Шерстяные нити.

Глухо скрипит дверь кабака, этого сладкого пепелища. «Разбитое сердце».. Игрище. Убийство. На останках морали танцует — томно двигает бедрами — твириновая невеста, усыпанная цветами и почестями, взглядами, полными священной пошлости. Орут в пьяном угаре убогие, уносясь в пляс, еле ногами двигая. Беспризорные. Без мутного взора не видимые. Андрей огородился ширмой, занавесом — стеной — от них. От них, от каждого, к чертям, к Суок их всех! Бог накажет! В глазах чуть сладко плывет. Кабак как никогда пуст, окутанный дурманной аурой. Едва старший Стаматин способен уловить из своих уст хмельной крик и развязно громкий тон, режущий джазовый — как фон — мотив: — Брат? Он опаляет жаром вошедшего, даже не вставая, не глядя в глаза, не кривя сухие губы в жесткой — жестокой— улыбке. И вдыхает степь, сырость, грозовые облака, которые таскаются за Петром по пятам. Тонкий запах свежего твирина и спирта намного тяжелее, чем в кабаке. В этой глуши с непривычки можно задохнуться, но рядом с Пётром голова не просто болит — пульсирует, жжёт, кружится, бьёт тупым топором: то тут, то там, то здесь. Шаг у младшего не слышимый, лёгкий, но даётся тому с отчаянным усилием, хрипом, со сбитым дыханием. Хочет сесть. — Брат, брат, никто другой в здравом уме сюда не пойдет. Знает, что не дозволено. Впопыхах оправляет Пётр в плечах порванный плащ, зубы сжимает — не хочет попасться зверю. Он весь скорчился, сжался, пошатываясь: не боязно, но до покалывания в груди совестно. И тело то отдает дождливым морозом, то распаляется — не иначе, мигающий сигнальный огонь. Просит о помощи в гордом молчании. Андрей его накрывает тенью и, Черви свидетели, пытается не улыбаться. Пытается притворится слепым. Не отзываться. Не спасать. — Да ты разве что в здравом? — оскал, на который Пётр внимания не обращает. Было бы больше силы — ударил, но коли оплошал — терпи, хмурься, не подавай виду. Младший Стаматин в глазах напротив почему-то читает вину. Напополам с разлитым, опасно-красным, вином. Андрей возводит прутья клетки, в которую брату надобно угодить. — Гадал весь день, где ж тебя носило. — Ручку бы тебе позолотить за это, да больно ты сейчас гадлив, Андрей, — шипит и резко замолкает. Гитарная партия с ударными в вялом ритме поглощают тишину. Силуэт Андрея подрагивает, но Пётр знает, что трясет его самого. — Я искал тебя. — Искал меня! — архитектор ядовито выплевывает закинутую наживку. И, сжав кровавые, мокрые кулаки, продолжает: — А я топился! И что ж с того? Пётр вопрошает искренно, потому что не может разглядеть в глазах брата понятного отклика. Отклика желанного. Андрей знает нечто, от чего Пётр желает убежать, — да хоть в Многогранник! — и разрывается меж двух огней, двух судеб: уберечь брата или обречь на страдания воспаленный рассудок. В его ладонях, чтобы тот не выбрал, покоится поводок. Пётр бежит сам от себя, ведомый братом. Свара между ними накаляется, когда Андрей брезгливо перехватывает жилистые руки младшего. По тремору Пётра ясно без слов, что срывается с его глупо дергающихся губ: сбить бы с лица эту гримасу понимания и покровительства! сбить! сбить! Бьется отчаянно, ведь есть еще конечности, те самые, которые возвели тончайшие стены Чуда и которые с такой яростью пытаются разрушить, скрыть за ссадинами, кровью и гематомами нечто, чего Пётр знать до тошноты не хочет. Младшему не нравится внешнее сходство: он нуждается в брате, но так боится своего лица, которое Андрей вынужден носить. Злая шутка свыше. Потому Пётр никогда не сменит веру. Не смирится с судьбой. Брат ему не позволит, а без него тот и шага не сделает. Круг замкнулся, и только стоило вырваться, сотворить немыслимое — какая ирония — с одобрения Нины, как линии спутались и порвались, одарив архитектора метафизической, мнимой, слепотой. Это позволило Андрею