Допустим, ты мне нравишься

      Я благодарила всех богов, какие только существуют, что все четыре дня до очередного концерта в Сан-Франциско были заняты интервью и фотосъёмкой для журналов; ибо невыносимо было видеть каждое утро за кухонным столом перед собой бледное личико Венеры с ярким тонким порезом на скуле.       Порезом. Тем самым, которое оставило мое чёртово кольцо на тонкой коже в момент удара... боже, когда я успела докатиться до рукоприкладства? Блять!!!       Но даже по сей день пытаюсь себя выгородить. «Венера меня вывела. Сама виновата, ведь игралась беспечно моим сердцем и чувствами. За мою боль и слезы пощёчина лишь малая часть расплаты», — но все доводы ломаются, стоит только ночью спуститься попить воды и увидеть комочек на диване, который беспокойно дёргался во сне и ещё сильнее заворачивался в одеяло, прячась от холодного ветра.       «Боже, мне так жаль!» — сколько раз я кричала это в подушку и сколько раз из-за страха посмотреть в ее полные разочарования и боли глаза пряталась до вечера в здании лейбла. «Боже, мне так жаль!» — крутится в голове, но сказать эти слова вслух ей не могу — гордость и обида перевешивают всю ту любовь, что теплилась и (сука!) теплится во мне к Венере до сих пор.       — Прости меня, — в очередной раз шепчу, на секунду останавливаясь в гостиной за минуту до восхода солнца, чтобы после, заметив яркий блеск пустот (теперь ещё и паранойя!), в испуге и гневе на себя, перескакивая через две ступеньки, подняться на второй этаж и запереться в комнате.       «Черт, черт, черт!!!»       Да, я не хочу ее слушать. Больше нет. Я и вправду устала, поэтому жирной черте, которую провела между мной и Венерой, очень даже радуюсь (нет) и пробелу, что между нами возник, пользуюсь на все двести пятьдесят процентов (с оговоркой на сны, в которых Венера кутает меня в рукава своего длинного шелкового платья и до самого утра не отпускает). Теперь мозг сконцентрирован на предстоящем этапе концертов, а все мысли посвящены только вопросам журналистов, которые так и норовят просунуть нос дальше положенного и выудить то, чего не следует знать никому; глаза привыкли к похуистической оболочке, которую они не снимают несколько дней подряд перед камерами, а вся жизненная энергия теперь уходит на дорогу от дома до лейбла и от кухни до комнаты. Никаких лишних дум, никаких лишних переживаний, ничего ЛИШНЕГО!!!       Кроме одного: порез темнеет и на тонкой коже девушки кажется полоской грязи, поставленной неловко рукой. Давлюсь фунчозой, как только глаза примечают огрубевшую рану, отчего получаю ласковые похлопывания по спине от папы и безразличную руку Венеры, подающую стакан с водой. «Спасибо» остаётся висеть в воздухе, отчего пристальный обеспокоенный взгляд мамы становится ещё тяжелее и внимательнее.       С Венерой мы не разговариваем. Почти. Только мелкие просьбы и поручения готовы слушать ее уши, а мои губы произносить. Впрочем, мы и без них обе так заняты, что встречаемся только во снах (отчего-то верю, что и в ее сновидениях я остаюсь до самого утра) и за ранним завтраком под упрямым напором Мэгги. Но даже в этих редких местах встреч мы упорно молчим, хотя взгляды, редко пересекающиеся по прямой, требуют тихих слов сожаления и правды.       Да, слушать оправдания Венеры я не хотела, хотя любопытство брало свое. Но, тем не менее, продолжаю молчать и делать вид, что все в моей жизни зашибись. Один лишь Финн, грузным телом зажав между микшером и собой меня все также требует объяснений появления пореза на лице Венеры, тем самым приоткрывая завесу моего молчания и незамечания всей сложившейся ситуации. «Иди в пизду», и вроде проблема решена, но осадок, как чаинки на дне стакана, заставляет морщиться и вертеться с боку на бок по ночам. И хоть оправдываться нет сил и желания, а вспоминать серые, мимолетом прошедшие три дня с концерта в Лондоне определенно не хочется, но воспоминания все также кружат пылью в голове.       Завтра к дому лейбл должен пригнать машину, в которой, сложив партию громоздких чемоданов и остатки здравого ума, мы должны отправиться на общую стоянку, где нас уже будут ждать четыре отполированных и до блеска вылизанных трейлера — нервное напоминание о приближающемся этапе тура. Поэтому дом кипит, домочадцы бегают и собирают за меня и Финна весь наш багаж вещей, пока мы с братом в раздумьях качаемся на стульях в прохладной студии компании и в сотый раз думаем, почему мы живём и к чему нам дан сей путь нашей жизни. В чем его смысл, когда закончится он точно также, как и вся историческая лента человечества?       Укол совести я ощущаю на себе мгновенно, стоит глазам увидеть потрёпанный вид матери и полуобморочное состояние Венеры с отцом, а коленке стукнуться о груду вещей в коридоре — наши глубокие философские мысли с Финном подобны размышлениям политиков во время третьей мировой: бесполезны, пусты, легкомыслены. С сожалением и раскаянием смотрю в лица родных, получая в ответ улыбки матери и отца и потухший взгляд Венеры — она отворачивает от меня глаза, чтобы вскоре и вовсе спрятаться в непонятных мне бумагах на чайном столике в гостиной и не отрывать от них внимания до конца этого дня. «Мне тебя не хватает», — ловлю последнюю мысль и после сама скрываюсь за тонкой дверью спальни.       