sans sefir

      Все начинается в четырнадцать. Разумеется, в четырнадцать – первый паспорт, бесполезный, бережно уложенный матерью в папку с документами и забытый до восемнадцати, блэйзер, купленный в сомнительном киоске и распитый в еще более сомнительном подъезде, пачка дешевых тонких сигарет в день, не докуренных до бычка, гордый и жалкий подростковый бунт и попытки выгрызть какую никакую независимость у родителей.       Пока у одноклассниц по парню-старшекласснику и паре желанных меток (аккурат под неумелыми, но гордыми засосами от «бойфрэндов»), у Юли по одному длинному вертикальному порезу на девственно-чистой коже на каждое сочувствующее «Появится еще». На дразнящее «Монах, что ли?» – полдюжины колкостей. На откровенно издевательское «Ненормальная!» – сбитые костяшки и въевшаяся в дёсна злоба.       В Волковой кротости ноль целых ноль десятых, она этой ненавистью дышит вместо кислорода – все равно умрем, к чему из себя что-то строить – под слоганом ницшеанского «Бог мертв» и образом-подобием Лилит, по которому сама сделана.       И если кто спросит – Волкова Лену ненавидит до смерти. За молчаливую нежность в первую очередь, за ровный список библейских сносок на ребрах – во вторую. За то, что такая, как надо, а Юля просто для контраста. А Юле «просто» не хочется, – ей девятнадцать – ей отчаянно нуждае-хочется эмоций: одним залпом, нефильтрованных, как пиво в разливухе «панельки».       Потому Юля пьет, Юля мажется, Юля целуется, раздевается и трахается, а на утро «Спасибо, было весело», «Повторим как-нибудь» и выбрать «Удалить из списка контактов», стоит двери такси за ней закрыться.       У Волковой есть только одно: здесь и сейчас, без возможных последствий и спланированного будущего. Юля сплошная импровизация, вся из себя «да, поехали», девочка-тусовщица, девочка-пиздец. Волкову саму от себя тошнит, от остальных – еще больше, особенно со всеми их социально-ответственными советами: спасибо, пожалуйста, извините, идите нахуй. Она эти «тебе бы протрезветь», «тебе бы проспаться», «тебе бы повзрослеть» – три священных «п» – по дюжине раз на дню слышит, тут тебе ничего нового, ничего, чего она не знает сама, ничего, о чем другие могут судить с вершин своих моральных устоев (интересно, они там не мерзнут?).       Все в ней – нереализованная потребность бунта, перманентная, почти болезненная жажда справедливости и один сплошной внутренний перелом.       Все вокруг неправильно, и Юле хочется что-то испортить. Пока получается только свою жизнь.       Ваня хрипло смеется и сует ей полграмма в нагрудный карман. А Юля чистая уже пятнадцать дней. Клянется, божится, руки выламывает – и Лена терпит. Лена делает вид, что верит. Сейчас, правда, не может: встает, выкручивает в руках бутылку воды, выходит в коридор. Юля – следом, хоть и с предательской пятисекундной задержкой, хоть и карман все равно застегивает.       Катина говорит:       – Нам надо уходить от него.       Говорит:       – Он нас два года обещаниями кормит, Юля, мы хоть одну песню записали за это время?       Говорит:       – «Завтра, девочки», «да, записываем, девочки», «все классно, девочки». Конечно, классно, я его трезвым в Поднебесной вообще не видела.       Юля воображает, будто вслепую идет по натянутому над пропастью канату: падает, ползет, срывается, цепляется из последних сил, только потому, что там внизу – неизвестность, но узнавать ее и не хочется. Вроде так принято – Юля не проверяла.       А Лене это и не надо, Лена выглядит так, будто сошла с тошнотворно-милого семейного фото, которое печатают на обложках Cool и Bravo, фальшивое до последнего пикселя, неестественно-счастливое, чтобы от зависти сдохнуть и не мучиться.       – Скажешь что-нибудь?       Волкова поднимает на нее глаза:       – Кажется, ты все решила.       – Издеваешься?       Лена неиронично-вопросительно изгибает бровь, мол: «Прости?».       – Может, даже рационально, – продолжает Юля незаинтересованным голосом, даже не обратив внимания на этот жест. – Обстоятельно, как ты всегда делаешь.       Волкова по привычке тянется за косяком, чтобы закурить Катиной прямо в лицо, и той хочется откусить самокрутку вместе с чужой рукой.       – И мне стоило бы тебя послушать. Нет, правда, действительно.       Лена влепляет ей такую пощечину, что косяк вылетает на пол вместе со слюнями и, кажется, кромками передних зубов. Катина зажимает ее к стене, выкручивает воротник, смотрит страшно зелеными глазами то ли из-за отчаяния, то ли из-за злости, а Волкова только досадливо думает: «Вот же блять». Вслед падающей траве.       Все по плану, все как всегда: Юле терпимо, но жить не хочется.       – Даже если через полгода «Тату» развалится, – Лена будто не вслух говорит, а в ее, Юлиной, голове, причем, так громко и настойчиво, что игнорировать не получается. – Даже если так. Это будут наши полгода, не провонявшие Ваниным гашишем, хотя бы с мелким шансом взлететь туда же, где мы были.       – "Тату" – это Ваня. И две школьницы, заменить которых не составит труда.       – "Тату" – это мы. Даже без Вани.       Лена пытается взять ее за подбородок, но Волкову трясет, и получается только вдавить ее в стену, плотно сжимая руками чужие плечи и шепча на ухо. Меньше всего Волковой хочется слышать эту нежность, но Лена держит, даже над пропастью сдержит, и в Юлиной голове за секунды Карфаген превращается в руины.       – Юля, я хочу….       Лена никогда не забудет, каково это, обвариться кипятком: фоновая боль, за которой не слышишь даже собственные крики, когда рвешь глотку. А память – белые, отрывистые пятна, по которым собираешь историю событий, хотя больше за счет чужих. До – она трехлетняя пытается дотянуться до чугунного чайника в деревне у бабушки, после – ей в белой палате, нестерпимо вонявшей спиртом и железом, вокруг перепуганных родителей врачи диагностируют ожоговую болезнь.       Сейчас их три. Первый – она видит грубый, хозяйский и больше похожий на гематому чем засос на Волковой шее. Второй – она чувствует, как ее грудная клетка, горящая прям под одеждой и истекающей таким количеством крови, будто ей пробили грудь, не иначе. Третий – перекись, бинты, ванная и иссиня-черное на ее теле «Жесток гнев, неукротима ярость; но кто устоит против ревности? Притч. 27,4» ровным, без засечек шрифтом.