Удушье

Время шло, но демоны Майского их больше не тревожили. Ваня даже успел забыть, что однажды во сне Майский дал ему в морду, обеспечив сотряс и недельный отпуск. Все шло хорошо. То странное, что творилось между ними, тоже испарилось, все стало совсем как обычно, как было в самом начале их отношений, когда они не могли оторваться друг от друга. Никаких зависаний на работе допоздна, если того не требовало дело, практически идеальная семейная жизнь, от которой Ваня просто тащился, понимая, что если в его жизни и было что-то подобное, то очень давно. Очень-очень давно. Пока однажды ночью не проснулся от того, что не может дышать. Майский ухватил его в профессиональный удушающий захват, и было даже не рыпнуться. — Серега, — прохрипел Ваня, отчаянно пытаясь вырваться, чувствуя, как воздуха ему уже не хватает. — Майский! Но ничего не работало, его душили. Легкие горели огнем, в глазах замелькали темные мушки, и, казалось, свет уже должен померкнуть, но захват разжался, и Ваня, пытаясь дышать, снова ощущая воздух в груди, отпрыгнул от Майского, оказываясь с другой стороны кровати. — Не подходи ко мне, — прохрипел он, выставляя вперед руку. — Слышишь, не подходи! — Ваня, — беспомощно посмотрел на него Майский, понимая, что “прости” тут не поможет. — Уходи, Сереж, — попросил Ваня. — Съеби куда-нибудь. Я тебя боюсь. Ваню трясло, он смотрел, как Майский медленно встает и уходит из спальни, включает свет, чем-то шебуршит, кажется, одеждой. Звякнул пряжка ремня, и Ваня понял, что тот уходит. Стало легче дышать. Сев на пол, Ваня уронил голову на руки и разрыдался. Было страшно, больно, невыносимо. Ваня до сих пор чувствовал удушье и жуткий страх. Он понял, что боится Майского, безумно боится, но также безумно любит, и что с этим делать, Ваня не знал. Но сейчас думать об этом он просто не мог, он просто дышал, сидя на полу, размазывая по лицу слезы. Пискнул будильником телефон Майского, который тот забыл, и Ваня дернулся к нему, взял в руки, чтобы на заставке обнаружить свое фото, сделанное украдкой. — Сережа, — Ваня всхлипнул, возвращая телефон на тумбочку, Майский уже ушел, дверь хлопнула пару минут назад, но сообразил Ваня это только сейчас. — Что ж я, блядь, наделал? Ваню разрывало. Он безумно боялся, что Майский снова сделает ему больно, но при этом сейчас так нуждался в нем, отчаянно нуждался. Вот только Майский не придет к нему, раз Ваня прогнал его сам, не будет больше просить прощения, потому что один раз Ваня уже дал понять, что никакие “прости” не помогают. Нужно было что-то делать, но Ваня не знал, что. Он даже не мог позвонить ему и позвать обратно. Да и пришел бы Майский? Сам бы Ваня не пришел, просто не смог бы простить себя, что обидел любимого человека. А Майский “обидел” его уже второй раз. И если первый раз Ваня действительно простил, забыл, старался не вспоминать, а иной раз даже похихикивал, то сегодня он испугался не на шутку. Сегодня он слишком близко почувствовал смерть, чтобы просто забыть обо всем. Захотелось никуда не ездить, остаться дома, зарыться в одеяло и подушки и немного подождать, может быть, станет легче, отпустит страх, вернется Майский, они поговорят, все уладится. Но как все может уладиться, если он теперь просто боится Майского. Боится и любит одновременно. — Сереженька… — Ваня забрался на кровать, притянул к себе подушку Майского и зарылся в нее носом. На работу он пришел как обычно, хотел найти Майского, чтобы отдать ему телефон, но того не было в конторе, и он просто положил его телефон рядом с собой. Днем вернулся Майский, зашел к нему, принеся ворох улик, которые нужно было обработать, и Ваня поймал его за руку, пока тот не ушел. Молча поднял голову, чтобы посмотреть Майскому в глаза, и увидел там вину. Такую вину и боль, о которых даже не знал до этого. Майский дернулся, хотел погладить Ваню хотя бы по плечу, но не стал, только опустил взгляд. — Ты забыл, — Ваня вложил ему в ладонь его телефон, задерживая прикосновение дольше необходимого. — Спасибо, — тихо сказал Майский. — Можно мне