Я люблю тебя Хизаши...

Следующее утро для Айзавы было тяжелым. Голова раскалывалась, за глазами стояла тупая боль, а во рту было сухо. Он проснулся помятым и разбитым на диване в комнате Нэмури, которая сама с трудом приводила себя в порядок, держась за голову. — Всё-таки, Шота, виски у тебя был отменный… — хрипло сказала она, зажмуриваясь от яркого света. — Но мое похмелье точно тяжелее. Айзава хрипло рассмеялся. — Спасибо, Нэм. За вчера. За то, что была рядом. Не дала окончательно развалиться на части. Он помолчал, глядя в потолок, и его голос стал тише. — Если бы не ты 15 лет назад… я бы, наверное, уже умер. Или спился. Или просто сбежал куда подальше, где никто не знает мое имя. Он повернул голову, чтобы посмотреть на неё, и в его усталых глазах читалась бездонная, вечная благодарность. — Ты была… единственным человеком, который видел не просто «ленивого циника», а того, кто внутри просто не знает, как справиться со всем этим. С чувствами. С давлением. С этим… солнечным идиотом, который занял все мои мысли. Нэмури улыбнулась, ее собственная боль отступила перед его искренностью. — Кто бы говорил, — мягко парировала она. — Но я всегда буду рядом, чтобы не дать тебе сбежать. Или спиться. Потому что кто-то же должен тянуть тебя за собой в светлое будущее, полное кофе и, надеюсь, хотя бы долю радости. — Кстати, говоря о кофе... мне кажется, я вчера его перепил. Хизаши меня окончательно разбаловал, — уставившись в потолок, сказал он и снова хрипло рассмеялся, на этот раз с легкой нежностью. Нэмури наблюдала за ним, и на ее губах играла теплая, понимающая улыбка. — Одиннадцать порций эспрессо — это не балование, Шота. Это крик о помощи, замаскированный под кофеиновый допинг. Или очень неуклюжее признание. Или и то, и другое сразу. Он закрыл глаза, сделав глубокий вдох, и когда снова заговорил, его голос был твердым и ясным, несмотря на хрипоту и похмелье. — Слушай, Нэм... Мне кажется, я решусь. Сегодня. Будь рядом... если вдруг я упаду. Он повернул голову, и в его темных глазах читалась не привычная усталость, а решимость. — ...Или буду счастлив. Но на второй вариант я не надеюсь. Нэмури подошла к дивану и легонько ткнула его в плечо. — Эй, хватит этого. Ты заслуживаешь именно второго варианта. И я буду рядом в любом случае — чтобы либо поднять тебя с пола, либо открыть шампанское. Но ставлю на шампанское. Теперь иди, приведи себя в божеский вид. Ты пахнешь как винный погреб И да, я всегда рядом, что бы не случилось. Картина, которую увидел посвежевший Айзава, придя в общую гостиную своих «Чад», была одновременно идиллической и слегка сюрреалистичной. На большом диване, в самом центре комнаты, Киришима спал, крепко прижавшись к шее Бакуго. Рука Кацуки, вопреки всему, что можно было о нём знать, была обвита вокруг его торса, пальцы бессознательно вцепились в майку Эйджиро. Вокруг них, словно стая воркующих голубей, крутились одноклассницы, щёлкали телефонами и шептались, заливаясь румянцем: — ...такие ми-и-лые! — А я говорила, что Цуя была права! — Смотри, как Бакуго-кун прижался... он же как большой кот! Цуя, сидевшая в кресле с книгой, лишь удовлетворённо «квакнула», не отрывая глаз от страницы. Айзава, чувствуя приступ дежавю и лёгкой мигрени, тяжёлой походкой приблизился к группе. — Разойдитесь. Нечего тут толпиться и нарушать покой... спящих, — его голос прозвучал хрипло, но с привычной строгостью. Девчонки с визгом разлетелись. Айзава прокашлялся, глядя на парочку. Кацуки щурился на него одним глазом, уже проснувшийся, но не двигаясь с места, чтобы