Я люблю тебя Хизаши...

Утром Айзаву в общежитии разбудил не будильник. Это был оглушительный, проникающий сквозь стены голос Майка, который, судя по всему, уже вовсю исполнял свои обязанности преподавателя. — НЕПРИЕМЛЕМО! АБСОЛЮТНО НЕ ГЕРОИЧЕСКОЕ ПОВЕДЕНИЕ, КИРИШИМА! ТЫ ЖЕ ЩИТ! ТВОЯ ЗАДАЧА — ПРИНИМАТЬ УДАР, А НЕ УКЛОНЯТЬСЯ! А ТЫ, БАКУГО, СОВСЕМ ОБЕЗУМЕЛ? ПРИМЕНЯТЬ "ВЗРЫВ" В ЖИЛОМ КОРПУСЕ?! …Вот дурак — медленно проползла мысль в затуманенном сознании Айзавы. — Еще час… всего один час можно было поспать… Он пробурчал что-то нечленораздельное, зарывшись лицом в подушку, но было ясно — сон окончен. С громким, полным страдания выдохом он встал с кровати. — ВОТ ТАК! ВОТ ТАК НАДО! ИСПОЛЬЗУЙ СРЕДУ ПРОТИВ НЕГО! ЗАГОНИ В УГОЛ! — продолжала греметь комментаторская речь Майка. — Загнать в угол… — передразнил его шёпотом Айзава, натягивая свой костюм. — Сейчас я тебя блять загоню. Через пару минут, всё ещё сонный и уставший, он уже стоял в дверях общего зала общежития. Картина открывалась живописная: Киришима в режиме непробиваемой кожи, тяжело дыша, стоял спиной к полуразрушенной стене. Бакуго, с шипением и дымом, исходящим от ладоней, был готов на новый взрывной рывок. А между ними, сверкая улыбкой сиял Ямада явно получая от процесса нездоровое удовольствие. — Прекратите, — голос Айзавы не был громким. Он был тихим, ровным и насквозь пропитанным такой леденящей усталостью, что даже Бакуго на мгновение замер. — Объясните. Быстро. —Айзава Сенсей! — выпалил Киришима. — Это всё Бакуго, он с утра начал… — Заткнись! — прошипел Бакуго. — Сам полез! Из-за спин других студентов, столпившихся в дверях, раздался спокойный, квакающий голос: — Ква Если бы вы вместо драк давно ква признались друг другу в чувствах, ква тестостерону было бы куда выходить, а стены остались бы целыми. Цуя Асуй стояла, поставив руки на бедра, и смотрела на дуэт самыми невозмутимыми глазами. Киришима покраснел так, что его лицо стало напоминать помидор. Бакуго, казалось, на секунду перестал дымиться от чистой, концентрированной ярости, смешанной с шоком. — ЧТО?! — проревел он, но его голос на секунду сломался. — ЗАТКНИСЬ, ЛЯГУШКА! — ВИДИТЕ? — радостно прогремел Майк, обращаясь к Айзаве. — НАСТОЯЩАЯ БОЕВАЯ СИТУАЦИЯ! СТРАСТЬ! НАПРЯЖЕНИЕ! Я ПРОСТО ШЕЛ МИМО И НЕ СМОГ ПРОЙТИ МИМО ТАКОГО УЧЕБНОГО ПОСОБИЯ! Айзава медленно перевел взгляд с Бакуго на Киришиму, а затем остановил его на Ямаде. Его глаза на мгновение вспыхнули красным, но посмотрев на довольное лицо Мика успокоился. — Хизаши, — произнес он на удивление мягко для человека, которому только что не дали поспать свой законный час. — Твое рвение привело к разрушению имущества UA и лишило меня часа сна. Он повернулся к ученикам. — Оба — на внеурочную работу Месяц Убирать территорию. Без ПРИЧУД. — Но, сенсей!.. — БЛЯДЬ...! — Еще одно слово, — Айзава мягко перебил их, и в его тихом тоне прозвучала сталь, — и вы будете мыть туалеты всем классом до конца семестра. Воцарилась гробовая тишина. Затем Айзава посмотрел на счастливого Майка. — А ты, «Сущий Мик», — он сделал небольшую паузу — идешь со мной. Нам нужно срочно… обсудить учебный план. По выражению лица Айзавы было ясно, что это «обсуждение» будет для Майка куда страшнее любой драки Бакуго и Киришимы. Айзава с мертвенным видом поволок Майка в ближайшую пустую комнату и, закрыв дверь, обернулся к нему. Его лицо, выражало лишь сонную апатию. — Боже, Хизаши, ты неисправим. Ты последний раз так поступал, когда мы еще в школе учились... — он провел рукой по лицу смахивая рукой весь недосып — Ты не представляешь, как я зол. Твой голос не дал мне поспать часа. ЦЕЛОГО часа. — Шота, ты хочешь сказать, что злишься не на драку, а на то, что я не дал тебе поспать? — Майк не уловил интонации или