Менструация этих кровавых знамён

Меня зовут Соульбьёрт, и мне интересно, сколько ещё я простою на троне, шатающемся под нами, как табуретка. Прошёл месяц после того, как наш Вождь объявил Революцию свершившейся. Мир в наших руках. Капитализм умер в тот день. Как же так получается, что мы сидим в ресторане? Пьём весьма и весьма капиталистические напитки, танцуем, смеёмся? О, наш Вождь устроил всё так, что капитализм умер для всех, кроме нас! Мы вчетвером взрываемся хохотом, сидя за столом. Маттиас сильно пьян — представляю, сколько грехов на его сердце, если их требуется так усердно топить спиртным! Он сидит напротив меня, развалившись на стуле, обитом бархатом. Одной рукой он вцепился в своё колено, в другой стискивает рюмку тминовой водки. Он не в своём парадном одеянии сегодня, а в измятой белой рубашке — полный кошмар, видело бы сейчас человечество своего Вождя, никчёмного и пьяного, оно бы засомневалось во всём, что он наговорил. Но никто не увидит! Как мрачен сегодня Клеменс. Сколько бы он ни ел, ни пил, ни смеялся, я вижу, как он сосредоточен на своём страдании. Он носит траур, он одет в чёрное. Он думает, что никто ничего не замечает. А я всё знаю. Я всегда знала, что он обломает зубы рано или поздно. Он верил в революцию так безоговорочно, что не мог в итоге не разбиться об неё же. Он ненавидит себя. Всё то, что он сейчас пишет, все эти речи и декреты и воззвания — я знаю, он это не просто пишет, он это выблёвывает и отпинывает ногой, словно уродливый выкидыш. И мы все уже знаем, что новое выцвело старым. Новый мир тут же смертельно надоел, едва родившись. Алые знамёна революции буквально в несколько дней выцвели грязно-бурым и зловонным цветом. Оказывается что старый, «дряхлый» мир был уютным. Оказывается, что жить в дряхлом мире и мечтать о его разрушении было куда интереснее, чем жить на руинах. Всё ведь ясно, так? Вот уже даже и Клеменс, Поэт, дурная голова, обо всём догадался. Я оказалась умнее всех. Я всегда знала, что так и будет. Только мне от этого не сильно веселее. Одну диктатуру мы заменили другой. Чёрт! Ну почему, почему всегда лишь так и получается?! К чёрту, к чёрту это всё! Я зло опрокидываю в себя ещё один глоток — нет, не водки и не шампанского, всего лишь минералки — и смотрю на своего Палача, на своего дорогого Эйнара, чтобы хотя бы в нём найти красоту, на которой успокоится глаз. Но мой Палач мрачнее любых поэтов, и кровавее, и страшнее самых страшных и кровавых вождей. И, ко всему прочему, на нём ужасно безвкусный старомодный пиджак. И его борода!.. как же мне она надоела. Я пожираю эти детали, я подмечаю пятна на скатерти и складки на одежде соратников, просто потому, что думать о мироустройстве, о нашем государстве — это уже попросту тошнотворно. Я не легкомысленная и пустая. Я полна и меня мутит. Встаю с места и прохаживаюсь по залу. Здесь никого, кроме нас четверых, и я свободно могу танцевать. На мне красное платье, аккуратное перо в волосах. Я бы не называла себя идеалом, но, наверное, меня зовут Музой не просто так. Женщина дала жизнь человечеству. Маттиас говорит мне, что я своим танцем дала жизнь Революции. Дело, конечно, не в танцах, а в умелой тактике, которую я разработала. Именно я — главный идеолог этой Революции. Я организовывала пропаганду, и это приводило нас к целям. Я умело использовала панику людей по любому поводу — новый загадочный вирус, экономические кризисы, международные конфликты, — никакой разницы, всё шло на пользу моему делу. И я разрабатывала эстетику партии. Музыка к гимну, флаг, наши знамёна, всё это создавала я, разумеется, согласовывая с соратниками. Без литературного таланта Поэта нам было бы тяжело, но! Я направляла его талант в правильное русло. Я обожаю наши знамёна. Наши знамёна — красные, с чёрной шестерёнкой по центру. Выглядит агрессивно, под стать нашей власти. Наша власть — хунта, наша революция — военный переворот, мы — просто