Ночью мне, как обычно, не спится, а дуновение лёгкого ветра не даёт должной прохлады телу. План «незаметно пробраться на кухню» проваливается, стоит внимательным глазам уловить тонкий луч света от напольной лампы.       — Почему не спишь? — Звучит достаточно строго, но, к сожалению, без доли безразличия.       Пустоты зорко смотрят на меня, а увеличенные зрачки говорят о шестой выпитой кружке ненавистного Венерой кофе, число которых в скором времени обещало перевалить за семь.       — Занята.       И вновь утыкается в бумаги. Карандаш в ее руке мелко потряхивает, и бурная фантазия предполагает меня в первопричину данной реакции.       — Это и дураку понятно. Чем именно?       — Миссис О'Коннелл попросила составить возможные для посещения места отдыха во время тура, а Эбигейл дала контакты нескольких журналов, которые не прочь взять у Вас интервью.       «Вас» больно бьёт по ушам, но стараюсь не подавать виду, что меня сие обращение задело. Плюхаюсь на другой конец от Венеры дивана и наблюдаю за аккуратными пальчиками, водящими по бумаге не менее заботливо, чем некогда они водили по моему телу.       — Почему этим не занялась сама Эбигейл?       — Я Ваш личный ассистент, а значит всегда могу спросить Вашего мнения на счёт того или иного решения.       — Вполне разумно. Вот только не пойму, почему этим не занялся лейбл самолично? Как раньше?       — Спросила об этом Эбигейл. Она лишь пожала плечами. Считает, что просто компания дала право выбора. Тем более, что журналы незначительные, а значит и подготовку к ним можно снизить до минимума.       Ее голос нежный. Как миндальное теплое молоко успокаивает горло после очередного двухчасового концерта, так и звуки, слетающие с ее губ, погружают в негу умиротворения и сна, которого я лишена уже несколько суток подряд. Информация, сейчас совершенно бесполезная и пустая, долетает сквозь пленку, словно пальцы опускаются в мокрый песок. Я замолкаю, но, ощущая тяжёлую пустоту и комок нервов рядом, понимаю, что разговор нужно продолжить дальше, ибо сейчас (порез об этом ярко гласит) нет повода сидеть с ней и просто наслаждаться гудением лампы накаливания.       — По поводу просьбы Мэгги — о ней можешь забыть. Я не собираюсь таскаться по улицам знакомых городов, когда будет время просто полежать в кровати. Поэтому оставь бумаги.       — Но миссис О'Коннелл...       — Найдешь причину, почему не выполнила ее поручение. Мне плевать, что ты скажешь, но сделай так, чтобы и мама забыла о своем задании, данном тебе.       — Ладно.       И груда бумаг летит в рядом стоящее ведро.       — А насчёт просьбы Эбигейл...       Взяла испещренный мелкими буквами лист (боже, какой красивый почерк!) и утвердительно кивнула головой.       — Этого достаточно. Больше не надо.       Венера укоризненно вздохнула, но бумагу все-таки аккуратно сложила пополам и убрала в злополучный блокнот кислотно розового цвета, который я все же ей вернула. Одного его мне стало достаточно, чтобы вспомнить все моменты, что тяготят мою душу последние несколько недель, и сорвать петли разумности и мягкости. Выражение моего лица видно переменилось, потому что беглый взгляд Венеры, не остановившийся ни на одной моей черте хотя бы на долю секунды, успел всё-таки вобрать в себя все недавние ужасы и страхи, а голова вжаться ещё сильнее в плечи.       — Во сколько завтра выезжаем?       Девушка тяжело сглотнула, но, резко и смело уставившись на меня (поняла, что перед смертью не надышаться), бойко ответила:       — В восемь к дому подъедет машина.       — Отлично. Значит успеешь.       — Успею что?       — Покормить паука. Утром мне явно будет не до него, а с твоей охотой выполнять все полезные и бесполезные поручения это сделаешь на раз-два.       Стрельцы и месть — два неразлучных голубка, поэтому гордо встаю и, расправив плечи, поднимаюсь к себе, только в спальне вспомнив о не выпитом стакане воды. И пускай завтра я буду жалеть о сделанном поступке (если, конечно, не умру от обезвоживания), но гордость и обида требуют свое.       Утро начинается с наблюдения за полуголой спиной Реслер, что с трепетом кидает в лапы моему маленькому чудовищу мертвого мышонка и, закрыв глаза (я в этом уверена), убегает прочь из моей комнаты, дабы не наблюдать дальнейшее действие кормёжки. Я усмехаюсь, но весёлый настрой спадает на «нет», стоит уже после в машине увидеть на девушке красные пятна на шее и груди от ее коротких, но острых ногтей.       Тяжёлый взгляд Венеры и мой непроницаемый — в какой момент я успела перезагрузить нашу с ней игру?       Конечно, начинать с начала не хочется, а с того начала, в котором меня не любят, тем более. Но поступки сделаны, слова сказаны, карты брошены, а сердце ноет и требует тепла и любви. «Заткнись», — как путеводная звезда в наших с Венерой отношениях.       «Отношениях ли?»