не потревожить Эйджиро. — Проснитесь, — безразлично произнёс Айзава. Кацуки хмуро буркнул, глядя на учителя прямо, без тени смущения: — Он не выспался. Из-за вчерашней вашей дурацкой уборки. Эйджиро, разбуженный голосами, промычал и потёр кулачками глаза. — Ммм... Кац... уже утро? — Не утро, а обед, идиот, — отрезал Бакуго, но его рука не разжалась, а лишь сильнее притянула Эйджиро. — Айзава-сэнсэй, уроков нет, отстаньте. Он всё равно сейчас заснёт. Айзава смотрел на них несколько секунд, на это грубое, лишённое всякой романтики, но абсолютно искреннее взаимодействие. В его груди кольнуло что-то острое — зависть? — Ладно, — на удивление тихо сказал он. Шота развернулся и ушёл, оставив их в покое. Кацуки фыркнул, а Эйджиро, уже почти засыпая, прошептал: — Он сегодня какой-то... спокойный. — Все они сегодня ебанутые, — пробурчал Кацуки, утыкаясь носом в его колючие волосы. — Спи уже. Все преподаватели решили отдохнуть в своей гостиной до вечера. Воздух был густ от смеха, запаха еды и лёгкого алкоголя, но Айзава, несмотря на общую расслабленность, чувствовал привычное тянущее беспокойство. Ему нужно было проверить своих чад — не разнесли ли они общежитие за эти несколько часов. Майк, заметив его уход, тут же сорвался с места. — Я с тобой, за компанию, Шота! Никогда не знаешь, что могут натворить дети в субботу! И действительно, едва они приблизились к общежитию 1-А, сквозь дверь донеслись оживлённые голоса: — Да не придёт никто, расслабься! Мы видели — все преподаватели бухают! И действительно, картина предстала знаковая. Класс играл в бутылочку. В центре круга Минета, пунцово-красный от восторга, целовал не менее пьяную Яойрозу, а его руки с замиранием сердца сжимали ее грудь. Но это было еще цветочками. Вдали от всеобщего веселья, в углу, с бутылками какого-то пива в руках, сидели, сплетясь в поцелуе, Кацуки и Киришима. Кацуки вцепился в волосы Эйджиро с привычной ему яростью, но в его движениях читалась не злоба, а скорее жадное, безраздельное сосредоточение. Немного поодаль, прямо на ковре, целовались Кьёка и Каминари. Он нависал над ней, а она обхватывала его ногами за бедра, и ее пальцы нежно перебирали его выгоревшие на висках пряди. — Кутеж, — безразлично констатировал Айзава, окидывая взглядом это подростковое безумие. — Вписка, — с восторженным шепотом парировал Ямада, и его глаза загорелись азартом. Он смотрел не на беспорядок, а на эту бурлящую, неудержимую жизнь. И в этот момент, глядя на всех этих сталкивающихся, целующихся, живых подростков, его собственный страх перед чувствами к человеку рядом показался ему вдруг таким же смешным и нелепым, как и сама эта вечеринка. — Кьёка, девочка моя… — голос Дэнки был низким и хриплым от желания. Его пальцы, сжимали её бёдра под короткой юбкой, и он чувствовал, как её кожа горит под его прикосновениями. — Хочешь? Устроим тут маленькое короткое замыкание? Джиро смотрела на него своими влюбленными фиолетовыми глазами они блестели в полумраке. Его губы скользнули по её шее, и он почувствовал, как она вздрогнула и учащенно, с наслаждением задышала. Вместо ответа Кьёка глухо прошептала, её голос был таким, будто она уже почти не могла дышать: — Да... только попробуй остановиться... Я... я хочу это... хочу тебя... Дэнки довольно прорычал ей в шею. Его руки подхватили её, аккуратно взяв под попу, и подняли с ковра на руки. Она обвила его ногами и прижалась лицом к его шее. Именно в этот момент громовый голос Мика прорезал шум вечеринки: — ТАК-ТАК-ТАК! А ЭТО У НАС ЧТО ЗА БАЛОВСТВО?! Дэнки, не выпуская