переночевать на диване? — Да, — Ваня снова поднял глаза на Майского. — Я люблю тебя. — Я знаю. Прости, — и Майский ушел, оставив Ваню с горой работы. Больше в поле зрения Вани Майский не появился целый день, и от этого было так горько, что, показалось, прошел весь страх, и теперь Ваня хотел снова быть с Майским, хотел его себе, как раньше, чувствуя, что как раньше уже не будет. И большой вопрос, а будет ли вообще, потому что казалось, что они уже расстались, что уже ничего нельзя изменить. Вечером Ваня вернулся домой поздно. Майский сидел на диване и тупо глядел в телевизор. Ванин приход оживил его, Майский обернулся, несмело улыбнулся, глядя все тем же жутким взглядом не просто виноватого, виновного, словно он убил Ваню. — Ты ел? — Ване хотелось вести себя как обычно, но как обычно не будет уже никогда. Гребаный разведчик не мог контролировать своих демонов, а Ваня очень не хотел однажды не проснуться. Ни для себя, ни для Майского. — Малыш, мы можем поговорить? — Майский поднялся, хотел подойти, но Ваня инстинктивно отступил на шаг, и Майский замер, словно на мину наступил. — Говори, — глухо сказал Ваня. — Я так хочу быть с тобой, — начал Майский, и Ваня сорвался, все свои переживания направляя в злость. — Хочешь? Так будь, черти тебя дери! — крикнул он, не заботясь, что в этой панельной пародии на жилье их услышит кто-то еще. — Будь, Майский, только сначала сходи к врачу и разберись, что у тебя в голове! — У меня все… — Нормально? — Ваня почти зашипел, капая воображаемым ядом, и снова перешел на крик. — Кто пару месяцев назад устроил мне сотрясение? Кто чуть не задушил меня сегодня утром? Сережа, лечи, мать твою, голову. Майский опустил голову, плечи поникли, казалось, он словно весь съежился, но Ване сейчас было плевать. Страх стал злостью. Желание стало злостью. Любовь стала злостью. И Майский с видом побитой собаки вызывал еще больше злости. — Я хочу спать с тобой, а не бояться, каждый раз ложась в кровать, что будет утром, проснусь ли я, — продолжал Ваня. — Я хочу трахаться с тобой, а не смотреть на твою виноватую рожу. Я люблю тебя, мудака, и если ты хочешь быть со мной, то иди лечись. Можешь жить на диване, но пока ты не притащишь мне подтверждение, что ты лечишься, хуй ты меня коснешься, даже близко не подходи. Ваня развернулся и громко хлопнул дверью спальни, не давая Майскому даже шанса что-либо сказать. Наказывая и его, и себя. Стало тяжело дышать. Ваня почувствовал, что задыхается, растянул ворот футболки, чувствуя, как накрывает, становится страшно, и так захотелось в крепкие объятия Майского, запрыгнуть на него, вжаться всем собой, вдохнуть любимый запах. Это было странное чувство, но мысли о Майском не сделали хуже, Ване стало легче. Он забрался на кровать, уткнулся в подушку Майского, обнял ее. И снова это рвущее на части душу чувство, которое невозможно было объяснить, но которое делало нестерпимо больно. Злость ушла, оставив только боль. — Вань, — Майский негромко позвал из-за двери, но войти не попытался, и Ваня прислушался, — это было давно, — судя по звукам, Майский устроился у двери, облокотившись на нее, и Ваня сделал также, чтобы было лучше слышно. — Я только начинал служить в разведке, после армии. Уже обученный солдат, но еще совсем салага для ГРУ. Уже умеющий убивать, но еще не знающий цену жизни. Мы были на территории противника, когда попали в засаду. Я выжил случайно. Там рвались гранаты, хреначил РПГ, стрельба. В общем, это был мой первый реальный бой. Это потом пришел опыт, умение не убить, а так нас учили именно убивать. Сразу, любым способом. Я страшнее иного маньяка, Вань, потому что не отошел от войны. А взрывы того идиота, который подорвал себя, (помнишь, я какие-то ошметки тебе приносил?) что-то всколыхнули давнее, страшное. Я не оправдываюсь. Просто говорю. Я никому этого не рассказывал. Теперь ты знаешь. Я очень хочу быть с тобой. Я пойду лечиться, дай мне шанс. Ване хотелось распахнуть чертову дверь, которая разделяла их, обнять Майского, прижать к себе, чтобы успокоился, чтобы поверил, что