крепче сжать руки на чужом горле, но Пётр так до конца и не знает — не хочет признавать, — кто истинный враг: брат, опора жизненная, или собственный лик, который он узнает в близнеце? Кто раньше: Андрей схватился грубо или Пётр позволил коснуться? — Ты топился, да только снова в ванне, — пальцы сильнее давят на свежие раны, сжимая предплечье. Кровь у Пётра густая и темная, как твирин. Тот читает в глазах Андрея сквозь спутанные схваткой волосы нехватку воздуха и желание проверить на вкус. А еще — читает страх, но отмахивается. Стаматины, как никто, научились скрывать страх за гневом, а если не получается — гневаться сильнее, до ожогов, до волдырей и язв. — Терзал и резал. Я видел. И впивается в продольную рану зубами. Неясно, чьи сжаты плотнее: Андрея, до исступления вцепившегося, или Петра, не прерывающего истязания. — Отпусти, гнида! Отпусти, мразь холеная! Ошалевший выродок! — дурь через боль не выходит, а, наоборот, ею кормится, захлебывается криком, как Земля — кровью. Как Андрей сквозь плоть — смехом. Как Пётр сквозь стон — бранью. Он восседает на старшем сверху — в порыве драки свалились — и свободной рукой упирается в пол, подле головы брата. Тянет за чужие волосы, пытается из чужой хватки высвободить кровоточащую руку, но лишь создает противодействие и надрывается от агонии, кашляет. Пульсация в висках выводит Пётра из себя, сносит с рельс рассудок, заставляет шипеть. Тело холодит сильнее, но ровно до того момента, когда язык отстранившегося Андрея скользит вверх, к пальцам, по ране — тогда уж в дрожь бросает от мерзкого контраста. В Городе-на-Горхоне всего два лекаря, и ни один бы происходящего не одобрил. В Городе-на-Горхоне всего два близнеца, и оба послали бы к чертям чужое мнение. Пётр безысходно брыкается и, проиграв, отвечает брату обиженной вереницей багровых пятен на шее. Вместе с волосами на лицо Андрея ниспадают скупые слезы и капли пота. Щиплет на коже. Щемит в груди. — Зачем ты со мной, пьяницей, няньчишься? — почти с детской досадой шепчет архитектор, голос которого подводит. Дрожащими губами к уху, грудью к груди, и Андрей счел бы, что перешел черту дозволенного. Но Пётр никогда не ставил ограничений, лишь бы только давали еще, лишь бы не дали сгинуть в собственных мыслях. И Андрей игнорирует вопрос, глотает оскорбление и ярость, препарируя брата, разрывая на спине чужую, прохудившуюся рубашку. Он раскрывает его, чтобы спрятаться самому. Закрыться, зарыться, скрыться от его пронзительного взгляда и навязчивого трения бедрами. Старший сквозь зубы выдыхает и, сорвав рубашку окончательно, оглаживает выступающие позвонки, заставляя Петра, подобно глине, поддаваться. В движениях нет нежности, в глазах отсутствует вожделение, но в них блещет нечто иное, неуловимое, ломающее мироздание. И сложно уловить уже причинно следственные связи, в таком положении. Оба, растерзанные, они соревнуются и поддаются друг другу, сплетенные из одинаковых частей, набитые одной начинкой. Андрей чувствует на месте шрамов дыры и рубцы, сжимая кожу Петра до синяков, которые останутся в будущем, прижимая ближе, позволяя опускаться ниже. Нити не рвутся, когда расходятся швы, они растягиваются, болезненно трутся о тряпичную оболочку. Стаматины от того такие живучие: сшивали шерстяными, старыми, колючими нитями — их легко износить, но едва ли можно порвать. Андрей связывает Петру запястья, давит между лопаток, чтобы прогнулся. Обвязывает шею. Плетет узлы на торсе, оставляя от зубов вмятины, почти кровавые. В их привязанности есть доля эгоизма, зависти, слабости, но едва ли кто скажет, что Стаматинам не нравится. В их неутолимой, опустошающей связи есть доля боли, опасности, извращения, но едва ли кто поймет их творческие ухищрения. Старший прячет брата в твириновом логове. Младший прячет брата как петлю за воротом.