Кьёку из объятий, лишь шире ухмыльнулся и бросил через плечо: — Сенсей, вы как раз вовремя! Мы как раз... э... проводим эксперимент по звукоизоляции! Идём, Кьёка! И он, не обращая внимания на хаос, понёс свою девушку прочь, в сторону своей комнаты, оставив Айзаву и Ямаду наблюдать за продолжающимся беспределом. Эйджиро и Бакуго, слившиеся в углу, лишь на миг разорвали поцелуй. Кацуки бросил на учителей один яростный, презрительный взгляд. — Да пошли нахуй, — буркнул он и снова впился в пухлые губы своего мальчика, демонстративно игнорируя всё происходящее. Подростки, распалённые алкоголем и всеобщей атмосферой безнаказанности, окончательно развязались. Вскоре из комнаты Каминари донеслись приглушённый, счастливый смех и соблазнительный шелест сбрасываемой одежды. Айзава и Ямада стояли посреди этого разгорающегося бедлама и переглянулись. И в этом взгляде, без единого слова, промелькнул целый диалог. Взгляд Айзавы: «Я сейчас всех их отправлю в нокаут и разнесу эту вписку к чертям». Взгляд Ямады: «Знаю. И я помогу. Это будет эпично». Уголок губ Айзавы дёрнулся в едва заметной усмешке. Он медленно потянул за концы своего шарфа. — Ну что, Хизаши, — его голос прозвучал зловеще тихо, заставив несколько ближайших пар оторваться друг от друга. — Пора наводить порядок. — С тобой хоть на край света, Шота, — парировал Ямада, и в его голосе зазвучали ноты, предвещающие бурю. Его глаза сияли решимостью. И первым действовал Майк. Он сделал глубокий вдох, и его Геройский Голос громыхнул, оглушая музыку и смех: «ТАК-ТАК-ТАК! ВЕЧЕРНЯЯ ПРОГРАММА „СУББОТНИЙ БЕСПРЕДЕЛ“ В ПОЛНОМ РАЗГАРЕ! НА СЦЕНЕ — СМЕЛЫЙ КАМИНАРИ, УНОСЯЩИЙ ПРЕКРАСНУЮ ДЖИРО В СВОЁ ЛОГОВО! В УГОЛКЕ — СТРАСТНЫЙ ДУЭТ БАКУГО И КИРИШИМЫ, КОТОРЫМ ПЛЕВАТЬ НА ВСЕХ! А В ЦЕНТРЕ — БУЙНАЯ ИГРА В БУТЫЛОЧКУ, ГДЕ УЖЕ ПОЦЕЛУЙНЫЙ ХАОС ДОСТИГ АПОГЕЯ! НО КАК ЖЕ...» Он не успел договорить. В тот же миг тёмная ткань шарфа Айзавы, словно живая змея, метнулась через всю комнату. Она нежно, но неумолимо обвила бутылку, крутившуюся в центре круга, и резко дёрнула её в сторону, положив на пол. Одновременно с этим его причуда сработала на мгновение — красные глаза вспыхнули, волосы взметнулись. Кратковременного подавления причуд хватило, чтобы все в кругу на секунду ошалело замолчали и перестали двигаться. Воцарилась оглушительная тишина, в которой голос Айзавы прозвучал тихо, но абсолютно чётко: — Всем, кто не хочет провести следующую неделю, отмывая туалеты во всём кампусе — сию же секунду разойтись по своим комнатам. И чтобы больше ни звука. Все разошлись, но не по своим комнатам. — О, нет-нет, пупс, сегодня ты со мной переночуешь, — заявил Бакуго, решительно уводя к себе своего смущённого и пунцового парня прямо на глазах у преподавателей. На его лице не было и тени смущения, лишь вызов. Он бросил на Айзаву и Ямаду убийственный взгляд, ясно говоривший: «Идите нахуй и только попробуйте что-то сказать». Майк проводил их взглядом и тихо посвистнул им вслед. — Ничего себе наглость... уважаю. В опустевшей и наконец-то чистой гостиной, погружённой в темноту, они уселись в тёмный угол, словно в засаде, ожидая новой угрозы всеобщему покою. Из-за двери Бакуго доносились приглушённые, но выразительные звуки. — Круто, что они не боятся это выносить в свет, — констатировал Хизаши, кивнув в сторону комнаты. Из-за двери ясно доносился голос Кацуки с тихими вздохами Эйджеро: — ….Вот чёрт, ты весь горишь...Чёрт, Кири, смотри на меня... Только на меня... Ты весь мой, понял? Весь мой... И эти дурацкие волосы... и эта тупая улыбка... — ...