они вместе, что он, Ваня, никуда не денется от него, потому что любит, но чувство самосохранения не давало даже двинуться. И Ваня сидел, закусив ребро ладони, чтобы не всхлипывать, чтобы Майский не услышал своим чутким слухом, как ему плохо. Им было плохо по разные стороны двери, которую можно было просто открыть, но Майский не смел этого сделать, а Ваня не мог взять себя в руки, боясь, что не сможет оттолкнуть Майского, не сможет не лечь с ним в одну кровать, и тот снова сделает ему больно. Не специально, просто потому, что придут его демоны. Демоны войны, с которой он на самом деле до сих пор не вернулся. — Я люблю тебя, Ванюш, — тихо сказал Майский. — Ты лучшее, что было в моей жизни. Когда я тебя увидел, то не мог отвести глаз, я так боялся к тебе подойти, заговорить. Словно школьник. Это было… — Как наваждение, — продолжил за Майского Ваня. — Я стоял, смотрел на тебя и думал, что ты невероятный и что мне не светит. Мне так страшно, Сереж. Я так боюсь потерять тебя. — Не потеряешь, — ответил Майский. По крайней мере, ему очень хотелось в это верить. Особенно сейчас их отношения были на волоске. — Я прошел войну, переживу психотерапевта. Ради тебя. Ваня слышал, что Майский продолжает сидеть под дверью, и сам продолжал сидеть, сминая в руках его подушку. Корил себя за то, что прогнал его, но ничего не мог с собой поделать, слишком страшно было не проснуться утром. — Прости меня, — тихо сказал он, уверенный, что Майский услышит. — Мне правда очень страшно. — Я понимаю, — Майский вздохнул. — Ложись спать. — И ты тоже иди спи. И каждый из них остался сидеть под дверью, теперь уже молча. Майский мог бы уповать на то, что не уснет, Ваня мог бы пустить его, понадеясь на русский авось. Они вдвоем могли бы быть вместе, просто открыв дверь, но нужно было пережить все то, что происходило сейчас между ними, чтобы жить дальше. Жить вместе. Ваня не заметил, как провалился в тяжелый, душный, дурнотный сон, от которого было тяжело дышать, и он резко проснулся, понимая, что до сих пор сидит у закрытой двери, и ему показалось, что он слышит дыхание Майского. Нужно было встать, открыть дверь, потому что часы мигали скорым подъемом, но Ваня сидел и обнимал подушку, зная, что Майский скоро проснется сам и пойдет готовить завтрак, как Ваня очень надеялся, на двоих. От того, что Ваня просидел всю ночь под дверью, тело бунтовало, затекшее от неудобной позы, и Ваня вставал аккуратно, чувствуя каким-то даже не шестым, а седьмым, восьмым, десятым чувством, что Майского под дверью нет. Аккуратно приоткрыв ее, Ваня убедился в этом воочию. А потом услышал стук посуды на кухне, но сразу туда не пошел. Умылся, пытаясь привести себя в порядок, но после такой ночки это было почти нереально. Войдя в кухню, Ваня увидел Майского и понял, что тот, если и спал, то тоже сидя у двери. Одна-единственная дверь стала и мостиком, и пропастью одновременно. Майский повернулся к Ване, демонстрируя красные глаза и помятую рожу. — О Господи, — вздохнул Ваня, раскрывая объятия. — Иди сюда. Майский скользнул к Ване, обнял его, и тот прижался щекой к широкой груди, медленно выдыхая. Они стояли, просто обнявшись, просто дыша друг другом, наверное, пару минут, пока Ваня не отлип, не взял в ладони лицо Майского, заглядывая в глаза. — Все будет хорошо, — сказал он. — Я в тебя верю. Я люблю тебя, Сереж, и не отпущу просто так. — Но жить мне все равно на диване? — усмехнулся Майский, словно ожив от объятий, даже глаза казались не такими красными. — Не жить, — поправил Ваня, проведя большим пальцем по губам Майского. — Только спать. Или, если хочешь, на диван уйду я. Я на нем хотя бы помещаюсь нормально. — Ну нет, — Майский поцеловал Ваню. — У меня крыша едет, зачем тебя мучить диваном? — Глаза закапай, — Ваню отпускало, он улыбался Майскому, самому дорогому человеку на свете, и сейчас даже понять не мог, что такое между ними было вчера. — Выглядишь, словно пил всю ночь. — Хорошо, — покладисто кивнул Майский. А Ваня задумался, как такой большой, сильный, целый майор, который