***

      Каждый прожитый час в стенах тесного душного трейлера словно круг ада, который я прохожу в качестве штрафного вот уже в тысячный раз. Больно любить, когда любви давно нет; но ещё больнее — любить с крепкими и живыми корнями чувства, зная, что они в сердцах нас обеих поселены. Чувствовать, но не ощущать рядом с собой любимого человека... невыносимо!       Видеть ее с людьми, от влияния которых я раньше берегла, раздражает и вызывает реакцию похлеще, чем пустоты, изредка замирающие в прострации в районе моих грудей. Желание прижать Венеру за тонкую шею к стенке и долго мучить не то поцелуями, не то глубокими укусами за то, что заставляет умирать и возрождаться каждый раз, стоит мне из своего дальнего угла спального места услышать ее смех и ответный короткий Чарли, велико; точнее, безгранично. Я затыкаю уши наушниками, и только на slow dancing in the dark ловлю себя на мысли, что плачу: тихо, без противных морщин на лице, когда кричишь в ладонь и не можешь взять под контроль эмоции и чувства, спокойно и совсем для меня неестественно. Слышу через «капельки» шаги и, тыльной стороной ладони вытирая длинные дорожки уже холодных слез, поворачиваю голову на звук. Мои океаны встречаются с пустотами через маленькую щелку между шторкой и стеной, и сердце вновь воет: тихий голос Венеры сочится заботой, как соты медом.       — Все в порядке?       Я неопределенно качаю головой из стороны в сторону. Венера просовывает голову в щель от шторы и долго смотрит на меня. Ее пряди касаются голого участка бедра, отчего щекотно коже и сердцу: в очередной раз поймала себя на мысли, как сильно привязана к той, что стоит и сверлит внимательно и глубоко любовно пустотами, и только сила духа держала мои руки на месте и не давала им обнять ту, что со скрипом любила.       Я устала не видеть свет. Тонкий луч надежды продолжал гореть даже после того, как мое доверие дало трещину на квартире Реслер, как любовь впервые заставила засомневаться меня в ее прелести и красоте ведь тогда, в тот раздирающий плоть на куски момент, она предстала передо мной уродливой и цвета копоти черной; и тем не менее, что-то продолжало мерцать на моем горизонте, что-то продолжало упорно указывать мне путь на протяжении двухнедельного «отпуска». Но уже не сейчас, уже не сегодня.       Теперь... потеряв гравитацию и направление, я лечу навстречу неизвестной темноте. Конечно, от звенящей пустоты было решение: та, что уже с неуверенностью ждёт от меня хоть какого-то звука, одновременно является и моей погибелью, и мгновенным спасением от нее. Стоит лишь правильную кнопку нажать. Но гордость затыкает Венерины губы, что хотят горькую правду сказать; правду, которая избавит меня, наконец, от мук неизвестности. Обида застилает мой разум, что яро все же желает выслушать ее, а мое эго понимать не хочет — не одной мне больно от происходящих сейчас событий.       Свет был, а надежда до последнего указывала путь, пока звонкая пощёчина, что отдавала неприятно по ушам вибрацией до сих пор, не оборвала все нити, окончательно не погрузила во тьму итак запуганную и запутавшуюся меня. Осознание, что самолично сломала свой единственный источник света, больно ударило по мне: я резко дернулась, напугав этим жестом все ещё обеспокоенную моим состоянием Венеру.       — Билли?       Впервые по имени. Глаза жжет сильнее, а горечь от боли, которую сама на себя навлекла и до сих пор рядом с собой держу, перекрыла доступ кислороду. Я тяжело вздохнула, с трудом сглотнула ком в горле и нарочито холодно посмотрела в лицо, которое по сей день источает для меня только тепло.       — Тебе важно?       Желаю услышать «да»; хочу увидеть знакомые бровки «домиком» от непонимания ситуации; молю ее прикоснуться ко мне. «Да, я гордая, но сломай во мне ее. Спаси меня от собственной себя».       — Нет, — слышу боль в голосе напротив и вижу маску безразличия, которую Реслер тут же натянула мне в ответ.       — Чего тебе тогда нужно?       — Сан-Франциско, — коротко и сквозь зубы.       И только сейчас просыпаюсь от тяжелого сна и без промедления окунаюсь в реальность: трейлер ломится от избытка народа в нем, а стекла окон обещают треснуть от шума, что источает множество различных голосов.       