твой... — Любят же друг друга, — тихо добавил Айзава, глядя в темноту. — Им плевать на всех, кроме них самих. Их разговор прорвали шаги. Они застыли в темноте, как хищники. Но вместо нарушителя спокойствия у двери комнаты Джиро возникла фигура Минеты. Он постучал, понизив голос до конспиративного шепота: — Хэй, Джир, ты спишь? Я тут диск достал, го глянем. Купил у проверенного человека, обещал — огонь! Из-за двери послышался уставший, но твёрдый голос Дэнки: — Мин, бро, всё, пора закругляться с этим. У нас с Кьёкой всё серьёзно. Послышались тихие шаги, дверь приоткрылась. Каминари, в одних штанах, сонный, но с глупой улыбкой, выглянул в щель. — Прости, друг. Но знаешь... лучше любой порнухи — только моя прекрасная и неотразимая девчонка, — он кивнул внутрь комнаты, где на кровати спала, укрытая одеялом, Кьёка. — Предатель, — беззлобно буркнул ему в ответ Минета. — Ты променял братство на... на серьёзные отношения. Он развернулся и, тяжко вздохнув, побрёл в гостиную, всё же решив заценить обещанный «огонь» в одиночестве. Оглядевшись по сторонам, он аккуратно вставил диск в DVD и вырубил громкость на ноль. Айзава и Ямада, всё так же затаившиеся в тени, наблюдали, надеясь застать его на месте преступления. Они бесшумно стали подходить к спинке дивана, готовые накинуться. И тут на экране телевизора, в кричащей тишине, началось действие. Яркое, откровенное и... абсолютно МУЖСКОЕ. Минета застыл, его челюсть отвисла. Его обманули. Продали гей-порно за неплохие, такие деньги. В кромешной тишине комнаты, освещённой лишь мерцанием экрана, повис его безмолвный, полный глубочайшего разочарования, вздох. А сзади уже стояли две фигуры преподавателей. Минета, обернулся и остолбенев от ужаса, издал пищащий вопль и метнулся в свою комнату, бормоча на бегу: «Не моё! Не моё! Меня обманули, клянусь!» А Айзава и Ямада остались стоять перед телевизором, как вкопанные Мерцающий экран отбрасывал блики на их застывшие лица, освещая то, что они так тщательно скрывали. У Шоты подкосились ноги. Волна жара накатила на него, такая сильная и внезапная, что он едва не рухнул. Он схватился за спинку дивана, судорожно пытаясь найти взглядом пульт, но картинка перед ним поймала его и не отпускала. Это было не просто порно. Это было воплощение его самых потаённых, самых откровенных фантазий, тех, что он годами хоронил в самом тёмном углу своего сознания. Он видел не двух незнакомцев — в них он видел себя и Хизаши. Рядом с ним у Мика начало перехватывать дыхание. Громкий, всегда уверенный в себе Сущий Мик был парализован. Его взгляд прилип к экрану, а в голове с бешеной скоростью проносились образы, один откровеннее другого. Он уже не просто фантазировал — он видел. Видел, как он прижимает Шоту к стене, слышал его сдавленные стоны, чувствовал, как тот выгибается под ним... Пульт, наконец, нашёлся. Айзава, с лицом, искажённым стыдом и возбуждением, нажал на кнопку, и экран погас, погрузив комнату в благословенную, оглушительную темноту. В тишине было слышно только их тяжёлое, сбитое дыхание. Оно звучало оглушительно громко в полной темноте. И тут этот звук нарушил голос Ямады. Он прозвучал сдавленно, но с попыткой вернуть себе привычный тон: — Ухтыжжж... — выдохнул он, и в его голосе смешалась легкая паника и возбуждение — Горячо... аж... пар идёт... Айзава, наконец, отдышавшись, выдохнул первое, что пришло в голову приказ.