sans sefir

      Лену этот лесбийский квирбейтинг уже доебал.       Именно доебал, иссушил ее до последней капли, вывернул наизнанку, а после вкатал в асфальт и бережно проехался пятнадцатью тоннами сверху.       Волкова скачет по сцене, срывает голос на своем сопрано, размахивает чьей-то футболкой и оставляет ожоги на щеках Катиной.       Толпа под ногами ликует; Лена изредка различает что-то вроде «Юля» и «Молодцы». Они впереди – темное, почти хтоническое, едва различимое пятно из лиц и рук, разрывающееся воплями каждый раз, когда Юля б л и з к о. К ним или к Лене – это даже неважно. Стихийное бедствие, статическое напряжение которого растет по экспоненте, стоит коллективу «Тату» только раскрыть рот.       Это и завораживает, и пугает одновременно.       К этому можно даже привыкнуть. Волкова развлекается. Толпа беснуется. Лена мажет целым набором отшлифованных, но насквозь фальшивых улыбок.       К Юлиным игривым касаниям на публику – привыкнуть невозможно. Тонкие пальцы с ободками из серебра отпечатываются на коже: плечи со сползающими лямками, живот, едва прикрытый майкой, ключицы без заслонки из рыжих кудрей – все в рубцах. Она – оголенный нерв, сплошной ожог третьей степени, а Юля… а Юля – кислота. Волкова тянет руку, скользит тыльной стороной ладони дальше, чем требуется, и мышцы сводит. Кожа плавится. Лена считает до десяти.       Юля – ее ежедневное стихийное бедствие. Семь-восемь. Бесконтрольное. Девять-десять.       До и после концерта.       Катина – сплошь заученный текст. Вильнюс, Киев, Екатеринбург, Уфа, Иркутск. Она сжимает микрофон, мажет взглядом по залу и не забывает повторять «Спасибо» после каждого трека. Скалит зубы на каждое Юлино лживое «Моя любимая девочка». А затем в ванной, оттягивая кромки бюстгальтера, прижимает под ребра кусок бинта, пропитанный в антисептике, вспоминая, как на афтепати Юля переглядывалась с одним из випов.       Она закрывает глаза, по памяти ощупывая каждую высеченную цифру на теле. Эти до одури правильные геометрические формы с ровными линиями и прямыми углами. Эти sans sefir.       У нее под сердцем, кажется, вся Библия выгравирована ебучим Futura.       Начиная с левого бока:       (От Матфея 5:29)       (К Галатам 5:19)       (К Колоссянам 3:5).       И под грудью, с кровавыми подтеками, крупнее всего: Откровение 14:8.       Лена может процитировать каждый стих наизусть. Может, даже если забить их кричащими цветастыми татуировками. Даже если лезвием содрать каждую въевшуюся до костей букву.       Они у Катиной на внутренней стороне век выбиты, со смесью многолетнего отчаяния, ноющей тупой боли и бессильной ревности. Ни тебе здрасьте, ни до свидания.       Первый появился в пятнадцать.       Они торчали с Шаповаловым в студии, добивая куплет «Полчаса», когда Лена потеряла сознание от боли. Ваня нес ее на руках, пока хоть кто-то (кажется, Кипер) догадался сунуть полотенце, нестерпимо вонявшее спиртом, под залитую кровью футболку.       Юля приехала в тот же вечер и обвивала порог, пока родители Катиной не смилостивились и не пустили ее в квартиру, взяв обещание не утомлять Лену. Разумеется, Волкова не выполнила ни одного.       Забравшись на кровать и уткнувшись носом в чужую шею, ласково шептала «Моя бедная девочка», и Лена помнит слишком хорошо, как Юлины пальцы вплетались в ее собственные. Сжимали до онемения. Всегда держали над самой пропастью, даже если еще два часа назад расстегивали чьи-то джинсы.       Лена помнит, потому что слишком часто представляла, что эти джинсы были именно ее.       Не прелюбодействуй. Не возжелай. Не согреши.       Для Катиной главной заповедью стало: Не влюбись.       Она поняла, кажется, самой последней, хотя и предпочла бы и дальше не знать, чем смотреть на омерзительно чистую кожу Волковой с пониманием, что даже в долбаном мире Каждой-Твари-По-Паре в качестве объекта для своих чувств выбрала самого неподходящего человека. Потому что время шло, а все, что появилось на теле Юли – словно форменная издевка – одинокий вензель на пояснице да пара партаков.       Сексуальная ориентация: привлекает твое внутреннее мертвое и выжженное дотла поле.       – Это еще что такое?       Юля возникает в дверном проеме подобно призраку. Смотрит голодным волком из-под отросших вихров на голове, смотрит, привалившись к дверному проему, глумливо, думает Катина, вальяжно. Или что еще хуже – с жалостью.       Гнев на зубах почти скрипит.       – Догадайся.       Лена криво скалится. Думает, жалко, думает, неправильно, но хочется Волкову прожевать вместе с костями, чтобы та хоть что-то почувствовала. Что-то кроме градуса, чужого языка в ее рту и соли на слизистой.       – У тебя хоть одно живое место на теле осталось?       – А тебе-то какое дело?       Выходит грубо. Слишком несдержанно. Катина делает глубокий измученный вдох и жует изнутри щеку, но, в конце концов, почему это она должна сглаживать острые углы?       – Вау, - она что, серьезно? – Решила сменить имидж на злую суку или просто так рада меня видеть?       Лена думает, сейчас бы не ебнуться.       Думает, сейчас бы хоть одну причину сдержаться.       Говорит – почти блюет – на одном вдохе и одной желчью:       – Это у меня голова кружится или твой перегар до меня, наконец, дошел?       Если Лена увидит ухмыляющееся лицо Волковой, она клянется, что не сможет.       – Мне подойти ближе?       Хотя бы одну.       – Волкова, отъебись.       – Черт, запал остроумия кончился?       – Я прошу тебя.       Юлины руки привычно скользят к ее скулам, и Катина не может. Это сплошное слишком, ее хватает – ровно минута в минуту – на трехчасовую программу концертов, интервью и репортажи фотожурналистов от самолета до такси и отеля. Но дальше – это ебаный предел, и пальцы рефлекторно смыкаются на чужих запястьях и останавливают ровно за секунду «до».       Сжатые веки болят так, что скоро проступят слезы, но чертов момент важен, – даже Волкова молчит, – и Лена терпит. Минуту или десять – непонятно, но когда та едва слышно шевелит своими сухими губами, вылетает только охрипшее от молчания «Я…».       – Юля, нет.       – Я хочу их потрогать.       – Юля, блядь, нет.       Отчаяние Лены вполне осязаемо: повисло в воздухе, забилось по углам маленькой комнаты, капает из лейки душа. Даже в зеркале, кажется, беззубой улыбкой скалится, может, потому Волкова до сих пор рядом с молчаливым смирением и прерывистым дыханием куда-то между линией челюсти и ключицами. На губах буквально свое «Да посмотри ты уже на меня» держит, а Лена только его и ждет.       Может, даже слишком громко.       Катиной правда (правда?) плевать.       Юля прижимается к ней, припадает губами к чужому виску, – Лена ничего, держится, - целует щемяще-нежно, утыкается носом в копну рыжих волос, – порядок, залатает, просто взять побольше суперклея – опускает руки, вырвав из ослабевшей хватки.       Юля уходит, и Лена больше не держится.