Венера молниеносно пропадает и не появляется на моих глазах вплоть до начала концерта. Но даже тогда, когда океаны с трепетом наблюдают за ее худым тельцем в саркофаге черной футболки, носящимся за моими движениями тенью, присутствия Реслер я так и не ощущаю: только объектив фотоаппарата и ни единого блеска пустот за все два часа выступления. Странное чувство надежды не покидает и после того, как «занавес опустился» — я с трепетом несусь к трейлеру, ожидая видеть внутри Венеру. И зная, что гордость и обида заставят прогнать ее и ее заботу прочь, все же с вожделением открываю дверь, встречая лишь холод грязной чашки из-под кофе в раковине и забытую Венерой толстовку, белые рукава которой отчего-то испачканы краской.       Тоска не покидает. Да и куда ей уходить? Теперь она повсюду: в глазах Мэгги и Финна, в прячущихся от меня взглядах Сьюзен и Чарли, в руках Реслер, что «незаметно» натягивают ночью одеяло на мои торчащие ноги. «Заговори со мной, иначе я убью себя», — молю Венеру, но та не слышит немой крик моих океанов, после чего я с трудом заставляю себя замолчать, для верности закрывая ладонью рот. «Замолчи, замолчи, замолчи!!!»       Следующее утро хуже предыдущего: ноги Сьюзен и Реслер переплетены, а пальцы одной ищут тепло в свитере другой. И плевать, что так они сидят, потому что на тесной кухоньке нашего трейлера по утру всегда мало места — глаза и разум хотят замечать только это.       Не здороваясь ни с кем, убегаю на улицу, где прохлада даёт освобождение чувствам... любви, заменяя их чувствами злости и ненависти. «Ненавижу тебя!» — вновь в никуда и опять никому, потому что, наконец, осознала свою горькую истину: свет жизни потеряла я сама и найти его могу также только я. «А нужно ли?»       Смеющаяся в трейлере Венера помогает. «Нет».

***

      Каждый разговор теперь начинается одинаково:       — Портленд.       — Ок.       — Ванкувер.       — Ладно.       — Редмонд.       — Хорошо.       Теперь это наша новая традиция: Венера говорит мне конечную остановку, и, несмотря на то, что я прекрасно знаю названия всех городов в туре, благодарна ей за это, ведь все чаще и чаще стала ловить себя на мысли, что не имею понятия, куда держу курс. Я окончательно потерялась, отчего теперь все концерты, все мои слова, что я произношу, и песни, что пою, утратили смысл. Теперь даже от себя свое патовое положение не скрываю. Один мрак да и только.       Собственно, далее наш разговор и не продолжается. Конечно, такое положение дел, которое длится без малого месяц, давит; и теперь уже не только на нас с Венерой: укоризненные взгляды я ловлю повсюду, а от мамы и ее расспросов бегаю, как Реслер от вопросов и тяжелых глаз Сьюзен.       — Либо ты с ней хоть как-то будешь контактировать, либо разрывай договор. Мэгги мне всю плешь проела из-за тебя и Венеры, из-за вашей немой ненависти, которую уже, дорогая моя сестричка, видят все невооружённым взглядом. Даже папа через facetime.       — Ох, Финн, отстань!       — Билл...       — Отъебись!       Единственное решение — бежать; желательно ото всех, кроме себя. Но юношеский максимализм как всегда в деле, ибо теперь я большой болт положила не только на свой настрой, но и на свои чувства в целом. «Будь, что будет!» — и в очередной раз прячусь от Венеры за маской холодности и похуизма.       Собственно, Реслер и сама от меня не отстаёт: некогда одна сотая процента свободы в отношении меня, которую она умудрялась применять и после моей унизительной пощечины, теперь полностью сошла на «нет» — уже даже косые взгляды и беспокойную руку, что укутывала меня в одеяло каждую ночь, убрала. И вот уже вторые сутки я чувствую такой жгучий холод, который никогда прежде не ощущала: одиночество и чувство забытости всеми на резком контрасте с той любовью, которой окутывала ранее меня Венера, бьют сильнее, чем я думала. Теперь даже мысли о суициде не такие забавные и мимолётные как раньше — крепче осели в голове и хватку свою не расслабляют.       — Роб, бэки слишком громкие. Нужно убавить. И следи за микрофоном во время i love you: меня должно быть хорошо слышно. В Ванкувере практически было не разобрать слов.       — Понял.       Два часа до концерта, а нутром чувствую, что не готова. Наяриваю круги на сцене, будто это может помочь мне собраться, хотя мыслями я была далеко в Мидлсбро, в машине вместе с Венерой, которая непонимающим взглядом смотрела в мой пустующий без ее смс Айфон и на меня, в попытках себя оправдать дающая мне свой телефон и пытающаяся остановить за запястье.       Уже несколько дней перевариваю случившееся и все больше прихожу к выводу, что стоило выслушать, стоило дать ей хотя бы шанс.       — Ведь чего тебе это стоит?       — Жизни, — отвечаю самой себе и продолжаю молчать, хотя моментов объясниться с Венерой было достаточно.       Да, ко мне более девушка не лезла («а хотелось бы»), выполняя все приказы, коими в последнее время я ее засыпала словно конфетти (а Финн мне в этом еще помогал), но полночи она не могла уснуть, также как и я. С разницей в пять минут мы крутимся с боку на бок и, хоть эта игра стала изрядно бесить, все же продолжаем молча закрывать глаза на общую проблему, рано утром черными синяками встречаясь за завтраком на кухне. И вот он вроде идеальный шанс объясниться, который я удачно упускаю: несмотря на маску безразличия Венеры, та до последнего сидит рядом, что-то внимательно перебирая в очередной горе бумажек, выжидая от меня хоть слово. Ведь теперь я работодатель, а значит начало разговоров всегда должно быть положено мной. Но я молчу, тупо глядя на разводы от кофе в чашке, а после медленно встаю, чтобы до заката не видеть маленького шрамика на лице человека, которого люблю, скучаю и умираю без ее внимания.       Шансов выяснить отношения (тем более, что нам обеим это нужно) было достаточно, но в последний момент эго задаёт уже ненавистный мной вопрос: «А надо ли?», чтобы я с высокомерным лицом сучки, отбросив тень на изрядно похудевшую Венеру, оставила ее (и себя) одну.       «И почему я такая дура?» — ответа не следует ни от меня, ни от Финна, которому я вновь задаю вопрос в миллионный раз. Братишка лишь закатывает глаза и уходит проверять вместе с Дэном гитару, и хоть я прекрасно понимаю, что это предлог чтобы свалить с моего горизонта, все же отпускаю его без подколов и обид: он устал от меня — от вечно поникшей и заебавшей тоской в глазах себя и всех в радиусе километра людей, потому не могу его в холодности винить.       Вновь заныла нога. Так как я подзабила на массаж (и на себя в целом), и Филиппа отсылаю подальше, потому что не хочу, чтобы меня кто-то касался (кроме Венеры), то страдать от судороги я стала в раза три чаще. Вот и теперь чувствуя, как нерв скрутился в комочек, и понимая, что с секунды на секунду придет резкая боль, быстро хватаюсь за ногу и начинаю ее разминать.       — Опять судорога? Тебе помочь?       Мои обездвиженные океаны встречаются с ее теплыми пустотами (теперь они всегда только такой температуры), и сердце забилось так, что завтрак к горлу подкатил.       — Нет. Не нужно. Принеси лучше воды.       Как всегда сбегаю от ее глаз. Просьба, приказ, задание — говорю Венере то, что сама слышать не хочу, но, понимая, что так будет лучше моему сердцу, которое, как собака на привязи, неистово рвется на свободу, говорю первую пришедшую в голову мысль.       Из-за упавших на лицо волос не могу увидеть ее лица, но руку, через мгновение подающую бутылку с водой, замечаю быстро, а острые, как иглы ее слова, ощущаю всем телом:       — Если не хотите видеть меня, то дайте задание посложнее. А если и вовсе желаете избавиться, то есть путь гораздо проще, чем высосанные из пальца приказы — разорвите договор. И дело с концом. Хватит меня уже мучить.       Последнее сказано было так тихо, что ветер в считанные секунды унес слова прочь и растворил их в начинающем желтеть небе. Обернувшись я увидела лишь спину — острые лопатки разрезают кожу, а шейные позвонки ярко выделяются на фоне черной футболки — и боль вновь приходит осознанием; осознанием, что самому моему любимому человеку делаю больно. Лично своими руками приношу страдания.       