Они возвращали иллюзию контроля. — Хизаши... — его голос прозвучал хрипло. — Избавься от этого. Сейчас же! Я подожду... на улице. Не дожидаясь ответа, он, выбрался из гостиной, оставив Майка одного в темноте. Он не спорил. Он молча выполнил приказ. Он вынул диск из привода, взял его в две руки и сломал пополам. Хруст прозвучал невероятно громко. Он подошёл к мусорному ведру и швырнул обломки внутрь. Айзава, выйдя на улицу, жадно вдохнул морозный воздух. Его взгляд упал на идеальный, нетронутый сугроб, который лежал рядом со стеной общежития. Лунный свет и свет фонаря заставляли его переливаться миллионами крошечных бриллиантовых искр. Это была неестественная, хрупкая красота. Та самая, что бывает перед бурей... или после. И он, не раздумывая, развернулся и плюхнулся в него спиной. Ледяной холод мгновенно просочился ему за шиворот, обжигая разгорячённую. Через несколько мгновений он услышал шаги. Хизаши вышел из общежития, остановился и несколько секунд молча смотрел на него — на своего лучшего друга, лежащего в сугробе, как измотанный герой в каком-то абсурдном фильме. — Ну что, — наконец произнёс Майк, и его голос снова приобрёл привычные, тёплые нотки. — Охладил пыл, котёнок? Айзава не открывал глаз. — Заткнись, — буркнул он беззлобно. И после паузы добавил, почти шёпотом: — Помогло. Ямада, не раздумывая, плюхнулся в сугроб рядом с ним. Холод обжег кожу. Они лежали плечом к плечу, глядя на черное зимнее небо, усеянное звездами. — Может, ты перестанешь уже называть меня котенком? Мне 30 лет, Хизаши, — начал Айзава, и в его голосе не было раздражения. Хизаши повернул голову, чтобы посмотреть на него. — А может, ты перестанешь делать вид, что это тебя бесит? — парировал он. — Ты в тридцать лет валяешься в сугробе, потому что не можешь справиться с эмоциями. Это на сто процентов поведение обиженного котенка. Айзава не стал спорить. Вместо этого он медленно, нерешительно накрыл своей рукой руку Хизаши. — Ладно, — тихо сказал Шота. — Может, и котенок. Признание, прозвучавшее на морозе было громче любого крика. Хизаши переплел их пальцы. — Тогда я твое одеялко, — так же просто ответил он. — Громкое, навязчивое, но чертовски теплое. Хизаши посмотрел на профиль Шоты, на его ресницы, на расслабленные, обычно напряжённые губы. — Знаешь, — прошептал Майк, его голос прозвучал непривычно тихо, без привычного грохота, — я ждал этого пятнадцать лет. Айзава повернул к нему голову.Он просто смотрел, разрешая. И Хизаши, не в силах больше сопротивляться, медленно, давая тому время отстраниться, склонился и коснулся его губ своими. Первый раз. За пятнадцать лет. Поцелуй был нежным, почти робким, холодным от мороза и тёплым от дыхания. В нём не было страсти, которая бушевала в них раньше. В нём было облегчение. Прибытие домой после долгого, изматывающего путешествия. А потом Хизаши, не отрывая губ, мягко навалился на него сверху, погружая их обоих глубже в снег, заслоняя его от всего мира своим телом. Его руки оказались по бокам от головы Айзавы, и он, наконец, углубил поцелуй, теперь уже со всей той нежностью, что копилась в нём годами. И именно в этот момент с верхнего этажа, из окна учительской гостиной, раздался громкий, радостный хлопок и победный крик: — ЗА СОЮЗ, КОТОРОМУ ПОНАДОБИЛОСЬ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ, ЧТОБЫ ПЕРЕСТАТЬ ТУПИТЬ! Айзава и Ямада разом оторвались друг от друга и посмотрели наверх. Счастливая и сияющая Нэмури, стояла у окна с бокалом в одной руке и бутылкой шампанского в другой. Она помахала им и крикнула: — НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ ИЗ-ЗА МЕНЯ, ПРОДОЛЖАЙТЕ! Я ПРОСТО ХОЧУ ВЫПИТЬ ЗА ВАШЕ СЧАСТЬЕ! Хизаши расхохотался, звонко и счастливо, а Айзава, пряча