предпочел проигнорировать. Он тыкнул пальцем в грудь Айзавы с такой искренней непонятливостью, что у того сперло дыхание. — Я думал, ты испепелишь меня сейчас взглядом и запретишь подходить к студентам на пушечный выстрел! А ты... из-за СНА В его голосе звучало не осуждение, а какое-то странное, мягкое удивление. Он не понял, как его рука сама потянулась к пряди темных волос Айзавы, и он начал нежно накручивать ее на палец. Айзава замер, его гнев будто улетучился, сменившись полной растерянностью перед этой внезапной, необъяснимой нежностью. Майк понял, что зашел слишком далеко. Его палец, все еще обвитый мягкой прядью волос Айзавы, замер. В широко распахнутых, глазах Шоты он увидел не просто усталость, а что-то хрупкое и незащищенное, что он случайно обнажил. Инстинктивно, он резко отдернул руку, будто обжёгшись, и его лицо расплылось в самой бесстыжей улыбке, призванной скрыть любое напряжение. — Ооооо, котенок не выспался, да? — промурчал он громко стараясь, вернуть все в привычные рамки поддразнивания. — Нужно было тебе плюшевого мишку в обнимку принести и стакан теплого молока? Айзава сделал глубокий вдох и отступил на шаг назад , его взгляд снова стал тяжелым и усталым. — Еще одно слово «котенок», и я использую свою причуду, чтобы заставить тебя молчать до конца дня, — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — И мое молоко должно быть с двойным эспрессо. Без сахара. Уголок его губ дрогнул почти что в улыбке. Он позволил Ямаде свернуть на безопасный путь шуток. Это было проще. Гораздо проще, чем держать мысль в голове о том, как бы он хотел его поцеловать — ШОТА?! СНЕГ ПОЙДЁТ ИЛИ ЯДЕРНЫЙ ДОЖДЬ?! ТЫ УМЕЕШЬ ШУТИТЬ?! — Хизаши громко закричал так, что, задрожали стекла в окнах. Его глаза стали размером с блюдца, а лицо расплылось в восторженной, почти безумной ухмылке. Он схватил Айзаву за плечи, слегка встряхнул. — Ты! Самый мрачный и невыносимый человек на планете! Ты сделал юмор! Настоящий! Я должен записать это в свой календарь — Это не был юмор. Это был ультиматум, замаскированный под социально приемлемую форму общения, чтобы твой мозг смог его воспринять. И отойди от меня. Ты слишком громкий. («Держать дистанцию», успокаивал он себя в голове. Вы просто друзья. Просто друзья. Дыши, Айзава….Его прикосновения обжигали. ) Но Майк уже не слушал. Он ликовал, расхаживая по кабинету. — Нет, нет, это исторический момент! Надо отметить! Я покупаю тебе этот двойной эспрессо! Я куплю тебе ДЕСЯТЬ! Мы устроим праздник! Прямо сейчас! — Хизаши, — голос Айзавы снова обрёл стальные нотки. — Ты сделаешь только одну вещь: выйдешь отсюда и закроешь дверь. Айзаве нужно было придти в чувства после бури эмоций — Как скажешь, Шота. Но мы отметим это, уж гарантирую Тем временем в холле, пока остальные расходились, Киришима, все еще красный как рак, робко подошел к Цуе, которая доедала йогурт. — Асуй... э... ты это... тогда... всерьез или пошутила? — выпалил он, сжимая и разжимая кулаки. Цуя медленно перевела на него свой взгляд — Кваааа Я всегда говорю всерьез. Из всех, кто здесь есть Кваааа. Бакуго — единственный, кто тебе с математикой помогает. И ты слушаешь его, хотя он орет и швыряется учебниками. А он, несмотря на все свои «ДОЛБАЕБ!», терпеливо объясняет. Это очень по-мужски. Гораздо мужественнее, чем ломать стены. Киришима онемел. Его мозг, перегруженный этим простым и неоспоримым наблюдением, завис. Он лишь кивнул и побрел прочь, чувствуя, как земля уходит из-под его ног. только дверь закрылась за сияющим Майком, наступила оглушительная тишина, в которой бешено зазвучало собственное сердце Айзавы. Громкий, неровный стук. Дыхание перехватило. Он провел рукой по волосам, и кожа снова вспомнила то мимолетное, нежное прикосновение. Потом эта дурацкая