Менструация этих кровавых знамён

Меня зовут Клеменс Ханниган, и на моей шее затягивается петля. Нас четверо, и мы — гениальные создатели нового мира. Я, Маттиас, Соульбьёрт и Эйнар, мы — сокрушители капитализма. Мы вожди революции. Об этом, конечно, Маттиас не забудет упомянуть в своей пафосной речи. Он стоит на возвышении и окидывает лютым взором толпу, он дышит глубоко, спокойно, чтобы в следующий момент начать громогласную проповедь. Я стою у площади, наводнённой людьми, стою в отдалении и смотрю, как он произносит речь перед несметной толпой. Рядом со мной — пара телохранителей, после начала нашего восстания это просто незаменимые люди. Моя задача сегодня — посмотреть на Маттиаса глазами толпы, проверить, насколько он убедителен, устрашающ и богоподобен. Честно сказать, я даже не слушаю его, я всё равно прекрасно знаю каждое его слово наперёд. Каждое слово выверено с точностью поэта и костолома. Он умеет гипнотизировать толпу как никто другой. Его обожают. Он безжалостен, но он справедлив, он красив, но ужасен. Его боевой клич раздаётся по площади эхом. — Запоминайте всё, что сейчас происходит, — говорит Вождь, и его голос отдаётся вибрацией в наших глотках и грудных клетках. Его голос грохочет громом, а он будто не делает для этого никаких усилий. — Эти дни войдут в историю. В эти дни мы отрекаемся от дряхлого мира. Мы оставляем рабство в прошлом… Он стоит за трибуной в своей военной форме. Он смотрит на людей сверху вниз и умудряется просканировать абсолютно каждого до дна души фирменным взглядом, взглядом бешеным и горящим. За его спиной стоят Соуль и Эйнар — стоят в тени, заложив руки за спины. Сегодня они ничего не скажут. Маттиас говорит вместо них. И как же он в этом хорош. Бог мой, сколько раз я видел это. Как он распинался перед людьми, которые внимали ему. Раньше это были маленькие компании зевак. Сейчас его слышит весь свет. Он уже не просто мечтатель-идеалист, о нет, видите — по бокам от него подвешены красные знамёна нашей партии, которую он возглавляет и которая оплела своей сетью весь земной шар. Если присмотритесь, вы увидите нимб над его головой и скипетр в его жилистой руке. И он проповедует, объясняет, провозглашает. И он снова выставит нас четверых святыми. И он обязательно скажет, что мы «ни разу не усомнились в необходимости революции». Правда ли это? В моём случае — правда. Я никогда не сомневался в правильности того, что мы делали. Мы верили в свою мечту свято. Мой разум был в тумане — из-за него, из-за Маттиаса. Его разум, как я узнал позже, был так же затуманен — отчасти по моей вине. Мы вдохновили друг друга. Нет, мы спутали друг другу мысли. Мы не святые, мы хунта, мы шайка помешанных, пришедших к власти в результате военного переворота. Он не смотрит в мою сторону и не видит ни ненависти в моих глазах, ни моего бессилия. Маттиас, Маттиас… посмотри в мои глаза — там за километр видно нечто страшное. Когда я встретил тебя, я сразу понял, что нам нужно идти вместе. Я смотрел на тебя, Маттиас, когда ты неустанно твердил свои речи, и толпа загоралась твоим огнём. И я загорался тоже. Кто я? — я всего лишь поэт, что глаголет истину в своих стихах, но ты — тот, кто превращает истину в факел. Я смотрел на тебя и понимал, что вместе мы сможем повести людей за собой. И ты познакомил меня с Соульбьёрт, а затем и с Эйнаром. И мы начали свою борьбу. И люди пошли за нами. Я влюбился в нас четверых. Я так влюбился в нас, что от этого ещё сильнее прикипел душой к нашей общей идее, до ржавчины на языке припал с поцелуем к этой святой мечте, не осознавая, что тянусь к обрубленной культе инвалида. Я всей душой стремился вперёд и напоролся на разочарование, как на острый нож, и в этом твоя вина. Я не понимал, что на самом деле этот поцелуй предназначался тебе, Маттиас — нашему вождю и богу. Вся революция, весь мир, вся жизнь — всё для меня пересеклось и сошлось в тебе. Мы мечтали о смерти старого уродливого миропорядка. Мы ненавидели капитализм, ненавидели страдания людей, которые жили в рабстве у корпораций и сами этого не понимали. Хотели открыть людям глаза. Всё, что нужно было сделать — заставить людей поверить, что они могут сбросить с себя эти цепи. Ведь мы сами так в это верили. Мы вместе читали всё про революции, которые были до нас. Мы читали о России, взбунтовавшейся в 1917 году и очень скоро пожалевшей об этом. Мы были уверены, что в нашем случае этого не произойдёт. Посмотри на то, что у нас вышло. Оторви взгляд от толпы и просто взгляни, как рушится старый мир. Свержение правительств, падение династий, убийства, бессмысленное насилие. Эту войну начали мы, но нам ли удастся продолжить и закончить её? Мы развязали бойню, Маттиас, и мы всегда знали, что нам придётся это сделать, и в глубине души мы всегда знали, что сами будем стоять на волоске от гибели посреди этой резни. Бессмысленное насилие, бессмысленная кровь. Убийства глав государств, от которых не смогли спасти никакие телохранители и войска. Меня будто ударили по голове именно в тот день, когда мы свергли правительство. «Президент