привык командовать, позволял ему вить из себя веревки и даже не жаловался никому? Это оставалось загадкой, но ведь им было хорошо друг с другом. Хорошо… Ваня отогнал тревожную мысль, что Майский может проспать на диване всю жизнь, ведь непонятно, подействует ли лечение, да Майский еще и лечиться не пошел никуда. Но это было не важно. Отпускать Майского Ваня был не намерен. Сначала родители, потом сестра... Нет, Ваня точно знал, что сделает все, чтобы они с Майским были вместе, даже если этот дурак попытается от него сбежать, мотивируя это своей опасностью для него. — Ты жрать-то будешь? — они все еще стояли обнявшись, и Ваня совершенно не хотел отлипать от Майского. Эта ночь без него была просто невыносима. Он хотел чувствовать его, касаться каждую минуту. И если бы можно было запереться вдвоем в спальне, Ваня бы так и сделал. — Прости меня, — тихо сказал Ваня, понимая, что, хоть и отреагировал на порыв Майского, как любой нормальный человек, он отчего-то вот именно сейчас считал себя жутко виноватым в этой реакции. Его любимому человеку плохо, может быть, даже в разы хуже, чем самому Ване, а он сорвался, прогнал, потом наорал. Мучился сам и мучил его долгих двадцать четыре часа. — Я тебя обидел. Прости, Сереж. — Все в порядке, — Майский погладил его по голове, чуть прижал к себе, очень точно рассчитывая силу, чтобы не прижать сильнее, не напугать. — Ты рядом. Я пойду лечиться. Все будет хорошо, Вань. Ваня ненавидел рано вставать, но ради утра с Майским он вставал на полчаса раньше. И сейчас, проснувшись рано, он радовался, что может вот так вот стоять, обнимать своего любимого мужика и никуда не спешить, даже завтракать. За эти полчаса они иной раз успевали заняться сексом, нежным, неспешным, совершенно игнорируя время, а потом безбожно опаздывали. И сейчас Ване очень хотелось опоздать, наплевать на все и вообще не прийти, но так было нельзя. Нет, Рогозина его, конечно, не уволит, да и Майского тоже, но разговор с ней будет очень неприятный. А неприятных разговоров Ваня очень не любил. Дальше было странно. Майский в тот же день умудрился попасть к врачу, который помимо медикаментозной терапии посоветовал взять отпуск хотя бы на неделю, чтобы привыкнуть к лекарствам и пока не спать вместе. Этого Майский ожидал, да и Ваня тоже, вот только без Майского было так пусто и холодно, что Ваня сам пришел к нему в гостиную, сел на диван рядом, тронул за плечо, но Майский еще не спал, открыл глаза, сел, молча притягивая Ваню к себе. Усадил к себе на колени, погладил по спине. — Мне холодно, — тихо сказал Ваня. — Без тебя холодно. Полежи со мной. Ваня понимал, что он ведет себя как ребенок, но ничего не мог с собой поделать. Он не любил темноту и одиночество, и тем более одиночество в темноте. И сейчас ему отчаянно не хватало Майского рядом, так не хватало, что было плевать на все. — Пойдем, — Майский легко подхватил Ваню, поднялся с дивана и понес его в их спальню, в которой пока мог быть только гостем, потому что слишком страшно было снова навредить Ване, а с умениями Майского он мог его даже случайно убить. Ваня устроился в объятиях Майского, прижался к нему спиной и закрыл глаза, почти моментально проваливаясь в сон. Майский лежал рядом, обнимал, касался губами волос, а потом аккуратно, чтобы не разбудить, поднялся, подоткнул одеяло и пошел на диван. С тех пор так и повелось. Майский ложился с Ваней, ждал, когда тот уснет и шел к себе на диван. Обоим от этого было плохо, Ваня чувствовал, как ему не хватает Майского, как тяжело просыпаться утром одному, но потом Майский стал раньше вставать и шел к Ване, чтобы тот проснулся рядом с ним. Стало легче, но у Вани появились вопросы, а спит ли его майор вообще. Оказалось, что спит, но очень мало. И Ваня пытался, честно пытался уговорить Майского спать больше. Не шарахаться к нему в несусветную рань. — Я хочу видеть по утрам твою улыбку, — только и сказал Майский. Ваня проглотил фразу “мало ли, что ты хочешь” и просто обнял Майского. Нужно было просто подождать. А однажды Ваня услышал, как