Менструация этих кровавых знамён

Меня зовут Маттиас Харальдссон, и я настоятельно рекомендую забыть чушь, которую говорят мои враги. Революция не захлебнётся и не умрёт, потому что ею занят я, а уж я ради неё сделаю всё. На меня совершили покушение, но меня это мало волнует, я знал, таких прецедентов не избежать. Мне больно, что погибла Муза, которая по стечению обстоятельств оказалась на пути между мной и пулей мерзавца из Сопротивления. Но мы движемся дальше. На моих плечах гигантский груз. На данный момент я владею миром, и власть из моих рук никуда не уйдёт. Я слишком умён и прекрасно знаю, что делаю. Я научился на ошибках сотен других «вождей», которые по сравнению со мной теперь — амбициозные мальчишки. Я загипнотизировал толпу и знаю, что меня любят и мне верят. Хорошо, что я не один. За моей спиной стоит Палач, в верности которого я не сомневаюсь. До недавнего времени с нами была Соульбьёрт — гениальная мастерица пропаганды и всеобщая муза, она погибла по случайности. Мой Клеменс, мой дорогой друг, Поэт, всё ещё предан мне. Он из последних сил воспевает революцию в своих стихах. Я вижу, что Клеменсу тяжело. Его всегда смущали мои методы, якобы излишне кровопролитные. Он шипит, что я жесток и непоследователен. Гибель соратницы спровоцировала его на то, чтобы начать критиковать меня ещё чаще. Но я рад, что он хотя бы честен со мной. Что ж, да, я организовал террор против движения Сопротивления. Да, со многими политиками и главами корпораций мы обошлись, скажем, жестоко. Но я делаю то, что должен. Человечество было на грани, когда мы подоспели со своей революцией. Люди превратились в зверьё. Нашему приходу предшествовали две эпидемии, которые чуть ли не опустошили все континенты. Люди превратились в обозлённых животных. И пока мы насаждаем свою власть, приходится делать это дрессировкой, кнутом и дубинкой. Дивный новый мир никогда не придёт по щелчку пальцев — для этого нужно проделать много работы. Поэт слишком эмоционален, чтобы это понять. Поэт не верит, что я жесток от чистого сердца, ему не понять, как я люблю людей. Он думает, что всё это я делаю от бешенства, а не от большого ума. Мы едем с похорон. Палач просил меня не устраивать публичный карнавал, просил похоронить Соуль тихо, в кругу близких, то есть нас троих. Я не послушал. Людям нужно зрелище. Людям нужно сейчас кого-то пожалеть и оплакать. Нужно регулярно позволять им выплеснуть горе, чтобы оно не перебродило в протест. На похороны пришло много людей, Соуль была бы довольна такой своей популярностью. Палач уж как-нибудь переживёт. Уже пережил. Мы едем. Перед нами и за нами — автомобили охранников. Охрану пришлось усилить после того, что произошло в ресторане. Тот человек, который убил Соуль, я знаю, он целился в меня. Я интересовался у Эйнара, что он сделал с ним. Меня всегда впечатляла свирепость Палача, но тут он себя превзошёл. Эйнар сидит рядом с водителем, сомкнув руки в замок. Нижнюю половину его лица стискивает кожаная маска. Если прислушаться, можно услышать его хрип. Больше от Палача ничего не слышно. Он ничего не говорит уже сутки. Последним, что я слышал от него, было имя Соульбьёрт, повторенное несколько раз. Мы с Клеменсом сидим рядом, но мы уже не тянемся к рукам друг друга, как было когда-то. У Клеменса опухли глаза. На могиле он читал стихи в честь нашей Музы, и он не смог сдержать слёз. Соуль он любил как сестру. Мы приезжаем в мою резиденцию — небольшое здание, оцепленное охранниками. Эйнар отправляется в обход по периметру, чтобы удостовериться, что всё в порядке. Мы с Клеменсом идём в дом. Здание небольшое, потому что роскошный дворец смутил бы общественность, да и в маленьком доме злоумышленникам сложнее спрятаться. Мы идём в гостиную, и я наливаю два бокала красного. Мы знаем, что Палач к нам не присоединится. Сейчас он скорее всего поедет в тюрьму. Мы пьём и молчим. Мы оба обожали Соуль. Я внимательно смотрю на Клеменса. Знаю, что у него на уме. Он ненавидит меня. Ему нужно наступить себе на горло и промолчать об этом. Он не заявит о своей ненависти в открытую, потому что он не безумен, знает, что не прощу. Но я вижу, как он реагирует на все мои указы, распоряжения, расстрельные списки, комендантские часы, запреты. Он ненавидит меня за жестокость. А правда в том, что он всегда о ней знал. Он дорог мне по-прежнему, и я не хочу причинять ему боль, но это самообман, когда я делаю вид, что не замечаю его метаний и желания предать меня. Просто молчи, молчи, Клеменс, глупец, заткни своё обострённое чувство справедливости, скомкай черновик своей исповеди и выброси. Мне это не нужно, тебе это ни к чему. Просто молчи и останешься цел. — Я должен передать тебе кое-какие бумаги, — говорю ему, чтобы нарушить