Пять минут до концерта. Рев отовсюду; ощущение, будто даже за моей спиной накатывает волна фанатов и уносит прочь с того места, где я стою. Финн уже на сцене и настраивает гитару под bad guy, Дэн улыбается толпе, что подсвечивает его лицо экранами телефонов не хуже, чем софиты Джози; я же безуспешно собираюсь с мыслями и пытаюсь сладить с эмоциями, что кружат голову похлеще вина.       — Ты выходишь отсюда. Помнишь?       — Мэт, помню я, помню. Беги быстрее на свое место, не успеешь.       Скорее чувствую, чем слышу приближение в мою сторону шагов; в последний момент хватаю за запястье Венеру, которая пыталась пробежать мимо меня и настроить свой объектив на выходящую из-за кулис меня, и прислоняю к стенке. Девушка пугается так знакомо и тепло, что в душе невольно просыпается нежность и забота, которую раньше я смело ей дарила. Кто же знал, что ограничив себя в любви, я саму себя лишу смысла жизни?       — Билл...       — Не люби меня. Пожалуйста. Тебе нужно перестать меня любить.       Венера напрягает слух, пытается расслышать то, что я с тяжким трудом и скрипом вытягиваю из себя.       — Что?! Ничего не слышно! Билли, мне...       Притягиваю к себе и останавливаюсь над самым ухом. Чувствую биение ее сердца через футболку и горько улыбаюсь, потому что понимаю — оно умирает и воскресает точно также, как и мое, проходит те же круги ада, что и мое.       — Не люби меня. Пожалуйста. Хватит причинять мне боль. Я устала.       Смотрю в пустоты. Яркое пламя, что загорелось буквально на долю секунды, вновь погасло, а милое личико покрыли серые тучи.       Я жалкая. Вновь ко мне пришло то безвольное состояние тех двух недель, когда смыслом жизни были только страдания и слезы. Моя любовь и гордость на противоположных чашах весов обещали сломать их, а ноги скоро точно распадутся на атомы, потому что устали ходить по первому кругу ада без надежды добраться до седьмого.       — Думаешь, больно только тебе? Твое непомерное эго теперь тобой владеет?       Не ожидаю слышать подобное, поэтому в удивлении слегка приоткрываю рот.       — Ты не захотела меня выслушать...       — Не будем возвращаться к этой теме.       — Тогда и чувства мои не трогай! Они тебя не касаются, — Венера слегка отталкивает меня и выбирается из тесного пространства. — Если бы все так было просто, то я бы давно разорвала наш договор. Но... — девушка мотает головой и окончательно убегает туда, где ей положено было стоять и дожидаться меня.       Я медлю. Толпа бушует, а Финн настойчивым взглядом просит выйти меня на сцену. Решаюсь только тогда, когда слышу вдалеке голос мамы. Не желая оправдываться и перед ней, вбегаю как сумасшедшая в свет софитов и, незаметно вытерев выступившую слезу, первой яркой нотой начинаю концерт.       Весы сломаны: ни гордости, ни обиды, ни любви не осталось. Абсолютное ничего. Полное выгорание. Я не понимаю, что здесь делаю и как сюда попала; я не вижу смысла в музыке и словах, которые некогда сама написала; я не ощущаю колкого больного взгляда пустот, что впервые за несколько дней оторвались от видоискателя, чтобы с болью и слезами простоять всю i love you и повторять за мной мою партию.       Ничего. Абсолютно.       — Билли, что происходит?       Я отрываюсь от бегущей вдаль дороги и смотрю на маму. Знаю, что сегодняшнее выступление было самым ужасным из всех тех, что теперь позади, но не хочу оправдываться: да, оно было кошмарным, но сказать мне нечего. Увы...       — Ничего.       — Я же вижу, что тебя что-то гложет. Ты отдалилась от нас от всех. Тебя ничего не интересует, ешь мало, концентрации ноль.       — Просто устала, мам. Ничего более.       Отворачиваюсь к окну и благополучно забываю, что под боком сидит Мэгги. Вспоминаю о ней только с ее теплыми объятиями, в которые она нежно меня заключает и долго не отпускает. Легче не становится, только тяжелее — с уходом мамы жар ее тела сменяется холодом от вовсю работающего кондиционера, отчего тоска захватывает ещё быстрее и сильнее. Вид за окном, в который я тупо уставилась, теперь единственный смысл и ориентир.       Ведь дальше я совсем не знаю, что мне делать. «Куда мне идти?»

