Менструация этих кровавых знамён

Меня зовут Палач. Остальное вы знаете сами. После похорон Соуль события стали сливаться в одно. Нужно выделить главное. Несколько дней назад мы проводили обыск, привычная процедура. Вчера утром беседовал с Вождём. Казнь сегодня в полдень. Соуль убили неделю назад. Вождь посоветовал мне носить маску из плотной кожи, не снимая. Так не возникает соблазна заорать. Она плотная, челюсти не разожмёшь ни на миллиметр. Вождь обставил дело гениально. Ренегата, собиравшегося его предать, он выставляет убийцей нашей Музы. Перед всем миром мы провозглашаем: Клеменс Ханниган — убийца. Этим мы покажем нашу беспристрастность. Покажем, что жалости нет ни к кому, даже к нам самим. Так говорит Вождь. Надо признать, его поступки кажутся мне всё менее рациональными. Он потерял рассудок после ухода Клеменса из партии. Я не знаю, что думать о поступке Клеменса. Я ничего о нём не думаю. Он был мне другом и соратником. Но так обстояли дела, когда нас было четверо. Да, обыск. Несколько дней назад мы арестовали Ренегата и обыскали его квартиру. Это было занятно. Мне нравится опустошать шкафы, сметать содержимое полок на пол, попутно бить посуду, ходить по осколкам, документам, книгам. Это не обязательная составляющая обыска, это вольность, которую я себе позволяю. Я люблю топтаться по вещам, которые составляли чью-то жизнь. Мне нравилось уничтожать жилище Клеменса, но лишь потому, что в припадке — которого никто не заметил, маска стискивает челюсти как следует — я на минуту поверил, что тот выстрел действительно сделал он. Но это бред. В тот вечер Клеменс сидел рядом со мной и смотрел, как танцует Соуль. Он был пьяным и растрогался от её красоты до слёз. Я знаю, Ренегат на самом деле безгрешен. Но мне всё равно было приятно выместить свою злость. Я люблю убивать людей. Я хочу убивать детей, потому что у меня их никогда не будет. Мне редко доводится иметь дело с детьми. Они редко встают на пути великой Революции, как ни странно, так что в смерти их нет справедливости. А Вождь хочет, чтобы в новом мире смерть была только по справедливости. Об убийствах позже. Обыск… Мы не нашли в квартире ничего интересного, кроме рукописей Ренегата. Я просматривал его стихи. Я забрал себе его тетрадки и листки и всё изучил. Поэты говорят много лишнего. И много лишнего думают. Но Соуль всегда любила всё, что Клеменс писал, она в этом разбиралась. Моей птичке особенно нравились эти строки: Сорвите покровы с руки темного повелителя, Свергните рабовладельца, Объединяйтесь и больше никогда не будьте рабами, Объединяйтесь, отвергнутые, спина к спине и танцуйте, Танцуйте или подчинитесь насилию угнетателя. Клеменс написал это довольно давно. И в его недавних работах много похожих строк, только теперь под «тёмным повелителем» он подразумевал Маттиаса. Он собирался призывать людей к свержению Вождя. Я удивлён его наивностью, он правда думал, что у него получится устроить революцию заново, по-своему. Ничего глупее вообразить нельзя. Далее была беседа с Маттиасом. Вчера, рано утром. Он срочно вызвал меня к себе. Он сидел в своём кабинете в халате и говорил быстро и нервно. Было шесть утра, я подумал, что он не спал и даже не ложился в ту ночь. — Можем мы покончить с этим в ближайшее время? — спросил он. Я смог ответить, потому что заранее стянул маску и размял мышцы оскалом. — Если тебе так надо, — ответил я. Он поморщился и ударил кулаком по столу. — Я не об этом тебя спрашиваю. Я о том, насколько подходящий сейчас момент. — Момент для… казни? Подходящий. Клеменса ненавидят. В его виновность все поверили сразу же после твоего заявления в новостях. Новые «доказательства», которые мы сфабриковали, ничего не изменят. Мы можем кончить его хоть завтра. — Хорошо. — Он отвернулся и посмотрел на окно. В кабинете было темно, я не разбирал его