Его кухня. Ее кухня

Иногда, ну вот бывает же такое, что человека пробирает простое-занудное любопытство. И молодой человек уже который раз поглядывает на маленькую фотографию на дубовом столе, где изображен мужчина лет тридцати в не слишком уместном колпаке заправского повара в окружения такой же не слишком уместной, все потому что излишне веселой, компании. И возникает непонимание, что человек, в висках которого только немного седины, сидящий на против и тот, с ножом таким, что трупы препарируй, – одно и то же лицо. Только теперь вместо ножа был нужен только один взгляд. — Вот отец, скажи, зачем ты создал все-таки эту империю? – и о бумагах, которые должны быть подписаны, ну хоть бы разобраны, уже позабыто. Мужчина напротив опустил газету. То же лицо, что и на фотографии, только немного отредактировано природой и морщинами. А тот, в свою очередь, бросил взгляд не то, чтобы на свою копию, но на что-то уж слишком знакомое. Уголок губы дернулся, а ответ задержался на одно мгновение, пока его пальцы интуитивно нашли бокал с плескавшимся на дне коньяком. - Ну, а на что, по-твоему, согласилась бы твоя матушка? - Ты ее увидел, и так уж побежал подписывать всю эту кипу контрактов? – молодой человек, уже достаточно высокий, только немного по-юношески худощавый, бросил тоскливый взгляд на кипу бумаг, которая все никак не грозила уменьшиться. - Ну ты немного сжал во времени эти события, - легкая насмешка, но взгляд уже медленно погружался в далекое прошлое, что стало самым настоящим. - Так как все это произошло? Ты жарил-жарил стейк, а теперь доводишь до кипения всю сеть гастрономии? - У меня всегда отлично выходило обращаться с кипящим маслом. - Ты опять о маме? Они уже смотрели на обширный сад, который часто именовался только как их личный рай. А отец часто с несвойственной ему нежностью прибавлял: - Что-то ангелы облюбовали мой сад, — вот, как сейчас. Меж кустами роз гуляла женщина, лет, может, сорока на вид, а рядом резвилась девчушка, уменьшенная копия. Они то и дело склонялись над очередным цветком и уже не различить было где и чьи волосы, только если по длине присмотреться. Смеялись о чем-то своем, недоступном для низших существ мужского пола. Но заметив их, как-то уж в унисон начали махать. И с одинаковой улыбкой, что смягчала обычно-ироничное выражение лица отца. - Я понял. На лице вольготно развалившегося парня красовалась задорная улыбка, а мужчина у окна только приподнял бровь и отведал того удивительного напитка, который его сын получал уж очень редко, который так трепетной лежал погребе: отцовский коньяк был неприкосновенен и охраняем слишком бдительным дворецким. - Ты сделал все это, чтобы маме даже в голову не могло прийти зайти на кухню? Кулинарные способности женщины, которая вот уже двадцать лет носила имя миссис Дреяр, с гордостью едва ли не королевских фамилий, слыли легендой в узком кругу семьи, но их предпочитали не часто упоминать, так сказать, всуе. Хорошо, что это не передается по наследству. Сын был его правой рукой по бизнесу вот так год, и даже маленькая дочь, как отметил Лексус не без грусти, которая достает ему уже до талии, часто пропадала на кухне неизменно оттачивая свои способности в кондитерском ремесле и доводя повара до состояния ручки, которая должна как-то еще и убрать тот заварной крем, перекочевавший на потолок. - Ну, кулинарные способности твоей матери любого поставят на колени, - и казалось бы, такой комплимент от бывшего шеф-повара. - И не говори, ты ее до сих пор к своему ножу на метр не подпускаешь. - Побойся Бога, на три, - и они уже оба усмехаются, не отрывая взгляда от их «обители ангелов». – Помнишь, ты как-то под стол еще ходил, и все спрашивал, почему у меня сломанный нож украшает мои стены по соседству с Рембрандтом? - Я помню, что мне уже пятнадцать было. - Почтенный возраст, - мужчина окинул взглядом старшое дитя, подарок, который для него никогда не вырастет. – Это, - он кивнул на стену позади, - мамина работа. Мы уже год жили тогда вместе, как-то я прихожу, а там. Сколько же всего произошло за двадцать с лишком лет. Двадцать совместный лет, которые дали ему понять, что значит жить с каким-то даже смыслом, а смыслы эти уже сколько лет венчают его «Папой» с самыми разными интонациями, порой обескураживающими. И ему уже шестьдесят, и ей сорок девять будет через неделю (что стало причиной того, что его секретари вот уже который день спят на диванах в кабинетах, и то в весьма скромные отрезки «свободного» времени, готовя грозящее торжество). - Да, мама у нас особенная, - Лексус, казалось, ни к кому особенно и не обращался, просто поднял тост за ту, что постоянно рядом, в мыслях. - Ты о том, что, когда мы проходили мифы древних греков, она заставила меня переварить «Теогонию»? Ему было десять, и все мальчики в его классе в восторге читали об Геркулесе. Девочки не смогли оторваться от истории о яблоке, о Елене Троянской. А он, он хотел бы оторваться, или чтобы пришел отец и оторвал, но беспрекословная мама сидела и уверенно объясняла, что дядя совокупился, еще одно непонятное слово с ясным результатом – от этого рождаются дети, с племянницей, которая была к тому же ему дочерью, внучкой и прабабушкой. И родился у них осел. Спасало только то, что отец из сочувствия к сыну после мозговой встряски готовил ему стейк и сладкий-сладкий пудинг. А против жены, еще и беременной в той момент, он не пойдет. Но это были еще цветочки, пока на его двенадцатый день рожденья она не подарила ему трехтомный латинский словарь, кучу учебников и с фразой: «Я не заметила, как ты вырос, у нас совсем не было времени выучить латынь», озарила его самой ослепительной из своих улыбок. Сын был так же очарован своей матерью, как и отец. А Лексус подарил сыну лабрадора, и чтобы он «как следует его тренировал», но еще несколько лет скорее собака тренировала Алекса. - Слушай, а почему ты решил закатить этот фееричный праздник в этом году? Не разумней, устроить юбилей? – о грядущем его заставили вспомнить два секретаря в самом углу с отчетливыми признаками истощения. - Ну ведь это последний год, когда в ее возрасте будет цифра четыре, - и всем, кроме него о возрасте этой леди было запрещено вспоминать. - Не пытайся выставить ее почтенной дамой. Знаю ее я восемнадцатый год, и даже не ожидай увидеть у меня на лице каплю удивления, если, когда мне будет девятнадцать, то примерно в это же время года она не отшвырнет все твои «золотые» сделки и потянет в Новую Зеландию. Не то, чтобы она была сорвиголовой. Многие покрутят у виска, услышав такое об этом воплощении материнства и самой сути женственности. Женственности, которая на свои сорок восемь спокойно села на самолет в Мексику посередине дня. Ее муж прилетел туда же через четыре часа со скупым багажом, который уравновешивал количество злости. Их дети увидели родителей только через неделю и получили странный подарок – сомбреро. А вечером они сидели в библиотеке, где так занимательно полыхал огонь в камине. Алекс отдал бокал отцу, и примостился на скамеечке у большого кресла, что уже не очень подходила для его длинных ног. Какое-то время они сидели молча, только сын заметил, что Лексус как-то по-особому смотрит на портрет над камином, где была изображена его мать, с золотыми локонами и красной губной помадой. В окружении каких-то книг, потому что уже никто без них не мог ее себе представить. - Расскажешь, как ты до такого докатился?