Манагеры

— Вот скажи мне, Сеня, нормальные мужики разве носят такие причёски? Я ещё понял, если б длинный хаер, рок-метал, все дела — сразу видно, человек принадлежит определённой субкультуре. А это чё? Модельная стрижечка, мать её. — Угу, — буркнул Арсений, не отрываясь от отчёта. — Не, не, ну ты посмотри! — Рома всё не унимался, продолжая выискивать в наблюдаемом объекте очередные недостатки. — Костюм-то какой, а. — А что костюм? — недоуменно пожал плечами Сеня. — Обычный костюм, Армани. — Армани. Хуй в кармани. Вокруг оглянись, ты видишь, чтоб у нас кто-то в бутиках одевался? Даже наш Боров китайские шмотки в ближайшем магазине покупает. Кому это, нахуй, нужно вообще? Лишняя трата денег. — Ну, а чё нет-то? Может человек себе позволить. И ты бы мог, если бы все деньги на бухло, машину и своих баб не тратил. — Да вот ещё, — возмутился Роман, — мужик должен быть могуч, вонюч и волосат, и чуть красивее обезьяны. — Ну, тогда ты настоящий мужик, — заржал Сеня, — ну, кроме разве что вонючести. Советую перестать мыться, чтоб соответствовать. Но учти, рядом со мной ты тогда сидеть не будешь, в коридор выгоню. — Ой, да подумаешь, переживу как-нибудь. А чё мне, как этому, — Рома мотнул головой в сторону предмета разговора, — маникюры предлагаешь делать? Первый шаг в сторону пидорасии. — Да может, он их тоже не делает, с чего ты взял? Или ногти стричь — это уже тоже, по-твоему, ненормально? — Стричь — это одно. На руки-то его посмотри, я даже специально сравнивал. У всех ногти как ногти, обычные, с заусенцами, неровные, у кой-кого даже грязные. А у этого? Как у бабы! Розовые, чистенькие, ровные, идеальные! Прям хоть в рекламе снимай, спасибо хоть, не длинные. — Ты рассматривал его ногти? Ну-ну, — хмыкнул Арсений. — Что ты нукаешь? Эх, нет бы, поддержать друга, а ты… — махнул парень рукой. — Да в чём тебя поддержать-то, Вася? Что он пидор, я не считаю. Если человек любит хорошо и дорого выглядеть, это не делает его автоматически пидарасом. Что за рассуждения питекантропа, в самом деле? Может и мне нужно в шкуру нарядиться и дубинку в руки взять, а то вдруг недостаточно брутален? Под твои критерии мужественности я тоже не очень-то подпадаю. — Ой, ну ты сравнил. Ты нормальный мужик. А что рожа красивая, так ты же в этом не виноват, тебя природа таким сделала, так что к тебе у меня претензий нет. — Ну, спасибо хоть на этом, я счастлив, — Сеня прижал руку к груди и театрально поклонился, насколько это было возможно сделать сидя. — Ладно, хрен бы с ней, с его внешностью. Но как патриот своей родины ты меня обязан поддержать. У нас что, своих хороших кадров, что ли, нету, обязательно нам было этого немчуру присылать? Наши деды с ними воевали не для того, чтоб их внуки потом подо всякую фашистскую заразу прогибались и в ножки кланялись. — Ну-у-у, разошёлся. Ватник зашей, Хмелевский, а то по швам трещит, больно уж тебя распирает от гордости за родину. А что он наполовину русский, тебя это не смущает, защитник отечества? И вообще, раз прислали, значит надо. Да ты и сам видишь: как его поставили на должность начальника отдела продаж, у нас столько новых клиентов появилось. Каждую неделю по выгодному контракту заключает, такой тендер выиграл — просто мечта. И работу организовал, все даже опаздывать перестали. Вот что значит немецкая педантичность. — Да пиздец. Если бы мне такую кучу бабла отваливали, чтобы обхаживать клиентов, по кабакам и ресторанам их водить, я бы тоже миллион выгодных контрактов заключил. — Так ему деньги дают именно потому, что он себя зарекомендовал. Если Беккер за дело взялся — считай, клиент у нас в кармане. А если кто другой — тут никаких гарантий нету, — здраво рассудил Сеня. — Боров тоже не дурак, он знает во что и как вкладываться. — Ну и целуй его в жопу, раз он такой