выражения лица, только слышал по голосу, как его корёжило. Ему было жаль Клеменса. Ему известно, как мы обращаемся с заключёнными. Но он ни разу не попросил меня быть с Ренегатом «помягче». — Как он? — прошептал Вождь. Мне стало смешно. — В тюрьме? Без еды и воды? Очень хорошо, я думаю. — Не говори так со мной. — Он снова посмотрел на меня. Вождь ненавидит любые мои попытки язвить. — Не говори. Я… Он долго молчал. Он так и не закончил и махнул рукой. В его «я» содержалось многое. Не было смысла объяснять, как ему было больно, жалко, стыдно. Он сомневался в своём выборе. Он знал, что останется одинок, когда убьёт Ренегата, но не убить его просто нельзя. Он прекрасно знал, что останется единственным властителем мира, а за его спиной буду только я, и ничего страшнее быть не может. «Я» — вот и всё, на этом самом эгоистичном слове иссякло красноречие великого Вождя. Люди, которые видят меня как его покорного щенка, ошибаются. Я служу ему, но это больше, чем собачья верность. Между нами понимание. Мы оба мясники и уважаем друг в друге коллег. Нюанс в том, что, прикажи он мне отрубить голову самому себе, я сделаю это, только и всего. Так было всегда, даже когда свою жизнь я ценил. Сейчас в ней нет ничего ценного. Революция? Новый мир? Мне к чёрту не нужна была эта революция. И мне не с кем этот мир делить. Я хотел служить своему вождю и быть счастливым с Соульбьёрт. Без второго первое перестало приносить мне радость. — Что ты можешь сделать? — Маттиас нарушил молчание. Кажется, тогда рассветало, потому что я рассмотрел его лицо, оно было серо-зелёным. — Я буду рад выслушать твои предложения. Я подумал и ответил: — Сначала я должен сказать, Маттиас, что люди устали от жестокости, и это может навредить… Он чуть ли не проломил стол кулаком. — Публичная казнь и точка. Это не обсуждается. С тебя — не болтовня, а конкретные варианты. — Он блестяще контролировал свой голос. Как и всегда. Голос не звучал так истерично, как выглядел его обладатель. — Варианты. Самое жестокое, что ты можешь предложить. Я расхохотался, мышцы лица разболелись ещё сильнее. — Давай истолчём его заживо. Как Зенона Элейского. — Как Зенона Элейского?.. — Вождь опять нахмурился. — Да. Древнегреческого философа истолкли в ступе. За участие в заговоре против тирана. — Ты издеваешься надо мной. — Нет. Но если тебе не нравится… Я предлагал ему разные пытки с летальным исходом. Я никогда раньше не видел его таким измученным. Он делал то, чего делать нельзя — примерял всё, что я предлагал, на себя, и морщился, и извивался на месте. Я что угодно могу вынести, но мне не хотелось терпеть это зрелище — муки Вождя, мне захотелось его пожалеть. — Маттиас. — Я знаю, что он не любит обращение на имя, но я назвал его так, чтобы он ко мне прислушался. — Ещё раз повторяю: тебе не обязательно делать из этого публичную казнь. Если ты хочешь, чтобы мы перемололи его в фарш, или утопили в солевом растворе, предварительно взрезав кожу, то для этого не обязательно придумывать оправдание, мы можем сделать это без свидетелей… Я видел, что он хотел прикрикнуть на меня, но не имел для этого сил. Он не смог сделать выбор насчёт способа казни и оставил всё на моё усмотрение. Скинул ответственность с себя на меня. Ловко, Вождь. Я охотно возьму на себя твой грех. Я встал и вышел, и само собой я надел маску на выходе из кабинета. Я не забываю о Соуль ни на минуту. Сегодня — день казни. В полдень, на той же площади, где когда-то Вождь взывал к людям и провозглашал победу мировой революции. Он и сегодня стоит на трибуне, увешанной красными знамёнами нашей партии, и говорит. Люди загипнотизированы им, и это не фигура речи. Вождь рассказывает о преступлении подсудимого, зачитывает приговор. Люди верят каждому слову. А я стою на бетонном пьедестале посреди площади. Передо мной на коленях стоит