гениальные самозванцы, и я очарована тем, как люди на это ведутся! Моя работа сделана. Отлаженный пропагандистский механизм, который я выстроила, сейчас работает безошибочно, как шестерёнка, главный символ партии. Я могу отдохнуть. Теперь всё, что мне остаётся, это танцевать. Я женщина, единственная женщина, которая оказалась на вершине олимпа. Как скоро меня свергнут? Как скоро я стану не нужна?! Я точно знаю, что жизнь моя в этой диктаторской утопии будет коротка, и моё слово не будет веским, и меня никто не услышит. Никто никогда не услышит, что говорит женщина, так что я даже не пытаюсь… Вальс, вальс, вальс!.. я танцую в одиночестве. Есть тайна, о которой люди пока не знают, знаем лишь мы. Великая тайна! Я вынашиваю ребёнка. Первого младенца Нового Мира! Первого, конечно, не по очерёдности, но первого по значимости. Он — она? — будет символом процветания и примером для всех. Он покажет, что и на руинах можно жить. Что и руины тоже плодовитая земля. Это наш с Эйнаром ребёнок. Но если будет нужно, если я сочту это более выгодным, я стану женой Вождя или Поэта. Это ничего не изменит. Мы с Эйнаром любим друг друга. Я знаю, Клеменс считает его чудовищем. И Вождь так считает тоже, только молчит об этом. Мне всё равно. Кружу, кружу по залу, пока ещё могу извиваться и гнуться как заблагорассудится. Смотрю на своих возлюбленных товарищей. Вождь свирепо пьёт и смотрит в ответ. Палач смотрит на меня с восхищением. Он приглаживает бороду и собирается встать, присоединиться ко мне в беззаботном танце. Поэт меланхолично страдает. События последних месяцев для меня слились воедино. Я даже не пытаюсь разлепить этот красный сгусток — пусть в памяти всё так останется беспорядком, все эти выступления, наступления, операции, захваты, терроры, переговоры. Если спросите меня, революция — всегда выстрел вхолостую. Новый мир не родится никогда, потому что люди останутся прежними. Весь мир сейчас закружился в вальсе. Революция — всегда танец беззубого недоразвитого племени. Поэт сморит, как я танцую, и наверняка думает, что рано или поздно ему придёт конец. Рано или поздно и его заставят сплясать на углях. На улице суматоха, я слышу сквозь музыку. Что это? Никто даже не успевает произнести хоть одно слово. Кто-то выстрелил. В меня?.. но за что? Это кто-то из Сопротивления?.. Это невозможно! Куда смотрела охрана?.. Я стою, открыв рот и боясь шевелиться. Смотрю в глаза тому, кто выстрелил и замер, как я. Его хватают и опрокидывают на пол. Мне нужно на пол тоже. Я не могу стоять. Я сейчас умру. У меня темнеет в глазах! Кто-нибудь сделает что-нибудь?! — Эй… — я хрипло взываю к своему возлюбленному. Моё имя раздаётся по залу его утробным криком. Я слышу, он бежит ко мне. Падаю на пол. Я ничего не вижу, глаза кипят жаром, как и моя рана. Дыра в животе. Горячее и скользкое промочило мне всё платье. Я на полу, но будто продолжаю падение. Где мой Эйнар?! — Эйнар! Эйнар! Я не хочу умирать! — Я слышу собственный голос, внезапно громкий, густой, как журчащая кровь, бьющая из моей глотки. — Эйнар!!! Я не хочу… Зрение возвращается ко мне, я вижу пятно, это его лицо… Его глаза сейчас вылетят из глазниц. Мне больно, больно, больно, Эйнар, мне так жаль, прости!!! Он орёт, чтобы вызвали врачей. Такой опытный мясник, он должен знать, что это бесполезно. В моём чреве бездонная чёрная дыра. Последнее, что я увижу в этой жизни — его ужасный безвкусный пиджак и ненавистную бороду? И глаза, полные боли?! Мерзко, мерзко, мерзко!!! — Что? Соуль, милая, птичка моя. Что ты говоришь? — шепчет он и подносит ухо к моему рту. — Бес… бес… Я пытаюсь сказать «бесполезно» а вместо этого кляну любимого Бесплодна наша революция оказалась бесплодной — Что?! — он и в последнюю секунду моей жизни требователен до жестокости и готов вытряхнуть из меня последнее слово, даже если для этого придётся душить меня Но я умру в следующее мгновение и больше ничего не скажу