золотой, — надулся Рома. — Я вообще не пойму, ты за меня или за него? — Я за тебя, Васятка, за тебя, — примирительно ответил Арсений. — Но я и за справедливость. Я же понимаю, чего ты бесишься. И сам ты это понимаешь. Должность начальника отдела должна была бы достаться тебе. И я совершенно согласен, лучшей кандидатуры у нас просто нет. Вернее, не было, до Беккера. Ну что поделать, он действительно продажник от бога, с этим не поспоришь. — Ты ещё скажи, что его над нами поставили только потому, что он гений маркетинга, а не потому, что какой-то там родственник Боровицкого, — возмущённо воскликнул Роман. — Одно другому не мешает, если бы у меня была своя фирма и родственник, который может стопроцентно принести ей прибыль, я бы тоже так поступил на месте Борова, почему бы не совместить полезное с полезным, — философски заметил Сеня. — То есть ты согласен, что другого человека, который ждёт и заслуживает повышения, можно вот так запросто кинуть? — Ну, как тебе сказать. Это печально, но се ля ви. Официально тебе никто ничего не обещал. — Официально — нет. Зато сколько было намёков, сколько авансов. Я-то и лучший сотрудник, и на меня всегда можно положиться, и такими темпами скоро до коммерческого дорасту. Ну и где оно всё? Прошла любовь, завяли помидоры. А ты знаешь, что Боров немцу моего Лисовского отдал? В первый же, сука, день. А ведь я его почти уже дожал. — Ты почти дожал, а немец дожал. Чувствуешь разницу? Ты сколько вокруг него прыгал, два месяца? И всё без толку. А Беккер за один поход в ресторан управился. Профи. — Блядь, да прекрати ты его уже расхваливать, я тебя умоляю! — взвился Рома. — Иначе я на тебя реально обижусь. Ты мне друг или кто? — Друг. Это ты всё время про него разговор заводишь, а не я. Задолбал уже со своим немцем. Детский сад какой-то, двадцать пять лет — ума нет. Помешался на нём совсем, вот уже и ногти его изучаешь, скоро в жопу залезешь, очко проверить. Какая тебе разница, пидор он или не пидор, можно подумать, тебя с ним кто трахаться заставляет. — А вот разница как раз есть! — важно произнёс Роман, подняв указательный палец. — Вот как он такие выгодные контракты заключает, а? Лисовский — ещё куда ни шло. Но Лившиц, Сайкин, Анисимов? Это же были совершенно безнадёжные случаи. Их сам дьявол не смог бы уболтать, а тут — бац-бац, пара встреч с Беккером — и они наши со всеми потрохами! А это значит, что? Хмелевский таинственно замолчал, многозначительно поглядывая на Сеню, видимо, в ожидании какого-то ответа. — Что он хороший специалист? — Шульдешов! Ты опять за своё?! — А что я тебе должен ответить? Он чертит пентаграммы и приносит в жертву младенцев, поэтому у него всё получается, что ли? — Да нет же! Как ты этого не видишь, — Рома бесился от того, что друг не понимал очевидного. — Он же весь такой «сладенький», прямо голубая мечта пидараса. Наверняка просто жопу подставляет, поебётся пару раз — вот и контракт подписан, ну?! — Кто сладенький? Эта каланча с вечным покерфейсом? — Арсений заливисто расхохотался. — Ну у тебя и фантазия, Вася. На эту ледышку только у Деда Мороза встанет, и то не факт. Он же правильный и скучный. Квадратиш, практиш, гуд — немецкое качество. Кто вообще глядя на него о сексе может задуматься? — А вот тут ты не прав, ты с ним просто на переговорах никогда не был. Немец, если захочет, может быть ещё каким обаятельным. Видел бы ты его, глазам не поверил. Как патока перед клиентами разливается, весь такой предупредительный, вежливый и лыбится так, что аж гланды видно. Помнишь, мы в дом отдыха в Камарино ездили? Это когда Боров для налаживания контактов наших партнёров и всяких перспективных товарищей с семьями на отдых приглашал? Я ж тебе рассказывал, ты как раз с Маринкой в Турцию летал, вспомнил? Ну вот, там я о нашем отмороженном