sans sefir

      Лена влажной от пота рукой гладит карман джинсы, в которой лежит полиэтиленовый маленький пакетик.       Ваня был здесь.       Когда менеджер сообщает им, что Шаповалов в зале, Лена чувствует ничего. Ровное ничего, без середины, золотой или туманной, буквально, ни доли вины, волнения, ностальгии или даже отдаленного отклика обиды. Она переглядывается с Волковой и замечает это уже ставшее привычным Я-Не-Знаю выражение лица. Я не знаю. Мне наплевать. Решай сама. А что тут скажешь?       Она кивает: это ничего не меняет. Лена смотрит на Юлю. Юля – нет. Микрофоны, свет, работаем.       Моргает неоновая вспышка, Свен, их новый музыкальный директор, искоса оглядывается, даже не вникая в суть беседы с барабанщиком. Это премьера. В задрипанном – в смысле – элитном московском клубе впервые «Dangerous and Moving». И ничего, что половину песен уже слили в сеть полгода назад после рассылки промоальбомов Universal’ом. Примерно тогда же, когда Юля стала настойчиво предлагать отказаться от лесбийского квирбейтинга.       Кипер смотрит на нее так, будто Волкова собственноручно вырвала ей сердце.       – Но ведь Юлечка… Ваня… вы ведь взлетели на этом.       – А теперь уверенно летим. Лен, да глупости это. Куча озабоченных мужиков, смотрящих на школьниц в коротеньких юбочках.       И не то чтобы она была не права. Не то чтобы это бы не было правдой, уже себя изжившей, на которой вывезти второй тур – непростительная пошлость. Им не по шестнадцать, в конце концов. Так она говорит. Им не по шестнадцать.       Но Катиной все равно погано так, будто она собственный язык в кислоте обварила и подала на десерт. Это все равно что в сорок с тремя детьми и не первым разводом собирать зал в надежде голос сорвать на песне о двух влюбленных школьницах, а потом слюняво-фальшиво целоваться на камеру, несмотря на то, что в эфире это вырежет цензура.       Теперь это называется «неоднозначность». Такая удобно-скользкая полуправда, жирный и насквозь лживый фансервис. Лена вспоминает, как спрашивала Шаповалова, почему же люди им должны поверить. А теперь Юля игриво скользит рукой по полуоткрытому животу вдоль сетчатых колготок, и зал воет.       Людям же это нравится, когда нет четкой определенности в отношениях, так? Так? Тату чертов амбассадор неопределенности. Стоило бы переименовать группу.       У Лены сонный паралич. Личности. Последние недели… год. С тех пор, как она видит Юлю беременной, наперебой рассказывающую, как прошло УЗИ, и как она назовет свою маленькую девочку.       Мартин указательными пальцами зажимает уголки губ в другом конце помещения, и Катина рефлекторно, как собака Павлова, улыбается. Она его голос даже отсюда слышит, сколько же у них планов: радио-сингл на «Люди-инвалиды», концерты, клубные выступления, фестивали в Прибалтике, Германии, Швейцарии, Финляндии, Бельгии, Корее, Тайване, Японии и целый тур по России, конечно.       Работаем, девочки.       У нас столько работы.       Лена видит только кудрявые волосы Шаповалова, тихий шепот на ухо с поздравлением и его горячие руки на их талиях.       И пару марок.       В подарок.       По-английски.       – Довольна? – Волкова не умеет появляться вовремя. Или тактично. Только так, что сердце обухом падает куда-то в пятки, и туда же через желудок утягивает весь словарный запас.       «Довольна?»       «Вы это заслужили, девочки»       «Вы такие молодцы»       «У России больше нет таких как вы»       – Он чистый месяц, слышала?       – И что? – в Волковой не жесткость, агрессия сквозь вязкие слюни, и Лене впервые (по пять раз на дню) кажется, что она ее не знает. – Торчу решила поверить?       Совсем.       Катиной не хочется ни думать, ни напоминать, что еще полгода назад ешки они друг с другом напополам делили, ни отвечать вовсе, так что она кивает и выходит на сцену. ЛСД в кармане немного греет и обещает пережить эту пустоту. Только бы дожить.