Майский кричит во сне. Страшно, на одной ноте, словно его убивают, а может и действительно убивали, Ваня не знал. Но помнил, что трогать его в таком состоянии опасно. Подхватив тапок, единственное, что нашлось под рукой, Ваня вбежал в гостиную и швырнул в Майского этим тапком. — Серега, проснись, — рявкнул он, и Майский проснулся, посмотрел на Ваню страшно, Ваня не взялся бы описать этот взгляд, полный ужаса и безысходности, да он и не собирался, подбежал к Майскому, почти запрыгнул на него и принялся гладить, обнимать, целовать, только бы успокоить. — Сережа, Сереженька… — шептал он, а Майский просто вцепился в него и не отпускал, его медленно, очень медленно отпускало. — Иди спать, малыш, — Майский поцеловал Ваню, откинулся на подушку, выдыхая, словно отпустило только сейчас. — Иди, Вань. — Не пойду, — упрямо ответил тот. — Засыпай, Сережа, я с тобой посижу. Или полежу на тебе. Спи. Ваня погладил Майского по голове, заправил разметавшиеся волосы за уши, снова поцеловал и устроился на полу, облокотившись спиной на диван. Просто, чтобы быть рядом, чтобы Майский знал, что он будет рядом, что бы ни случилось. — Спасибо, — тихо ответил Майский, обнимая подушку. Ванину подушку. Ваня просидел рядом с Майским почти до рассвета, но тот спокойно спал, не выказывая больше даже тревоги. Поняв, что ему спать ложиться уже поздно, да и его майор скоро проснется, Ваня пошел приводить себя в порядок и готовить завтрак. Он очень устал от всего этого. От того, что даже дома вдвоем они не могут быть рядом, но сегодня, увидев то, что Майский от него пытался скрыть, понимал, что иначе ничего не получится. Это нужно было просто пережить, подождать, пока буря утихнет, Майскому полегчает, и они снова будут вместе в полной мере. У них сейчас даже с сексом не получалось, и Ваню это бесило. Но что было делать? Только ждать. Прошло полгода. И вроде бы они оба привыкли к такому положению вещей, но Майский давно не кричал ночами, и Ване хотелось, чтобы он вернулся в их кровать в полной мере, потому что это, черт возьми, была их кровать. ИХ, а не его. — Не уходи, — попросил Ваня, так он устал и намучался, потому что ощущал нехватку Майского даже в глубоком сне. — Останься, Серег, пожалуйста. — Ты уверен? — Майский погладил его по волосам, и Ване показалось, что он сейчас уйдет, стоит ему заснуть. А Ваня не хотел этого. Он хотел, чтобы они с Майским снова спали вместе. И это было не только о сне, но и сексе, который был последнее время редким гостем. — Я заебался, — признался Ваня. — Я хочу тебя. Хочу в нашей постели. Хочу чувствовать тебя. Трахаться хочу. Невыносимо хочу тебя. Всего. Этой ночью было хорошо. Было невыносимо хорошо снова чувствовать Майского рядом. Чувствовать его член в своей заднице, руки на бедрах, губы на позвоночнике. Ваня прогибался, позволяя Майскому все, что тот хотел. Он гнулся в его руках, послушный его воле, стонал громко, протяжно, наплевав на всех соседей. А потом Майский остался рядом, обнял, погребая под собой, и закрыл глаза. А Ваня долго лежал без сна, вновь пропитываясь Майским полностью, снова становясь цельным, больше не боясь никого и ничего, и тем более Сергея Майского, любовника, любимого, единственного. Майский проснулся от очень странного сейчас, здесь, характерного щелчка, с которым ломаются шейные позвонки, моментально убивая человека. Он сначала не мог понять, что произошло, сон еще довлел над ним, но вот он открыл глаза, из головы медленно уходили образы врагов, и тут он увидел его. Своего мальчика. Отросшие волосы разметались, голова повернута неестественно вбок, глаза спокойно закрыты, словно спит. Но Майский уже понимает, что нет, не спит. — Ванюша… — все же позвал он, тронул за плечо, но нет. Осознание того, что только что произошло, накатывало волной, Майский еще, казалось, не верил, но уже понимал, что наделал. Он остался с Ваней на ночь, остался… Заснул… Но Ваня так хотел, хотел, чтобы он был рядом… — Ванечка, Господи, — Майский завыл горько, на одной ноте, взяв на руки уже бездыханное тело. Целовал