мно-о-ого нового узнал. Это с нами он тут ходит морда кирпичом, мы его благосклонности недостойны. А там был душа компании, всех баб очаровал, вились вокруг него, как мухи вокруг говна. Да и мужики не лучше, все у него советов спрашивают, всем его мнение интересно, слушают внимательно, прям просветлённый гуру и его ученики. И во всем-то он разбирается: и в технике, и в музыке, и в литературе, и в спорте, и в политике. Не удивлюсь, если и в макраме каком-нибудь с прочим феншуем тоже. И такой весь милый, услужливый, смотреть противно. Этой ручку подаст, той стульчик подвинет, этому бокальчик поднесёт и осведомится о самочувствии. Воплощение галантности, блядь, знаток этикета. Представляешь, Веру Палну, жену Дворжецкого, дартс учил кидать. И эта старая корова туда же, седьмой десяток бабуле, а вся расцвела, как роза майская, хихикает точно девочка, глазки этому мудаку строит: «Ах, Фольки, вы такой меткий, ах-ах-ах». А он позади неё стоит, за талию приобнимает, ручку дряхлую морщинистую придерживает, направляет. Ну пиздец же таким быть. Жополиз сраный, самому-то не мерзко? Кстати, ты в курсе, что эти свои пижонские очочки он только ради понту носит? Солиднее, видать, казаться хочет, а так у него стопроцентное зрение, сам Вер Палне говорил, я слышал. — Нет, я не в курсе, мне вообще без разницы, кто и что носит и что делает, лишь бы меня это никак не касалось. — Хреновая это позиция, дружище. Моя хата с краю, ничего не знаю. Кто-то из умных сказал: «Бойтесь людей равнодушных — именно с их молчаливого согласия происходят самые ужасные преступления на свете». Так вот, именно с твоего молчаливого согласия этот пидарас забугорный очком делает себе карьеру, а нормальные пацаны, такие как я и ты, честно зарабатывающие себе трудом и знаниями на кусок хлеба с икоркой, в результате остаются ни с чем. Роман с ненавистью посмотрел на кабинет-аквариум, отгороженный от остального офиса прозрачными стёклами. Немец сидел за столом и перебирал какие-то бумажки, потом, видимо, почувствовав взгляд, оторвался от документов и посмотрел прямо в глаза Хмелевскому. Даже с такого расстояния было понятно, что начальство крайне недовольно бездельничающими подчинёнными. Беккер встал и направился к двери. — Шухер, Сеня, немцы наступают, — прошептал Рома и сразу же уткнулся в монитор, делая вид, что усердно работает. Краем глаза он наблюдал, как высокая фигура в элегантном костюме приближается к ним. Сейчас Беккер своим непередаваемым ледяным тоном, от которого, кажется, даже иней на окнах появляется, будет их отчитывать. — Арсений, Роман. Рома поднял голову и уставился на немца, изображая крайнюю степень заинтересованности и служебного рвения. — Я рад, что у вас всё в порядке и вам весело, но не думаю, что такую бурю положительных эмоций вызвал у вас тот отчёт, которым вы должны заниматься. Соблаговолите перенести все посторонние разговоры на внерабочее время. И если через два оставшихся часа я не увижу нужные документы у меня на столе, то вы, Арсений, получите первое предупреждение. А вы, Роман, лишитесь премии. — Секундочку! — возмутился Рома. — А позвольте узнать, глубокоуважаемый господин начальник, с чего это мне лишение премии, а не второе предупреждение, я же вроде ничего не нарушал? — Если бы вы меня не перебивали, глубокоуважаемый господин подчинённый, то услышали бы второе предупреждение, которое я собирался озвучить прямо сейчас. — Да что я сделал-то?! — Роман, может быть, вам нужно выпустить личный приказ о соблюдении корпоративного стиля одежды, потому что общий вы игнорируете? Я уже несколько дней наблюдаю отсутствие на вас галстука, что по правилам нашей компании неприемлемо. Извольте появиться завтра в подобающем виде, а пока что я выношу вам второе предупреждение, за которым последует штраф, если вы