогда связывающие воедино, ниточки. Не жалея, рубит с плеча все, к чему мы успели прийти.       «Потому что ей уже плевать».       — Все это ошибка. С сегодняшней минуты, как я выйду из машины, все встанет на свои правильные рельсы: трудовой договор, по которому ты — мой работник, а я — твой работодатель. И ничего более нас не связывает, ясно? Трахайся с кем хочешь, целуй кого хочешь, пиши кому хочешь — меня это не касается и мне плевать. И более ко мне тоже не лезь.       В последний раз неуверенно смотрит на порез на скуле, которое оставило ее кольцо, и выходит из машины, громко хлопнув дверью.       В голове щелкнуло, и вместе с ушедшим в ебеня сердцем пришло осознание, что:       — Да, так будет верно, Билли. Нахрен любовь. За неё приходится отдавать гораздо больше, чем она того стоит.       Порез не спрятать, но на удивлённые взгляды Финна и Сьюзен отвечаю мертвыми глазами и сухим потрескавшимся голосом:       — Что? Я просто порезалась, все нормально. Давайте работать.       Вновь уйдя от внимательного взгляда Финнеаса, Сьюз ловит меня за локоть и крепко прижимает к стене одного из многочисленных коридоров.       — Это что блять? Порезалась, говоришь?       — Тебя ебет?       Выбираюсь из-под ее тени и ухожу в гримерку, куда меня настоятельно просила подойти Мэгги. Но...       Холодный синий взгляд и ходуном ходящие желваки на лице. Стараюсь не обращать внимание на мурашки по телу и бросаю сумку с концертной одеждой в угол комнаты. Наклоняюсь, чтобы достать любовно выглаженные вчера длинную свободную рубашку и в тон ей шорты, но...       — Сходи и передай Робу, чтобы начинал настраивать звук без меня. Я подойду позже. А с одеждой мне поможет Сьюзен.       Ошалелый темный взгляд только вошедшего визажиста и непроницаемая спина моего работодателя.       — Будут ещё пожелания?       Видимо, я в такое говно любви скатилась, что даже в фразу, которая могла бы стать решающей точкой в окончании наших дружеских отношений, не вкладываю и четвертой доли моего королевского сарказма; одна пустая надежда и искреннее желание помочь.       — Не тревожить до конца окончания концерта, пожалуй.       Я разворачиваюсь и пулей вылетаю из гримёрки. Сьюзен не успевает и слова вставить, потому что моя черная тень сразу же пропадает в темноте мелких проходов.       Обида? Пожалуй, да. Но такая обида, которая стоит рядом с совестью и заставляет ту грызть собственные локти.       Да, во многом, что произошло сегодня, виновата я; мои неправильно обдуманные поступки, неверно подобранные слова, не вовремя протянутые для помощи руки. Но Билли... она и сама не дала мне шанса выбраться — наступила на пальцы, которыми я из последних сил держалась за выступ отвесной скалы.       И теперь я падаю вниз: в темноту, у которой нет дна; в темноту, откуда не выбраться; в темноту, в которой забывают. Ну прям Алиса в стране страшных сказок.       Роб аккуратно касается скулы и советует скорее пойти промыть рану, чтобы избежать попадания грязи в кровь. Улыбаюсь благодарно за минутку заботы и несусь в туалет... промывать желудок. Потому что опять эта кислотно-мерзостная волна накатила так, что в голову даёт молотком. Смотрюсь долго в зеркало и...       — Как же быстро ты себя потеряла.       Касаюсь пореза, на котором кровь успела запечься, и с легкой иронией замечаю, что последнее ее прикосновение ко мне было пощечиной: резкой, отрезвляющей, больной.       Рабочие отношения... в этот раз, думаю, у нас все получится!