убит», — я видел, как тебе доложили об этом, и ты, взъерошенный и бешеный, не изменился в лице и молча вскинул кулак в победном жесте. Тогда я начал понимать. Тогда я впервые увидел, кто ты на самом деле. Ты Наполеоном прошёлся по трупам, Маттиас. «Невзирая на сопротивление, мы будем гнуть свою линию во имя общего блага…» Он, само собой, не слышит меня, охваченный огнём своих броских фраз. Я окидываю взглядом площадь. Мне жаль этих людей, запутанных и обманутых. Рассказать вам, как всё это случилось? Я сам оглядываюсь на нашу историю как на фантастику. Мы просто были энтузиастами, у которых жажда спасти мир переплелась с личными амбициями, а у кого-то и с маниакальными склонностями. У нас было много денег. Мы собрали целую армию. Но не армия привела нас к власти над миром — это математически невозможно, — а умелая пропаганда. Здесь постаралась Соуль. Она невероятно талантлива. Вероломно, через СМИ, через искусство, подтасовки и провокации, она подталкивала людей к революции. Она вдохновляла их, что называется, «сбросить цепи». Мы любим её. Удивительно, как прекрасная Соуль беспамятно влюблена в палача Эйнара. «Наша партия отвоевала власть на всех континентах. Это лишний раз подтверждает, что революция была правым делом…» Если революция была правым делом, почему мы стремительно катимся в тёмное прошлое, с его террором, застенками и ложью? И если мы четверо — равные, то почему сейчас говорит лишь Маттиас, а Соуль и Эйнар стоят за его спиной и молчат? Почему я стою напротив? Почему Вождём зовут лишь его одного? Из четырёх вождей остался один. Всё просто. Я не гожусь в правители мира, это ясно. На поверку я оказался слаб душой — а сколько бахвальства, сколько смелости было в те времена, когда мы готовили восстание и когда мне казалось, что я способен спасти мир, проглотить всё горе человечества и не подавиться! Соуль тоже не светит трон — «у правителя мира не женское лицо». Эйнар? Палач никогда не стремился к власти. Он не хочет восседать на троне, предложи ему хоть всю вселенную. Он не властвовать хочет, а спокойно пить кровь за спиной Вождя. «Капитализм с надломленным хребтом ревёт и умирает.» Маттиас произносит это так, что каждый из присутствующих вздрагивает, представив, что прямо посреди площади в муках корчится монстр и скребёт когтями брусчатку. Я единственный в этой толпе, кто знает, что Маттиас лжёт во всех своих речах. Он говорит о беспрекословном подчинении — ложь, само собой, нашей власти противятся, движение сопротивления уже существует, оно не могло не возникнуть. Он говорит, мы знаем, что делать. Но у нас нет плана. Нет пути к заветному общему благу. Есть оружие и невозможность отступить назад, вот и всё. Я не могу его слушать. Я его ненавижу за то, что он натворил. Подавление сопротивления силой, комендантский час, наказания без суда и следствия, трудовая повинность, запрет на запрете. Я ненавижу себя за то, что на его месте, скорее всего, делал бы всё точно так же. Я не могу больше слушать его. Хочу, чтобы всё кончилось, хочу, чтобы мы ушли с площади, хочу схватить его за руку и бежать. — …И каждый, кто отречётся от революции… — Маттиас грозно нависает над трибуной, упираясь в неё ладонями. Каждый в этой толпе сейчас ощущает себя насекомым, раздавленным армейским сапогом. — И каждый, кто заявит о своём несогласии… — Он только теперь смотрит в мою сторону. Скользит взглядом по сотням лиц и находит моё. Неужели он уже знает?.. — Каждый, кого согреет мечта о старом мире, отправится вместе с ним в огонь. Я киваю и улыбаюсь. Он сходит с трибуны под одобрительный рёв толпы, хочет как можно быстрее уйти, чтобы никто не успел заметить ложь в его речи, не успел увидеть, что и в его глазах вместо стали — растерянность, что и он не имеет понятия, куда мы идём. Мы не знаем, куда катится мир под нашим правлением, но Маттиас не остановится на этом пути, веди он хоть в рай, хоть в бездну. Мы вчетвером встречаемся в аллее. Маттиас хватает мою руку, и мы идём. Следом идут Эйнар и Соуль — главный палач революции и её муза. Нас окружают охранники — лучшие громилы из армии палача. Сам Эйнар молчит, а Соульбьёрт увлечённо шепчет ему что-то о своих впечатлениях от сегодняшнего площадного спектакля. Эйнар вообще редко что-то говорит. У него два любимых слова — имя его возлюбленной и «наказание». Мне не нравится, когда эти двое идут за моей спиной. Ехидная улыбка Соуль и гробовое молчание Эйнара колют штыками в спину. Итак, нас четверо. Вождь, Палач, Муза. И я. Соратники называют меня Поэтом. А кто я на самом деле? Я ничтожество. Я — Ренегат. Предатель. Никто не знает об этом, и я подохну, как только произнесу это вслух. Я боролся за то, что сам теперь ненавижу. Дело не только в том, скольких мы уже перестреляли. Мне противно оттого, сколько ещё придётся это делать. Я смотрю на улицу, по которой мы бежим на закате, и мне мерещится красная ковровая дорога, расстилающаяся перед нами. Новый мир, который мы строим — урод, вылезающий из чрева роженицы, и я обязан помочь ему родиться, а мне хочется заорать, чтобы младенцу скрутили шею.