мертвые, но еще теплые губы, словно пытался вдохнуть в них жизнь. Но ничего не получалось. Он убил. Убил того единственного, кого за всю жизнь на самом деле искренне любил и был готов на все. И Майский сам умер вместе с ним. Закончился вой, высохли слезы. Майский стал совершенно спокоен, боль была настолько сильной, что от шока он больше не мог ничего почувствовать, кроме той самой боли. — Галя, — глухо сказал он, как только Рогозина взяла трубку. — Да, Сережа, — подозрительно спокойно отозвалась та. — Приезжай. Срочно. С нарядом, — просто сказал он. — Я убил Ваню. — Ты что? — в голосе Рогозиной послышался ужас, но Майский не мог ей посочувствовать. — Приезжай. Майский сам открыл дверь. На пороге стояла Рогозина и два полицейских. Майский глянул на нее и посторонился, та прошла в их спальню, увидела тело Вани, а потом повернулась к Майскому, ему показалось, хотела погладить, утешить, но просто дернулась рука, и она отвела глаза. — Вызовите перевозку. Тело в ФЭС, — сказала она. Майский, если бы еще мог чувствовать хоть что-то, поразился бы ее спокойствию. Ее собранности, но он не мог этого оценить, не мог больше ничего. Чувств больше не было, была одна зияющая рана, которая поглощала все, кровоточила и уже гноилась. Рана, которой не суждено закрыться никогда. — Я сделаю все, что смогу, — обратилась к Майскому Рогозина, но он не понял, для кого именно. — Прости, Сережа. В квартиру влетел Круглов, он что-то кричал, кидался на него с кулаками, но Майский не слушал, он просто ждал, когда все это закончится, когда все, кто был раньше друзьями и коллегами наконец поймут, что он за чудовище, которое убило единственное светлое, что у него было. Вошла Антонова. Глянула на Майского прямо, зло, но ничего не сказала. Просто прошла в спальню, а когда она выходила, Майский увидел дорожки слез. Он понимал, все понимал. Чего ему стоило уйти, не засыпать, но он поддался на ванины уговоры. Нет, он сам захотел остаться, безумно захотел, и остался. И теперь пожинал плоды своего желания. Последнего желания в этой жизни. Его забирали в наручниках, да он и не сопротивлялся, понимая, что наделал. Рогозина попыталась что-то сделать, поговорить, продолжая отводить взгляд, но Майский не хотел ничего. Он признал вину полностью, даже не пытался списать все на странный диагноз ПТСР. Он был виновен. Хорошо, что у Вани не было родных, они бы не перенесли такой потери. На все, что происходило дальше, Майскому было наплевать. Он соглашался, кивал, делал, как говорят. Приходила Рогозина, Круглов. Майский не понимал, чего они от него хотят, ведь он убил Ваню. Майский был спокоен и собран, только пустые глаза выдавали ту бесконечную боль, которую он испытывал, но никто больше не смотрел ему в глаза. В одночасье он потерял все. Все, что имел. И никогда больше, какой бы срок ему не присудили, у него не будет ничего. Совершенно ничего. Потому все, что было, было до этого тихого хруста. До понимания, что произошло. До. Больше не было ничего. В СИЗО тоже на все было плевать. Майский смотрел на все спокойными, постоянно красными сухими глазами, полными непролитых слез: как он может оплакивать того, кого убил собственноручно? Нет. Он был лишен этого счастья, зачем-то лишил себя его сам, хотя мог рыдать в хилую подушку, но он так не мог. Он оплакивал Ваню глубоко внутри себя. Оплакивал его, мечтая вернуть ту ночь всего на два часа назад. Два часа, которые могли изменить не только их жизнь, но и жизнь многих людей вокруг. Но Майский смалодушничал, повелся на свое желание и уговоры Вани. Повелся, как малолетка на слабо. Когда его оставили одного, наконец-то одного, он взял простынь, скрутил ее и, привязав к батарее сел рядом. — Прости, Ванюша, — и резко выкинул ноги вперед. Желтоватая ткань впилась в шею, Майский задергался, схватился за петлю, но он сам этого хотел. Это было единственным желанием, которое у него осталось: умереть. Когда его нашли, началась паника, впрочем, в чем-то привычная, но Майскому было уже все равно. Он смотрел на мир пустыми глазами мертвеца.