шутка про «котенка»... И та искренняя, сумасшедшая готовность Майка бежать за десятью эспрессо. Черт, — констатировал он про себя, с раздражением глянув вниз. До работы оставалось полчаса. Успею. Он резко поднялся и почти бегом направился к учительскому душевому блоку, надеясь, что в этот час там никого нет. Майк, просвистывая веселую мелодию, действительно решил заскочить в душ перед работой — развеяться после «разговора» с Шотой. Заходя, внутрь он сразу заметил знакомую стопку черной ткани на скамейке. «Хм. Шота тоже здесь», — промелькнула мысль в его светлой голове. Он ухмыльнулся и в его голове родилась идея для безобидной шутки. Прикидываясь громким и не подозревающим ни о чем, он распахнул дверь в душевую, где явно слышалось журчание воды и... другие, сдержанные звуки. — Эй, Шота! — весело крикнул он, подходя к кабинке. — Так вот где ты затаился! Уже готовишься к нашему празднику с десятью эспрессо? Или, может, помогаешь руке справиться с утренним стрессом? Он произнес это с привычным подколом, абсолютно уверенный, что застает Айзаву просто за обычным мытьем. Он ожидал услышать раздраженное ворчание или ледяное замечание. Но вместо этого... Из-за стеклянной двери кабинки донесся резко оборвавшийся, захлебнувшийся стон, и вода на секунду захлестала громче. Майк замер. Внезапно пазл сложился: напряженная тишина, учащенное дыхание, которое он слышал, даже не осознавая... Черт. Он попал в самую точку. Из кабинки донеся низкий, срывающийся голос Айзавы, в котором кипела ярость, смущение и физиологическая досада: —...Иди... к черту... Послышался резкий щелчок — Айзава с силой переключил воду, и поток сменился на ледяной. Майк слышал, как он резко выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Ямада застыл на месте, как вкопанный. Его ухмылка медленно сползла с лица, сменившись редким для него выражением — полной растерянности и осознания собственной оплошности. Грохот ледяной воды о плитку отдавался в его ушах оглушительным треском. «Жесть Я действительно...» Майк застыл на месте, как вкопанный. Его ухмылка медленно сползла с лица, сменившись редким для него выражением — полной растерянности и осознания собственной чудовищной оплошности. Грохот ледяной воды о плитку отдавался в его ушах оглушительным треском. «О, нет. О, нет-нет-нет. Я действительно...» Он отшатнулся от кабинки, будто от раскаленного металла. В голове, обычно заполненной громкими лозунгами и бодрыми мыслями, пронеслась единственная, ясная и паническая: «БЕГИ». — Э... Я... Я уже ухожу! — выпалил он, и его знаменитый голос впервые зазвучал неуверенно и тише обычного. —…. Извини... — прошептал он. — Я... подожду снаружи. Если что. Он развернулся и почти выбежал из душа, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь яростным шипением ледяной воды. Айзава стоял, прислонившись лбом к прохладной мокрой плитке. Его тело напряглось до дрожи в тот роковой момент, а теперь... ничего. Ледяная вода обожгла кожу, но не смогла смыть ни смущающего возбуждения, ни горького, острого чувства незавершенности. Волна, едва начавшись, схлынула, оставив после себя лишь пустоту, раздражение и сковывающее неудовлетворение. Стыд и ярость были теперь втройне сильнее. Ярость на Майка, на себя, на это тупое, предательское тело, которое сорвалось с крючка, но так и не получило награды. Услышав шаги, Майк обернулся. Его улыбка была на месте, но в глазах, таких же ярких, плясали осколки паники. — Ну что... — Айзава произнес это тихо, его голос был хриплым от сдержанных эмоций. — Готов нести ответственность за срыв моего утра? Начинай с десяти эспрессо. Хизаши сделал глубокий вдох, и его лицо озарилось новой, уже более мягкой улыбкой. — Десять эспрессо — это не проблема, котенок. Но считай