тишину. — Есть дела, не законченные Соуль, я передам их тебе. Клеменс только кивает в ответ. Мы идём в мой кабинет. Здесь тесно и темно, я включаю лампу. Сажусь за стол. Клеменс впивается в спинку стула и не садится. — Нам нужно поговорить, Маттиас, ты не считаешь? Качаю головой. — Всё о том же? О моём «кровавом режиме»? Тысячу раз говорили. Ты не можешь предложить альтернативы тому, что делаю я. Никто не может. — Соуль умерла, — говорит он. — Её убили. И убили бы всех нас, если бы могли. Люди несчастны… — Угомонись. Ты смотришь на вещи узко. Большинство людей очень даже довольно. Ты сфокусировался на плохом и не видишь, как мы за пару недель наладили блестящую систему перераспределения благ, мы близки к тому, чтобы покончить с голодом во всех уголках планеты. Движение Сопротивления — закономерное явление. Можно даже сказать, романтичное. Но это не значит, что я буду терпеть его. Он всё-таки садится, но мои аргументы не действуют, он продолжает обвинять меня. К чему он клонит? Зачем? — Ты помнишь, как мы вдвоём сидели на кухне до пяти утра? Когда до восстания оставались считанные дни? — Клеменс пытается меня разжалобить. — Мы заговорили о жертвах. Ты плакал тогда, когда представил, сколько протестов придётся душить резнёй, ты помнишь? Не нужно даже пытаться, Клеменс. Я на могиле соратницы сдержал слёзы. У меня стальные нервы и холодный разум. Поэт болтлив, Поэт может сказать многое, и он во всём будет прав, и его слова, бывает, даже причиняют мне боль. Но это всё слова. Его метафоры и эпитеты. Людям нужно что-то есть, а нам нужно удержаться за свою жизнь и свой трон, какие здесь, к чёрту, эпитеты. Я выслушиваю его и убеждаюсь, что поступил правильно, когда назначил самого себя лидером партии, вождём среди вождей. Наша власть никогда не могла быть четырёхголосием. Мы не можем быть равными и равноправными. Кто-то один должен был выхватить поводья. — …И я хочу покончить с этим. — Клеменс заканчивает свою тираду и страдальчески оглядывается на стены кабинета. — Поезжай домой. Ты болен от горя. — Нет. — Клеменс смеётся. — Маттиас, нет. Я не буду больше подчиняться тебе. Я… выхожу из партии. …Что? Что? Должно быть, я неправильно понимаю значение его слов. Он не может. Он ведь не самоубийца? Он просто не в себе. Ведь так? — Я не верю в твои методы, — объясняет Клеменс, — и в то будущее, которое ты воображаешь, я не верю, и жить в нём не хочу. Когда-то мы с тобой видели одинаковую идеальную картинку — всеобщее счастье и свобода, просто нужно было умело организовать это счастье. О таком будущем мы мечтали. Сейчас ты видишь что-то другое. Заткнись. Просто замолчи, идиот. — Ты… власть снесла тебе голову напрочь. Я тебя обожал, я был влюблён. Я смотрел на тебя как на бога. Но я был слеп. Ты ведёшь человечество в месиво. В хаос. Я не могу вечно ходить за тобой и подправлять твои ошибки. Я у тебя в рабстве. Ты душишь меня. Я должен уйти. Смотрю на него долго. Он мне отвратителен. Чем дольше смотрю, тем меньше смелости в нём остаётся. Вот уже и руки дрожат и в глаза он мне смотреть не может. Он лукавит. Он недоговаривает. Он хочет выставить всё так, будто он просто отходит от дел. У него кишка тонка открыться до конца и признать, что это — восстание. Он не просто «выходит из партии». Он создаст свою, я слишком хорошо его знаю, я ясно вижу, к чему это всё идёт. — То есть ты… уходишь из партии… — проговариваю, желая посмотреть, будет ли он изворачиваться. Он кивает и ничего больше не говорит. Но я прекрасно знаю, что он пойдёт против меня, я знаю, он не станет «рядовым гражданином». В шкуру простого человека ему возвращаться не захочется. Он хочет возглавить оппозицию, и, чёрт возьми, да он же действительно верит, что будет лучшим вождём, чем я! Я не могу говорить. Я разражаюсь нервным кашлем. Нужно прийти в себя, вернуть себе ясность сознания. Клеменса видеть больше не хочу. Встаю. Он кажется крохотным. Я мог бы придавить его сапогом прямо сейчас. Я хочу подойти к нему и свернуть ему шею. Я хочу на куски его покромсать. Он мне нужен. Я не хочу его терять. Я должен размозжить его череп. Прояснение сознания уже наступило или наоборот?.. — Уходи. Это всё, что я ему говорю. И это не то, чего он ждал. Ему хотелось моих оправданий и объяснений. Их не будет. Он действительно уходит. Я даю ему уйти, потому что я… потому что я не могу решить, что мне делать. Я даю ему последний шанс… и даю себе время на размышления. Для меня не было никого дороже, чем мой соратник. Поэт. Фанатик, революционер, проповедник, вера которого меня восхищала. Теперь вместо него я увидел лишь романтичного придурка, не понимающего, как работают экономика и политика. Я думал, что тяжелее мне уже не станет, но предатель умудрился сделать ещё хуже.