sans sefir

      Все в порядке. Все вообще-то даже хорошо. Лена выбирает лучший момент: так она думает. Зовет Юлю в ресторан: бронирует столик на крыше, приходит на десять минут раньше, заказывает бокал белого вина и ждет, разглядывая Москву с высоты птичьего полета. Волкова, конечно, опаздывает. Конечно, скользит поцелуем по щеке, бросает клатч на соседнее место и садится напротив.       И пока она рассказывает про успехи старшей дочери, про мужа и сына, избегая тем про голос, певческие мозоли, рак и оглушительные провалы с тех пор, как они ушли от Шаповалова, Катина морально готовится к предстоящей речи.       Хуйня.       Так, наверное, могло бы произойти в другой Вселенной. В другое время, будь они старше, менее импульсивны или поступали, как полагается. Но они никогда не поступали так, как полагается. Просто справлялись как могли.       Сувенирный Будда пролетает на расстоянии пары сантиметров от плеча Катиной, но она даже не вздрагивает. Так и сидит в своем глубоком до жути неудобном кресле с отрешенным взглядом в сторону. Будда, кстати, тоже остается цел. Больше всего это напоминает феерию трагикомедии с плохо прописанным центральным конфликтом. Но конфликты Катиной всегда давались плохо.       - Чего, блядь, ты хочешь?       Лена издает что-то вроде издевательского смешка: вот она, Юля Волкова. Вместо приторной вежливости на пресс-конференции - крепкое «Иди нахуй», вместо никому ненужного компромисса с продюсером-торчком - «Мы уходим», вместо утешительного разочарования - огрызнуться и отрезать на месте, чтобы не мучиться. Чтобы не тянуть. В эту Юлю она и влюбилась. Эта Юля ей отказала… бы.       Лена и не спрашивала, какой смысл. Ответ разве что оставалось пустить на лбу неоновой мигающей надписью.       Юля всегда была для всего слишком. И ей всегда нужно было всего слишком. Лена в эту категорию не входила, вот и все. Ни Лена, ни дурацкие метки соулмейтов, ни гениальный пиар-ход бывшего продюсера, ни даже полумифическое «долго и счастливо». Простая и ясная истина сказки строится на стабильности. Может, заключена в степенности. Возможно, в надежности.       Она воплощала в себе ровно то, от чего Юля бежала всю жизнь. По старой извращенной привычке, из вымученного затянувшегося подросткового бунта, в самонадеянной попытке переиграть систему, даже если это относится к фатуму.       Потому что если бы Юля отступилась от него, она отступилась бы от себя. Даже если оставшуюся жизнь придется забивать проступающую на груди метку со своим извечным напоминанием.       «Может, будь мы другими людьми…»       Кажется, именно тогда Лена поняла, что нет. Это не сработало бы ни в одном из случаев, ни в одной Вселенной или будь они другими. В осознании псалмы на теле выцвели вместе с Леной. Но это меньшее из зол.       - Еще раз, Катина. Еще раз и вслух.       Волкова подходит к ней вплотную и наклоняется, чтобы их глаза были на одном уровне. В ней не злость, бешенство: на зубах скрипит, на костяшках пальцев чешется, она этой агрессией дышит прямо в губы; и Лена поднимает усталый взгляд. Юля хрипит, по-другому этот звук и не назовешь, смотрит то ли зло, то ли почти жалобно, наверняка, ждет объяснений или долгих выяснений отношений, как они всегда делали.       Катина поднимает Будду с пола и ставит на стол рядом. Затем встает, проходит к двери и медленно поворачивается к собеседнице с таким видом, будто ставит последнюю точку в этой истории. Лена знает, что ей предстоят изводящие совместные и несовместные интервью, суды, разделение авторских прав и прочая тоскливая бумажная волокита. Когда-нибудь, возможно, и совместное выступление, что-то вроде открытия Всемирной Олимпиады. Но это будет завтра.       Сегодня она свободна.       - Я хочу разорвать наш контракт и заняться соло карьерой.