это авансом. Потому что после всего этого, — он сделал легкий, почти незаметный жест в сторону душевой, — ты сегодня на работе будешь просто сущим кошмаром. Самый злой и сонный учитель в истории UA. И это мое скромное «прости» за то, что я... э... добавил стресса в твое утро. Он произнес это с такой искренней, почти нежной готовностью принять на себя весь гнев Айзавы, что тому ничего не оставалось. Уголок его губ дрогнул в едва заметной, усталой ухмылке. — Ты даже не представляешь, насколько, — пробормотал он, проходя мимо Майка. Но в его тоне уже не было прежней ледяной стены. Было утомленное принятие. Принятие этого хаоса, этого человека и десяти чашек кофе, которые теперь свяжут их на весь оставшийся день. На смену напряжению пришло то самое легкое, давно знакомое смущение. Неловкость была, но не удушающая, а скорее теплая, как поношенный свитер Пятнадцать лет дружбы делали свое дело — они переживали и не такие неловкие моменты. Они шли по коридору к кофейному автомату, и Майк, стараясь вернуть привычный ритм, болтал о планах на урок. Но в его голове, словно вспышка, возникла та самая ночь. Им было по шестнадцать. Долгие раунды в Mortal Kombat, после которых Айзаву, как всегда, потянуло в сон. Он заснул на диване, который Ямада заранее для него подготовил, зная его ленивую привычку отключаться после игр. И вот он сидел, смотрел в потолок, слушал довольное сопение друга, и возбуждение накрывало его с головой. Он боялся его разбудить, но тот крепко спал. И тогда Хизаши, на коленях, подполз к дивану. Смотря на него, он поправил прядь волос за ухо, и Айзава довольно простонал во сне. Этот звук заставил Майка стать еще тверже. Он быстро чмокнул его в висок, затем в губы... Он боялся, что тот проснется, но нет. Айзава лишь выдохнул и крепче обнял подушку. Смотря на его спящее лицо, рука Майка уже во всю работала в собственных штанах. — Мммм, Зава... — прошептал он, заливаясь краской стыда и возбуждения. — Да как бы я хотел тебя сейчас... Да так бы и взял на этом диване... Трахнул бы... И... и черт, да на лицо спустил бы... Да... да... Кончаю, прям….прямо…на твое лицо….мхп…черт Оглушительный стыд от фантазий и собственного шепота накатил на него. Он убежал в душ, чтобы привести себя в порядок и отдышаться, а затем лег спать на свое место, чтобы утром проснуться с мыслью, что они просто друзья. И если переступить черту, Айзава явно не захочет больше общаться. Вот этот страх — страх разрушить их мир, их пятнадцатилетнюю вселенную, — был сильнее любого желания. Он был цементом, скрепляющим их странную, нежную, полную невысказанного дружбу. Майк взглянул на Айзаву, который с мертвым лицом тыкал в кнопки автомата, выбивая два эспрессо подряд. «Просто друзья, — мысленно повторил он свою утреннюю мантру шестнадцатилетнего себя. — Просто друзья. И этого достаточно». Но когда Айзава протянул ему один из стаканчиков, их пальцы ненадолго встретились. И Майк почувствовал, как по его спине пробежали те же самые мурашки, что и тогда, в далекой юности, когда он осмелился только на спящий поцелуй. Каждую перемену Ямада являлся к Айзаве с новым стаканчиком дымящегося эспрессо. И каждый раз он не поднимая глаз от бумаг, тянул к нему руку, и на его вечно усталом лице на мгновение проступало выражение глубочайшего, животного удовлетворения. Он радовался ему, как котенок молоку, — молчаливо, всем своим видом. День выдался невероятно напряженным. Утренний казус висел на Шоте тяжелым, хоть и не озвученным грузом, а собственное тело требовало разрядки от переизбытка подавленных эмоций. И вот, вечером, было чуть больше шести, когда они наконец вышли из школы, направляясь в сторону общежития. Снег тихо скрипел под ногами, а фонари отбрасывали их тени. — Шота, вот, одиннадцатая