Точки

Спать в машине оказалось отвратительно неудобным. Кацуки проснулся, когда было еще темно. Хотя, правду говоря, он не мог точно сказать, что вообще засыпал. Может проваливался в сонное забытье, но не больше. Мужчина обвил руками кожаный руль, упираясь в них головой. Бакуго помнил прекрасно, что вчера сказала ему Очако. Или может это было уже сегодня. Он сидел в машине и его жутко тошнило. Стало ли ему легче, после признания жены? Нет, точно нет. Абсолютно нет. Внутри слишком резко ничего не осталось и Кацуки будто оказался в ослепляющей, белой пустоте. Наверное именно это чувствуют, когда видят конец тоннеля. Он пялился в собственные колени, почти не моргая. Злился ли он на Очако? Парадоксально, но нет. Может виной тому был алкоголь, но он не злился вообще ни на кого. Ему будто транквилизатор вкололи, готовя к наркозу. Бакуго не знал, что ему делать с этой правдой. Он не виделся с Шото уже несколько месяцев, и все эти несколько месяцев упорно продолжал убивать в себе все то, что раньше взращивал, но получалось только забыть. И то не на долго. А теперь стало слишком резко слишком пусто. Под ногами уже не было линии круга и Кацуки совершенно не знал, что делать. Он завис. Зайти в квартиру, где скорее всего мирно спала эта женщина, Бакуго не мог. Слишком неправильной казалась одна мысль об этом. Зайти и жить дальше, чувствуя легкость по позвоночнику. Настолько непривычную, что даже опасную. Кацуки откинулся на сиденье, ощупывая руками бедра. Движения были слишком слабыми и вязкими, но ноги он чувствовал, а значит позвоночник не сломан. Схватив с пассажирского сиденья бутылку воды, Бакуго принялся заливать ее в горло, очень отдаленно чувствуя влагу. До жути смешно и банально - он хотел пить, но напиться никак не мог. Опустив стекло, замахнувшись, он расплескал жидкость по салону и лобовому стеклу. Холодные капли угадили и на него, полосой впитываясь в рубашку. Кацуки вышвырнул едва начатую бутылку на проезжую часть. Плотно зажмурив глаза, Бакуго с тихим рыком ударил по торпеде. Еще и еще. Какого черта, он ничего не ощущает? Неужели у него не осталось даже ненависти? Раньше это чувство так прекрасно наполняло его, так что теперь? Раньше одна мысль о двумордом возбуждала внутри первобытные эмоции, а сейчас, сколько бы много он не думал о Шото, возбуждается только отвращение к себе. Что все же лучше, чем совсем ничего. Он дошел до точки и теперь стоял на вершине. Ему осталось только сорваться вниз, съезжая по бугристой поверхности паскудного конуса, пятном разбиваясь у основания, чтобы наконец иметь возможность посмотреть на то, что он создал. Вытоптал собственными ногами. Кацуки ударяется затылком в подголовник, в жалкой попытке встряхнуть мысли. Осознание не приходит. Осознание не приходит вплоть до дома Тодороки, где с тихим скрипом останавливается не только машина, но кажется и сердце Бакуго. Кацуки замирает над пропастью, когда оказывается аккурат перед дверью Шото, закрывает глаза, когда настойчиво зажимает звонок, летит вниз в своем ожидании и наконец разбивается, когда заходит в квартиру. Он опирается о стену, пока Шото закрывает за ним дверь. В ногах невыносимая слабость, поэтому Кацуки проходит на кухню. - Обычно ты сразу в спальню идешь. Голос Шото, как оружие, и Бакуго подпирает лоб ладонью, отодвигая от себя заполненную причудливым ежиком окурков пепельницу. Он полностью им сражен. - Четыре утра... Кацуки молча кивает, не находя слов, но стойкое желание освободить и освободиться не дает растечься окончательно. - Мне нужен стакан воды и разговор. - Странное поведение. Шото наливает воду и садится. Бакуго совершенно не знает, как сказать. - Тогда ты ушел, потому что я изменял тебе с Очако? В ответ Кацуки не услышит ничего и с трудом заставляет себя поднять глаза. Он видит Шото напротив, но совершенно не узнает его. Голова парня опущена, спина ссутулена, желваки играют на поджатой челюсти, а привычная ровная линия губ усердно кривится вниз. - Так спокойно говоришь это. - Я этого не делал. Никогда. Ни разу. Даже в мыслях. - Я тебе не верю. - А ей поверил. - Ты странно себя вел. Ты не хотел съезжаться... - Нам было по двадцать лет, мы были слишком молоды. - Ты начал постоянно гулять. - Мы всегда тусили, просто ты начал вечно отказываться. - Мы стали мало общаться. - Так было