улыбку в своем шарфе снова потянул его вниз для нового поцелуя. После очередного долгого поцелуя они отстранились, тяжело дыша, их дыхание смешивалось в пар на морозном воздухе. Шота прикоснулся к щеке Хизаши, его пальцы нежно провели по горячей коже. — Я люблю тебя, Хизаши, — тихо сказал Шота, глядя ему прямо в глаза, не позволяя себе прятаться. — Все эти пятнадцать лет. Это всегда был только ты. В широко распахнутых от изумления глаза Ямады блеснули слёзы и он смог лишь прошептать, прижимаясь щекой к его ладони: — Я... я знал. Я всегда надеялся... Чёрт, Шота... — его голос сорвался. — Я тебя тоже. Больше всего на свете. Только тебя. Сверху снова донёсся ликующий возглас Нэмури, на этот раз более приглушённый, будто она отошла от окна, дав им личное пространство: — НАКОНЕЦ-ТО! Но они её уже почти не слышали. Айзава медленно провёл большим пальцем по его губам. — Тогда веди меня домой, — сказал он просто. — Я замерз. — Конечно, котенок~ игриво, с безграничной нежностью выдохнул Ямада. Он первым поднялся на ноги, отряхнулся от снега и, сияя улыбкой, во всю ширину протянул руку своему ленивому человечку, всё ещё лежавшему в сугробе. Айзава вложил свою ладонь в его. — Ты никогда не исправишься, — пробормотал он, позволяя Хизаши поднять себя. Но в его голосе не было и тени раздражения, только безграничное счастье — И не собираюсь, — парировал Майк, не отпуская его руку, их пальцы сплелись. — Потому что теперь у меня есть официальное разрешение называть тебя своим сонным, ворчливым, самым лучшим котёнком на свете. И они пошли по снегу обратно к общежитию — Голос и Тишина, Солнце и Тень, больше не два одиноких полюса, а единое целое. Они уже подошли к своим комнатам после душа. В воздухе висела густая, почти осязаемая недосказанность. Желание,пульсировало в каждом взгляде, в каждом нечаянном прикосновении. И вдруг что-то щёлкнуло. Хизаши, с молниеносной скоростью, взял Айзаву за запястье, спародировав развязную манеру Бакуго. — Всё, ждать достаточно, — его голос прозвучал низко и властно. Он не стал ждать ответа. Одним уверенным движением он завёл ошеломлённого Шоту в свою комнату, захлопнул дверь и тут же прижал его к стене. Спина Айзавы мягко упёрлась в прохладную поверхность, а перед ним, горячо и прерывисто дыша стоял Хизаши, заслоняя собой. — Я ждал этого пятнадцать лет, Шота, прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Пятнадцать лет я представлял, каково это — прикоснуться к тебе не как к другу. И прежде чем Айзава смог что-то ответить, его губы накрыли поцелуем на этот раз в не было намёка на нежность, только долго сдерживаемая страсть. Всегда такой сдержанный и контролирующий Шота в этот раз не сопротивлялся. Наоборот, его руки поднялись и вцепились в майку Хизаши, притягивая его ещё ближе. Руки Ямады гуляли по телу любимого, жадно исследуя каждый изгиб, каждую мышцу. Они залезли под его футболку, и его тёплые ладони прикоснулись к горячей коже, чувствуя, как она тут же покрывается мурашками и мелко дрожит от возбуждения. Прерывистое, тяжёлое дыхание Айзавы смешивалось с его собственным. Но самое главное — это были стоны. Тихие, сдавленные, сорвавшиеся с губ того, кто обычно был воплощением тишины. И они сводили Хизаши с ума. Ямада приник к его шее, губы и язык вырисовывали влажный путь, пока не оставили первое багровое пятно. Айзава резко выдохнул, его пальцы впились в спину Хизаши. Но Майк уже поднялся выше, к его уху.Он коснулся его губами, потом кончиком языка, и… — Ах…...