***

      В темноте кухни сидеть не хотелось. С детства душа нервно трепещет, стоит последней лампе в доме погаснуть, отсюда и вечно красный под потолком в моей комнате и лава-лампа на прикроватной тумбочке. Трейлер погрузился в полную тишину и умиротворение, поэтому единственным местом, где я могла спокойно спрятаться под светом, являлась ванная. Здесь она была больше, да и душевая с высоким бортом больше напоминала ванночку, чем просто пол со стеклом-защитой. Поэтому, согнувшись в максимально удобную мне позу — эмбриона — и, прижав крепко колени к груди, я стала медленно согреваться, одновременно задумчиво вертя в руках любимое лезвие-украшение, которое сняла у себя с шеи. Издали оно было похоже на настоящее и только попав в ладонь говорило о своей фальши; вещь у сердца, напоминающая мне о былых ошибках, которая теперь больше не сможет причинить боль. И даже ту боль, которую сейчас неистово хочется ощутить.       От селфхарма я избавилась почти ровно год назад: пойманная Финном за очередным обрядом «изливания» души под угрозой быть отведенной к психологу, я отложила в дальний угол своего разума лезвие, хотя и после все продолжала долго поглядывать в тот самый темный закоулок, находя в нем свое спасение и ответ. Под пристальным взглядом брата я окончательно избавилась от привычки ранить тонкую кожу на бедрах, руках и животе, предпочтя этому странно-успокаивающие движения ножом по мякоти манго или кожуре авокадо: Финнеас сильно радовался, узнав, что душевные раны теперь я прячу в готовке, совершенно не догадываясь, что в нарезке фруктов на салат прячутся мои мысли, в которых я все также продолжаю нарезать себя кубиками. Медленно, но всегда с одним эффектом спокойствия и облегчения, я достигаю собственной нирваны и нахожу ответ.       Конечно, мысли о суициде посещали меня часто (впрочем, как и любого другого заебавшегося от «приятностей» жизни человека), иногда обретая форму более существенную, чем просто пробегающая мимо строка или способ (не)возможного выхода из трудной ситуации. Я рассматривала все существующие варианты: от яда (всегда любила Средневековье и его жестокость) до включенного фена в наполненной горячей водой ванне, но ни в одном из возможных случаев уйти в мир иной я не брала в расчет лезвие. Никогда.       Для меня всегда имели значение знаки и их тайный смысл. Поэтому провести глубоко по вене предметом, что многие годы необычным способом спасал мою душу от тотального саморазрушения, было глупо и, так скажем, неуважительно. Зачем, если есть веревка или моя аллергия на укусы насекомых? Вот к чему и кровать с балдахином, и паук-птицеед за тонкой стенкой террариума. Все — от предметов в комнате до строк в песнях — имеет для меня значение, и никто ранее не мог догадаться, что за любовью к экзотическим животным и кроваво-красной подсветке скрывается моя простая и истинная мечта умереть в возрасте, когда возможности жить дальше есть, а вот желания нет. Теперь, когда я ещё и знаменита, могу пополнить список клуба «27», но сейчас, с данными мыслями и игрушкой-лезвием в руках, прожить ещё десять лет до этой даты не представляется мне возможным.       «Я не умею читать людей», — сколько раз Венера повторяла это и сколько раз я ловила здесь ее на лжи; ведь резкое заявление на второй день ее пребывания у нас в доме после подписания договора о том, что «повеситься на красивой балдахине под закатно-кровавый цвет подсветки даже больше, чем романтично» заставило меня встрепенуться и с испугом посмотреть на светящееся тогда злобой (боже, я уже тогда их любила) и усмешкой пустоты. Проведя ладонью по нежной ткани над кроватью, девушка вплотную приблизилась ко мне и, зафиксировав мое лицо в одном положении за подбородок, внимательно вгляделась в глубины моих океанов. «Надеюсь, что тут дело только во вкусе», — и удалилась на кухню, где ее уже ждала Мэгги за готовкой лёгких брускетт на ужин.       Сейчас, вспоминая все те моменты, когда счастливая лежала рядом с Венерой в объятьях ее горячих рук, я понимаю, насколько сильно хотела бы остаться в том времени, в котором нам обеим было уютно и по-домашнему тепло. Тогда я чувствовала себя непросто человеком, который любит, но и человеком, которого безмерно любят в ответ. Любовь между тайной игрой и почти открытой семейной парой — забавно и смешно, отчего сейчас, до приятной боли воткнув уголок «лезвия» в палец, тихо смеюсь, и лучик солнца из прошлого, пахнущий океаном и песком Австралии, на миг озаряет мои глаза.       На миг, потому что дверь ванной плавно приоткрывается и темная макушка Венеры вплывает на порог комнаты.       — Ты что здесь делаешь?       Больше похоже на шипение, чем на тихий говор. Пожимаю плечами, исподтишка наблюдая за Реслер, что, пряча глаза от яркого света за ладонью, полностью заходит в ванную.       — Почему не идёшь спать? Я думала, вы завтра встречаете с Финном Зои из аэропорта.       — Не хочу ехать. Финнеас поедет сам.       — Ах, вот как.       Венера складывает руки на груди и смешением безразличия и материнского любопытства в пустотах внимательно меня оглядывает. Щурится и с опаской подходит ближе.       — Отдай.       — Что? — Искренне не понимаю, что Венера от меня хочет, поэтому поднимаю глаза и слежу за ее отчего-то вдруг в миг побелевшим лицом.       — То, что у тебя в руках. Отдай. Сейчас же, — отчеканила и открытую ладонь подала мне.       Я обнажила передний ряд зубов и истерически засмеялась.       — Это? Лезвие?       — Да.       — Боишься, что покончу с собой?       — Ты знаешь ответ. Отдай.       — Так, боишься?       Несмотря на полную пустоту в душе, происходящая сейчас ситуация мне нравится, потому что непомерное эго (да, малышка, ты права: оно именно что непомерное) получает удовольствие от испуганных глаз, что не сводят своего пристального внимания с блестящей штучки у меня в руках.       — Билли.       — Ответь и я тебе отдам.       Венера глубоко вдыхает, но больше не выдыхает. Сосредотачивается на моих океанах и тихо, как тайну, произносит:       — Да. Боюсь. Сильно. А теперь отдай.       — Держи.       Вытягиваю «лезвие» за цепочку и подаю девушке. В миг ее пустоты озаряются красным, и слышно, как зуб скрипит от злости на зубе.       — Ты... ты...       — Ну кто? Кто я?       — Дура ты, Айлиш.       Разворачивается на пятках, чтобы вылететь из ванной пулей, но вдруг резко останавливается и зло бросает на меня взгляд.       — Не хочешь слушать меня - ладно! Дело прошедшее, вспоминать не стоит, тем более, что ты не хочешь. И пускай! Значит неважно.       — Реслер...       — Я поняла, как ты ценила мою доброту и...       — Да, я тоже поняла. Прям... замечательно поняла, наглядно!       В ее глазах стоят слезы обиды, в моих сухо как в пустыне. Мы обе злые и обе гордые, оттого находимся поодаль друг от друга вместо того, чтобы найти точку соприкосновения и успокоить готовые разорваться в клочья наши сердца.       Венера тяжело вздыхает, смаргивает влагу и вновь смотрит на меня.       — Да, мы обе поняли друг о друге многое. Сегодня ты сказала, чтобы я прекратила тебя любить. Прелесть, а не просьба, конечно, но я всерьез о ней задумалась. Долго думала, размышляла и пришла к выводу: а с чего ты взяла, что я тебя вообще когда-либо любила?       «Бум-бум» громко в груди, но сжимаю пальцы в кулаки, чтобы выдержать ту порцию агонии, что Венера преподносит сейчас на блюдце вместо пропущенного мной ужина.       — С чего? С моих слов, взглядов, улыбок? С моих объятий, смеха или поддержки? С чего? А, Билли? Был ли повод так думать?       Мое молчание. Потому что все мои поводы — моя интуиция. Интуиция, которая в этот раз, кажется, сильно подвела.       — Мы могли бы быть друзьями. И даже были ими в один момент...       — Друзьями?       — А разве нет?       Я поднимаю глаза и тяжело сглатываю. «Будь, что будет», — и хоть сия мысль не к данному моменту предназначалась, но...       — Ты не могла быть мне другом. Никогда, Венера, — полное разочарование напротив. — Потому что друзей не любят. Не любят той любовью, какой любила я тебя. Которой... я люблю тебя сейчас.       Тихий всхлип. Первый, второй, третий. Венера зажимает рот ладонью и качает головой из стороны в сторону, словно маятник часов.       — Ты... жестокая, Айлиш. Самая жестокая, кого я только встречала в своей жизни. Я... боже!       И, хлопнув дверью, Венера убежала в темноту коридора. Не прошло и минуты — в ванную с возмущенным видом разбуженного человека зашёл Финн и, хмурясь от яркого света, пытался вглядеться в мои глаза.       — Что происходит? Ты чего здесь делаешь?       — Не спится. Но я уже иду в кровать.       Брат ещё сильнее хмурится и у самой двери ловит за локоть.       — Что произошло?       — Я... не знаю. Не знаю...       Чувствую недоверие в глазах Финнеаса, но, подняв напоследок ему свои океаны, заставляю его смириться с моим ответом. И он отпускает, ибо понимает впервые быстро — сейчас я говорю правду.       Следующее утро не начинается с привычного «Магна» Венеры. Уткнувшись в расписание моих интервью, она внимательно выверяет все даты, адреса и номера телефонов, чтобы, окончательно удостоверившись в правильности информации на бумаге, со спокойной душой отослать их через Сьюзен Эбигейл. Ее концентрация заканчивается, стоит пустотам увидеть мою яркую макушку: взгляд пылает яростью, обидой и злобой.       — Манго.       — Что «манго»?       — Купи мне свежее манго. Чем больше, тем лучше.       Лишних вопросов Венера более не задаёт: быстро собирает бумаги и через пять минут с тихим хлопком входной двери покидает помещение трейлера. Мне же остаётся лишь с облегчением вздохнуть.       — О! Сегодня на десерт фирменный фруктовый салат от Билли? — Искренне радуется мама.       «И мое сердце горячего копчения», — скромно улыбаюсь Мэгги в ответ и ухожу собираться на встречу к Зои.