порция, — Майк протянул очередной стаканчик, его голос в вечерней тишине звучал приглушенно и по-домашнему. — Это — извинение за утро... А все сегодняшние подачки — праздник под названием «Самый напряженный день Айзавы-сенсея». Он произнес это с улыбкой в голосе, ожидая привычного ворчания. Вместо этого он получил легкий подзатыльник, но не злой, а скорее... небрежно-ласковый. — Идиот... — буркнул Айзава, но без единой капли злобы. Потом, уже совсем тихо, так, что это почти утонуло в ночном шелесте снега, он добавил: — Мой... И с нескрываемым удовольствием взял стаканчик. В этот раз Ямада не рискнул швырнуть друга в сугроб — сегодняшний день и правда был непростым. Айзава сделал медленный глоток кофе, его лицо в свете фонаря было скрыто тенью. Снег продолжал тихо хрустеть под их ногами. Они подошли к общежитию, и первое, что они увидели в свете фонаря, — это фигуры их «неродивых утренних тестостероновых громил». Казалось, они снова ввязались в перепалку, но на этот раз всё было иначе. — ЕБАННЫЙ СНЕГ, ЭЙДЖЕРО! БЛЯДЬ, ЭТО МЫ ИЗ-ЗА ТЕБЯ ТУТ ТУСУЕМСЯ! — злился Кацуки, с силой втыкая лопату в сугроб. — Ты такой злой... Ты тоже виноват, нарцисс недоделанный, — голос Киришимы дрогнул. — Блядь, Киришима, ты что, замерз?.. — Бакуго взглянул на его пальцы, покрасневшие на морозе, и его ярость мгновенно сменилась чем-то другим. — ЕБАННЫЙ В РОТ, ПОЧЕМУ НЕ СКАЗАЛ!.. ГДЕ ТВОИ ПЕРЧАТКИ, МЫ ЖЕ НА МОРОЗЕ С ЛОПАТАМИ, ИДИОТ! — У меня... их нет...-Он смущено спрятал руки в карманы Бакуго, не говоря ни слова, с силой стряхнул с одной своей руки собственную перчатку и, схватив Киришиму за запястье, начал грубо натягивать её ему на ледяные пальцы, отогревая их своей грубой ладонью и пальцами. — Дурак... полный дурак... И вот, с красными от смущения и холода ушами, глядя в пол, Киришима пробормотал: — Спасибо... Кацуки... Имя, произнесенное вслух, сработало как спусковой крючок. Бакуго резко дернул его за руку, притянул к себе и грубо,прижался губами к его губам. Это был не нежно — Это был акт собственничества. Но он был настоящим. Ямада, не осознавая, сжал запястье Айзавы так сильно, что кости хрустнули. Его рот был приоткрыт, а в глазах бушевала буря из шока и зависти. — Аху... — начал он и резко оборвал себя, сглотнув мат. Он же учитель. Он должен подавать пример. Но внутри всё кричало. Айзава не произнес ни звука. Он стоял в ступоре и смотрел на двух мальчишек, которые только что сделали то, на что у него и его лучшего друга не хватило смелости за последние пятнадцать лет. В горле Шоты встал ком, а в груди заныла знакомая боль, приправленная острой завистью. Они оба смотрели на эту сцену, и их собственная невысказанность внезапно показалась им не бережным сохранением их мира, а трусостью. Оглушительно жалкой трусостью. Они стояли так несколько секунд, пока мальчики не разомкнулись, тяжело дыша, и Кацуки не прошипел: «Всё, отработали. Пошли отсюда», — и они, не глядя друг на друга, почти побежали в здание. Айзава сжал пустой стаканчик в руке и легким движением швырнул его в ближайшую урну. Не глядя на друга, он первым направился к общежитию. Его спина была напряжена. Что он сделал, едва оказавшись в своей комнате? Взял с полки полную бутылку виски и тем же безжалостным шагом направился к двери Нэмури. Она была единственной, кто знал о его чувствах, тем единственным доверенным лицом, кому он когда-то, в пятнадцать, сказал о том, что солнечный луч по имени Хизаши Ямада слишком обжигает его изнутри. Он прошел по коридору, не видя никого и ничего, прошел мимо самого Майка, застывшего в нерешительности. Ямада видел его — видел бутылку в его руке, видел напряжение на его лице. И проводил его взглядом, в котором смешалось не понимание и ревность? Он видел, как