и дальше намерены нарушать приказы. Рома с трудом удержал лицо, чувствуя, что его вот-вот перекосит от ярости. — Конечно, Фолькхард, я вас услышал, — процедил он. — Я надеюсь. Немец уже собрался уходить, но, обернувшись, добавил: — И вот ещё что, Роман, рекомендую уделять больше времени работе, а не любованию моей персоной. Мне очень лестно ваше внимание, однако оно меня отвлекает. Не дожидаясь ответа, Беккер направился в свой кабинет. — Я воль, майн фюрер, — тихо, но достаточно для того, чтобы немец услышал, прошипел Ромка удаляющейся спине, потом перевёл взгляд на друга, который изо всех сил пытался не заржать. — Что ты сияешь, как лысина Розенбаума? И вовсе я на него не пялюсь целыми днями. Вообще-то ты напротив сидишь, если ещё не заметил, и я смотрю на тебя, когда разговариваю. Естественно, бывает, что перевожу взгляд и натыкаюсь на его рожу, я же не виноват, что его кабинет за тобой, — пробурчал Хмелевский. Арсений не выдержал и всё же скорчился в приступе смеха. — Ой, не могу-у-у, я тебя умоляю, Васёк, оправдываясь, ты делаешь ещё хуже, перестань, — простонал он, держась за живот. — А-ха-ха, как смешно. Смотри не описайся, Сенечка. Роман непроизвольно глянул за плечо Шульдешова, Беккер уже сидел за своим столом, вернувшись к работе. Рома мысленно фыркнул: «Да кому он нужен, мудак самовлюбленный. Возомнил о себе хрен знает что. На него я смотрю, размечтался». Опустив голову, немец что-то там вычитывал в своих документах, блондинистые патлы свесились на морду, практически закрывая нос. Отрастил лохмы. Вот схватить бы за них сзади и ткнуть харей прямо в эти сраные бумажки, и повозить, повозить. Весь лоск и спесь мигом слетят. А потом вылить прямо на макушку стакан чая и посыпать сверху конфетти из дырокола, чтоб прилипли. И жопой на кактус посадить, чтоб месяц ебаться не смог, всё б иголки выковыривал. Ромка даже зажмурился от удовольствия, представляя себе картину расправы над нелюбимым начальником. — Нет, — мечтательно протянул он, — всё-таки я выведу эту белобрысую суку на чистую воду. Он у меня получит своё, фашист недобитый. Устроил из офиса чёрт-те чё. Не контора, а версальский дворец, без реверанса срать не сядешь, без поклона не подотрёшься. Ты слыхал? «Соблаговолите, извольте». Разве нормальные люди так разговаривают? — А чё, — гыгыкнул Сеня, — это, по-твоему, тоже признак педерастии? — Это признак идиотии. И как вообще можно «наблюдать отсутствие»? Это всё равно, что сказать «Я вижу ничто». — По-моему, ты придираешься, он всё-таки наполовину иностранец, а по-русски изъясняется получше нас с тобой. — Нихуя подобного, он говорит как долбоёб. Кстати, а где он вообще по-нашенски шпрехать так научился, не знаешь? — Да вроде он в России лет до шестнадцати жил, а потом в Германию эмигрировал с родителями. Так что, считай, русский ему первый родной язык, второй — немецкий. Чем тебя не устраивает, как он разговаривает? — В России люди общаются на двух языках — русском-народном и матерном. И если ты припёрся к нам, живи по нашим законам и не выкаблучивайся. — А как же деятели культуры? — с улыбкой поинтересовался Арсений. — Им тоже на русском матерном разговаривать? — А они все гомогеи, поэтому у них всё не как у людей, — отрезал Ромка. — Вот, кстати, мы и выяснили, что связь между выебонистой речью и пидорами таки существует! — Он даже обрадовался открытию. — А это ещё одно доказательство того, что Беккер пидарас, каких свет не видывал. — Тебя послушать, так кругом одни пидоры. Ты хоть одного реального знаешь, а не тобой придуманного? — Конечно. Моисеева! — Говорят, что это просто такой имидж, так что вообще не факт. — Да какой мужик в своём уме так будет позориться ради имиджа?! — Имидж, эпатаж — это бабки. А за бабки некоторые мать родную продадут. — Ладно, убедил. Ну тогда