Ренегат, спиной ко мне. На его шее завязана верёвка, её конец — в моей руке. В верёвке нет необходимости, он всё равно никуда не убежит. Его заморили голодом и накачали препаратами — иначе на коленях бы он не стоял, гордость бы не позволила. Эти кожаные ремни, которыми руки подсудимого придавлены к туловищу, тоже не нужны. Здесь всё ради зрелища. Я устроил отличное представление. Мне было интересно, не рассеются ли сегодня чары. Думал, может, увидев еле живого Ренегата, люди очнутся и их отвратит жестокость. Но толпа с удовольствием пребывает в ужасе и ждёт его смерти, в которой видит справедливость. Я слушаю Вождя, и маска скрывает мою улыбку. Я знаю, для чего он делает это. Он убивает не Клеменса, не Ренегата, а самого себя. Когда он уничтожит своего любимого соратника, это будет означать окончательное перерождение Маттиаса. Он докажет себе, что ни перед чем не остановится. Он докажет себе, что он самый сильный на планете. Никакой пощады, ни капли жалости. Ни к любимым, ни к самому себе. И неважно, что формально казнь должна быть осуществлена моими руками. Сам Вождь не знает, каким образом я проведу казнь. Он доверился мне. У меня было много вариантов. И я рассматривал даже тот, в котором я убиваю не Ренегата, а себя. Это было бы эффектно. Эта выходка привела бы Вождя в такое бешенство, что до конца жизни ему бы осталось только бесконечно стучать по столу кулаком. Да, я легко мог бы убить себя сегодня. Мне всё равно. Все варианты, что я рассматривал, были одинаково бессмысленны. Так что я выбрал самое простое. Возможно, кто-то даже скажет, что я ленивый палач. — …Приговаривается к смертной казни. Отдаю приказ: привести приговор в исполнение. — Наконец-то, он сказал это. Я ждал этих слов. Я поднимаю руки, приветствуя толпу. Верёвка от этого натягивается, приговорённому приходится задрать голову. Я хочу посмотреть кому-нибудь из людей в глаза, но все отводят взгляды. Их смущает моё присутствие и моё молчание. Я помню, как давно, ещё до Революции, мы сидели вчетвером в квартире Клеменса. Мы были пьяны, но не от алкоголя, а от своих планов, от самих себя. И Клеменс наклонился ко мне и в бреду попросил: «Эйнар, хороший мой, поклянись, что хотя бы меня не убьёшь». «Хотя бы меня». Клеменс уже тогда догадывался, что я за человек. Я сегодня ленивый палач, а может, я просто честный человек и хочу сдержать обещание. Я бросаю верёвку. Я хватаю приговорённого за кожаные ремни, которыми стиснуто его туловище и руки. И я отдаю жертву толпе. Я думаю, это торжество бессмысленности всего того, что сегодня происходит. Поэта-Ренегата сейчас растерзает толпа, которая уже и не помнит, за что его ненавидит. Толпа, ради которой были все его страдания. Клеменс, дружище, положил жизнь во служение людям. Я не видел выражения его лица, когда он был брошен мной на растерзание, но, полагаю, это было то ещё зрелище. Я тактичен, я не смотрю на Вождя. Это момент его перерождения, пусть переживёт его без лишних глаз. Не знаю, блюёт он сейчас или выпученными глазами смотрит на то, как человека рвут на части. Мне всё равно. Моя птичка пыталась что-то мне сказать, когда умирала. Она раньше нас всех поняла, к чему наша Революция в итоге придёт. «У нашей Революции вместо чрева — дыра от штыка», — так она, наверное, сказала бы, если бы была жива, я не знаю, я никогда не умел говорить красиво, как она. Кровь лилась и продолжает литься. Эта площадь никогда не просохнет. Попытки создать новый мир бесплодны, бог мой, какая катастрофа, мне просто плевать. Я продолжу быть людоедом, каким меня считают, хотя самому мне нет уже разницы, кем быть и чем заниматься. Я не буду делать прогнозов, сколько проживёт наша с Маттиасом империя, я не очень-то умён, но всё, что он скажет мне сделать, я сделаю. Кто-то самый безумный назвал революцией Менструацию Этих кровавых знамён.