Шота постучал в знакомую дверь. — Это я, — хрипло прозвучал голос Айзавы. Из-за двери донеслось веселое: — Входи, мой хороший! И тут на Хизаши накатила такая волна слепой, лютой ревности, что он едва не закричал, едва не сорвался на свой Голос, не контролируя причуду. «Спят? Спят? Неужели... Неужели они... трахаются? «Бутылка». «Входи, мой хороший». Это же... это же алгоритм соблазнения!» Эта иррациональная, ядовитая мысль пронзила его насквозь. И, не в силах совладать с собой, залитый стыдом и агонией, он прижался к стене и, затаив дыхание, прислушался к разговорам за дверью Внутри него бушевала паника. «Только не стоны, только не секс, только не секс...» И тогда он услышал это. Не страстные вздохи, а тихие, горькие рыдания, от которых сжалось всё нутро. Сдавленные, надрывные звуки, которые он никогда не слышал от Шоты. Потом — тихие, мягкие поцелуи, но не в губы, а в макушку головы И голос Нэмури, тихий и утешающий. — Всё будет хорошо, солнышко. Ты сильный, ты всегда был сильным. — Я устал, Нэм... Так устал... — голос Айзавы был разбитым, лишенным всякой защиты. — Эти... эти идиоты смогли... просто взяли и сделали это... А я... я боюсь. Боюсь потерять всё, если скажу. А если... если ему нравятся девушки? 15 лет, Нэм... 15 лет я с этим живу. 15 лет это болит. — Я знаю, милый. Знаю. Но слушай меня. Твои чувства — не твой враг. Твоя осторожность спасла вашу дружбу, но она начала убивать тебя самого. Ты заслуживаешь счастья, а не вечной пытки. Может, пора перестать бояться и начать надеяться? Сидевший за дверью Хизаши услышал всё. Каждое слово. Каждую дрожь в голосе Шоты. И пазл сложился. Ошеломляющая, оглушительная правда обрушилась на него: все эти гребаные 15 лет они любили друг друга. Взаимно. С этим нужно было что-то делать. Но не сейчас. Вдруг из-за двери послышались шаги, приближающиеся к выходу. В панике Майк метнулся от двери и плюхнулся на диван в гостиной, лихорадочно хватая пульт. Он тыкал в кнопки, и на экране с грохотом врубилась порнуха,— которую, по всей видимости, кто-то из преподавателей забыл в DVD. Именно в этот момент из комнаты вышла Нэмури, поправляя халат. Её взгляд упала на экран, а затем на пунцового друга. — Хизаши? — она подняла бровь, с интересом оглядывая его. — Что это ты смотришь такое... увлекательное? Хизаши замер на месте, почувствовав, как под взглядом подруги по спине пробегают мурашки. Он поднял пульт, навел его на телевизор и одним щелчком выключил грязный, развратный хаос. Он не выдержал и попытался вернуть себе роль беззаботного человека. — Я пришел фильм посмотреть, включил, а тут… уффф… — он с отвращением ткнул пальцем в сторону черного экрана, как будто тот был виноват во всем. — Ладно, ладно, Нэм, ты меня раскусила. — Он понизил голос. — Я видел, как Шота к тебе шел. С бутылкой. И вид у него был… нездоровый. Между вами… что-то есть? — специально начал он, надеясь выведать у подруги хоть что-то. — Между нами, Хизаши, — она произнесла спокойно, скрестив руки на груди, — пятнадцать лет дружбы и поддержки. И ничего больше. — Она позволила этим словам повиснуть в воздухе, давая им просочиться сквозь его панику. — Шота сегодня очень уставший. Измотанный. До самого основания. Он пришел ко мне не как к женщине. Он пришел к единственному другу, который знает его достаточно долго, чтобы не задавать лишних вопросов. Она кивнула в сторону приоткрытой двери. — Сейчас он спит у меня на диване. Пьяный, как... котенок, нанюхавшийся кошачьей мяты. Беззащитный. И несчастный. Она не назвала имени и причины этого несчастья, но её взгляд говорил сам за себя. Взяв на кухне ещё пару закусок, она вернулась в комнату, не зная, что поселила в Ямаде огромную уверенность и решимость сделать то, на что у них ушло пятнадцать лет.