Беккер — вот тебе живой пидор, позади тебя. — А это ещё не доказано. Ромка снова уставился на немца сверлящим взором, словно в надежде найти прямо сейчас неоспоримые доказательства его голубизны. К сожалению, надпись «Я пидор» у того на лбу не появилась, и вообще он выглядел всё так же. И глядел на Рому. Блядь, опять спалился. Хмелевский почувствовал, что краснеет. Не дай бог ещё этот гомогей реально подумает, что Ромке он в каком-то там извращённом плане интересен. И докажи потом, что Роман смотрел на него в чисто исследовательских целях. Наблюдение за противником является неотъемлемой и важной частью стратегии ведения войны. — Ничего, Сеня, доказательства мы найдём, — решительно промолвил Ромка, поспешно переводя взгляд на друга. — Мы? — удивился Арсений. — Мне-то оно всё нафиг нужно? — Потому что зло должно быть наказано, и ты не имеешь права стоять в стороне! — пафосно провозгласил Роман. — Ладно, работать давай, спаситель человечества. Я из-за тебя премии лишаться не хочу, мне она нужна. Маринке обещал кольцо купить, дорогущее, зараза. Если не куплю, она на меня месяц дуться будет. Рома проворчал что-то похожее на «подкаблучник» и занялся отчётом, ему премия вообще-то тоже не помешает. Работу сдать вовремя они успели. До конца рабочего дня оставалось всего пятнадцать минут, начинать что-то делать не имело смысла, но раньше, спасибо Беккеру, их всё равно никто не отпустит. Ромка сладко потянулся и спросил: — А что, Сеня, не пойти ли нам вечером в спорт-бар, сегодня как раз Реал с Севильей играют, посмотрим, пивка попьём, расслабимся. — Заебись идея, я опять домой в три попаду, а завтра с похмелюги весь день работать? Спасибо, как-нибудь без меня. — Ну Сень, между прочим, тебя лучший друг приглашает, как ты можешь отказывать? — Лучший друг, мне твоя рожа за целый день на работе надоедает, я с тобой больше времени, чем с Маринкой провожу, имей совесть-то. — Ну Сеня, ну Сенечка, Сенюшечка, Сенешушушечка, ну пойдём, ну мне очень надо, я с тобой поговорить хочу, ну позязя, — Ромка вытянул губы трубочкой, округлил глаза и попытался умильно похлопать ресницами. — Ёбаный в рот, Васёк, — Арсений демонстративно скривился от отвращения, но всё же улыбнулся, — сколько раз тебе повторять, когда ты так делаешь, это выглядит не мило, а ужасно нелепо, прекращай! — Но тебя же это забавляет, — Ромка хитро прищурился. — А одно из главных правил съёма — рассмешить девушку. Если ей весело, то, считай, она уже наполовину твоя. — Да фу-у, Вася, — притворно-негодующе воскликнул Шульдешов, окончательно развеселившись, — ты ко мне свои приёмы по кадрению баб применяешь?! Ты отвратителен! Хотя бы прекрати употреблять эти омерзительно-сюсюкающие производные от моего имени, я тебя прошу! — Ну ты же меня Васей называешь, я же ничё, молчу. — Я тебя Васей называю, потому что ты и есть Вася. Но если ваше величество против, могу даже по имени отчеству, и на «вы», Роман Георгиевич. Кличка «Вася» прицепилась к Ромке ещё в школе, когда он к месту и не к месту обращался ко всем подряд: «эй, Уася» с таким типичным кавказским акцентом, с той поры и прикипела намертво. Благодаря Арсению Ромку называли так все друзья и знакомые, сначала в школе, потом в институте, где они учились вместе, теперь и на работе. Роме было вообще-то похрен, хоть горшком назови, да он уже и привык, в общем-то. — Ха, а помнишь, немец, когда только к нам пришёл, меня Василием называл? Вот ржака была. Весь такой начальственный, официальный: «Василий, когда у вас встреча с Терентьевым?», «Василий, не подскажете ли, прошла платёжка от «Эры»?» Бг-г, начальничек хренов. Хоть бы сначала в личные дела заглянул, узнал, кого как правильно зовут, не позорился. Ну, так чё, ты пойдёшь или нет? — Ладно, хрен с тобой, но пивом ты угощаешь, — сдался Сеня.