всегда, мы много работали. - Господи, Кацуки, о чем речь?! Ты женился на ней! Шото дергано взмахивает рукой, откидывая металлическую пепельницу со стола и та с грохотом падает на пол. Окурки и пепел разлетаются по сторонам, а Кацуки медленно утыкается головой в столешницу. Действительно. О чем речь. Кацуки хотел поговорить, но просто скинул всю вину на Тодороки, не оставляя ничего себе. Снова и снова шагал по кругу, сужая его к вершине. О чем речь, если он только сейчас резко решил поговорить. Где был его паршивый рот и высохший мозг? Почему он вечно пялился себе под ноги, принимая самые хуевые решения? Шото допил остаток воды. Вертя в руках пустой стакан, он вглядывался в отражение. - Почему ты допустил даже мысль о том, что я могу тебе изменять? - Кацуки... - Я этого не делал. Кацуки откинулся на спинку стула, отдергивая прилипшую к телу рубашку. Он мерзкий, отвратительный, ужасный человек, и в этом нет ни грамма вины Тодороки. - Я конченная мразь, Шото. Извини меня. Щеки горят, как и весь мир вокруг. Глаза нестерпимо пекут от едкого дыма, краснеют и сохнут, но нет никаких слез. На улице уже потихоньку светает и Бакуго смотрит на Тодороки. Смотрит и наконец-то все видит. Ему же не кажется? Хочется отпиздить себя до потери пульса, но тяжело бить бестелесное пятно. Теперь он отдает полное право издеваться над собой. И если этот человек решит закопать Кацуки живьем, тот не посмеет ему перечить. - Уйди, пожалуйста. Шото пялится в пол, подтягивает со стола сигареты и закуривает. Бакуго впервые в жизни согласен потерпеть вонючий запах синих Camel. Даже блять начать их курить сам. - Хорошо. Кацуки полностью понимает. Он встает со стула и руки мелко подрагивают. Он не знает, что делать, но чувствует, что сейчас его очередь уходить. --- Так много Тодороки уже давно не курил. Затяжка за затяжкой, до того, что во рту ощущения просто отвратительные. Будто он сжевал пачку сигарет, а не скурил их. Когда-то он ушел под утро, а сейчас Бакуго пришел под утро. Шото сидит, а в голове не единой мысли. Он просто не может думать, ведь сердце так бешено и совершенно аритмично бьется, скачет туда сюда в грудной полости, грозясь перепрыгнуть в брюшную. Он наконец-то перестал падать. Плюхнулся на живот, мозгами расползаясь в разные стороны. Шото благодарен Кацуки за то, что тот пришел, и терпеть не может себя, за свою неуверенную тупость. Ему всегда было свойственно в нем ошибаться, но не потому, что Бакуго давал повод, а потому что сам Шото был долбоебом. Что ж, признание проблемы уже половина ее решения? Думать об Очако совершенно не хочется, ведь если бы он тогда... Слишком много если бы и разбираться в этом Тодороки не видит смысла. У всего есть исток, все имеет свое начало, но это ли главное? Важно ли теперь, спустя почти полтора года, кто виноватее? Кто из них источник этих проблем? Слишком сложные умозаключения для пустой головы. Тодороки заваривает чашку кофе, накидывает поверх пижамы банный халат, берет последнюю сигарету и наконец выходит из квартиры. Он спускается на улицу. Уже светло, но людей все еще нет. А машина Бакуго все еще есть. За тонированными стеклами не сильно видно, поэтому Шото подходит ближе и дергает дверь, которая поддается. Тодороки легко залазит в салон под неверяще-удивленный взгляд Кацуки. - Я тебе кофе сделал. - Спасибо. Кацуки тихо сёрбает из горячей чашки, а Шото чиркает зажигалкой, приоткрывая окно. От сигарет уже выворачивает наизнанку, но Тодороки клянется, что это последняя. - Что мы будем делать дальше? - Я не знаю. - Я пока поживу у Деку. Шото сглотнул табачный ком в горле, выкидывая недокуренную сигарету на обочину. - Знаешь, у меня вроде есть диван в гостиной. - Я... Шото - Ты можешь спать там. Бакуго на мгновение замолчал и Тодороки замер, мелькнув взглядом к мужчине. Сейчас он ставит на кон все, что имеет, но совсем не чувствует страха. - Если ты подумал, что я откажусь, то плохо меня знаешь, - Бакуго проводит рукой по растрепанным волосам, аккуратно устраивая чашку с кофе между сиденьями. - Кажется, я всегда плохо тебя знал, - Тодороки отчего-то не может сдержать улыбку, легко поднимая уголки губ. Слишком смешная ситуация. Шото в нее почти не верит. - В диване пружины не очень. - Потерплю, - Бакуго видит Шото и тихонько улыбается сам себе, пряча взгляд в кофейной пенке.