Боже……Хизаши……ещё….. Это был не хриплый шёпот, а сломанный, мелодичный, по-настоящему сладкий голос Айзавы, голос, который он прятал ото всех, даже от себя. И этот звук стал для Хизаши высшей наградой, и самым мощным Ямада жадно поцеловал Айзаву и не прерывая поцелуя, повёл его к кровати. Они рухнули на матрас, и Хизаши тут же навалился на него сверху, всем своим весом. Шорох срываемой одежды громко прозвучал в тишине комнаты, а затем пространство начало наполняться другими звуками. Влажные, жадные поцелуи. Прерывистое дыхание, переходящее в сдавленные рычания и сломанные вздохи. Звуки любви и абсолютно полной отдачи. Хизаши целовал всё его тело каждый изгиб, заставляя Шоту под ним выгибаться, терять дар речи и лишь беззвучно шептать его имя. А потом просить. Сначала тихо, потом громче, настойчивее. А ещё лучше умолять. — Хизаши… пожалуйста… я не могу больше… И никто, абсолютно никто в мире не подумал бы, что этот рациональный, строгий, вечно уставший и закрытый человек способен на такое — на полное безграничное доверие, на такую оголённую, животную потребность. И когда Хизаши, наконец, вошёл в него, глядя в его глаза, он понял, что это не просто секс. Это причастие после пятнадцати лет поста. Каждый стон Шоты был его молитвой.— Ты… ты так прекрасен, — Хизаши выдохнул эти слова, замирая в нём, давая Шоте привыкнуть. Его голос был хриплым. — Я… я никогда не видел тебя таким. Айзава, с зажмуренными глазами медленно открыл взгляд. Он был мутным, полным доверия. — Только… только с тобой, — прошептал он, его пальцы впились в плечи Майки. — Только для тебя. Они начали двигаться, и ритм постепенно захлестнул их, сметая последние преграды. — Скажи мне ещё раз, — просил Хизаши, опуская губы к его шее, к ключице, к груди. — Шота, пожалуйста, скажи мне. — Я люблю тебя, — стонал Айзава, его тело выгибалось навстречу каждому толчку. Его рациональный ум отключился, остались только чувства. — Люблю… все эти годы… Хизаши… — Я твой, — Ямада дышал ему в губы, его собственные движения становились всё более отчаянными, точными. — Навсегда твой, Шота Волна нарастала, неотвратимая и всесокрушающая. Айзава вцепился в него, его ноги обвились вокруг бёдер Хизаши, притягивая его глубже, ещё глубже. — Я… я сейчас… — его предупреждающий стон потонул в поцелуе. — Вместе, — это было уже не просьбой, а молитвой Хизаши. — Пожалуйста, вместе… Их крики, смешавшиеся в один, прозвучали почти одновременно. Вселенная сузилась до вспышки белого света до судорожных объятий, до чувства полного, абсолютного слияния. Тишина, что наступила после, была густой и мирной. Они лежали, тяжело дыша, не в силах и не желая пошевелиться. Хизаши медленно, с невероятной нежностью, целовал его веки, щёки и уголки губ. — Никаких сожалений? — тихо спросил он, его голос снова приобрёл свои мягкие, тёплые обертоны. Айзава, всё ещё не в силах открыть глаза, слабо улыбнулся. — Ни одного. Только… удивление тому, что мы ждали так долго. Хизаши рассмеялся, звук был счастливым и беззаботным. — Зато теперь у нас есть всё время впереди, чтобы наверстать упущенное. Я, например, планирую начинать каждое твоё утро вот так. — С интимной близостью и признаниями в любви? — В взгляде Шоты мелькнула знакомая насмешка. — Нет, — Майка сияюще ухмыльнулся. — С тем, чтобы называть тебя своим котёнком. Всё остальное — приятный бонус. И впервые за много лет Айзава рассмеялся по-настоящему — легко и свободно, прижимаясь к груди человека, который был и его лучшим другом, и его самой большой любовью. Дорога была долгой, но она привела их именно туда, где они должны были быть. Домой. КОНЕЦ