Его кухня. Ее кухня

- Почему я должна взбивать эти чертовы яйца вручную? Неужели у лучшего ресторана города нет денег на кухонную технику, которая даже в последней домохозяйки есть? Это была просторная кухня, где всегда кипела жизнь. И разбрызганные капли регулярно вытирались ордой уборщиц. Также здесь закипали эмоции и масло на сковороде. И русоволосая женщина с ножом в руке была готова пусть его в ход далеко не по назначение. По делу он ей и не нужен сейчас был, по привычке схватила, профессиональной так сказать. - Так любой сможет, и масса получится не такой пышной, - ее начальник скрестил руки на груди, подпирая стол с заказами. Их кухня была лучшей. Не по технике, а качеству, отзывам и, в следствие, клиентам из самых взбитых сливок общества. За стеклянной дверью все было престижно: интерьер, цены и малое количество порций, после который даже худосочные модели бегали в забегаловку с бургерами через несколько улиц, но неизменно возвращались. Здесь не было раздела «Суши» или «Пицца» в меню, только блюда кухни выше, чем Олимп. И с соответствующими требованиями к поварам. Царил над этим всем шеф-повар Лексус Дреяр, которому уже хорошо под сорок. Со стальной хваткой. Нервами из того-же металла и закала. Внешностью разгневанного Зевса и руками, которые буквально творили волшебство над бренными земными продуктами. Он был богат, по уши в работе и до этого момента еще никакой любви. И совершенно ни единой капли веры в современные чуда техники, которые вот уже сколько времени подчиненные умоляли его приобрести для кухни. Эти стенания немного заглушились, когда после презентации своей молекулярной кухни вслед повару была брошена его же центрифуга. - Вы хоть один раз пытались воспользоваться неоценимой помощью такой простой вещи, как блендер? И эта мысль навела его на размышление, которое со временем немного подточило его в сторону попытки умиротворения этих нелепых требований. Оно же и завело его в магазин сверкающей техники неподалеку от его квартиры, который он неизменно видел с балкона, когда пил утренний кофе. Вот только здесь мужчина вписывался только в роли быка в посудной лавке, заинтересованно рассматривая уж слишком большой ассортимент. Консультанты, собирая всю оставшуюся отвагу, пытались ему помочь. Натыкались на хмурый взгляд и отходили куда-то в сторону, ведь есть и менее страшные клиенты. - Я поняла, только сейчас этот блендер возьму, и можно оформлять доставку. Он сидел на корточках пристально изучая ассортимент, пытаясь сделать уверенный вид, что он-то здесь как рыба в воде. И даже не сразу заметил, как на него наткнулось что-то мягкое, перелетело и уже было готово приземлится на кафель, но ему помешали его едва поспевшие руки. - Простите, - на него смотрела пара карих глаз, которые заставили сначала позабыть, что он все же в здание, которое именуется магазином и на бренной планете Земля. - Ничего. Лексус помог ей неловко стать на ноги, поднял телефон, заметив какой-то длинный список. Люси уже протянула руку, а он все так же смотрел на него взглядом, будто не понимает, что это. Потом мужчина посмотрел на нее, совершенно с таким же выражением. Он был старше, в том мужественном возрасте, зрелый, вот. Но темная футболка обтягивала рельефные руки, а на мраморных губах будто вот-вот появится ироничная усмешка. И ничто не могло затмить взгляд его глаз, цвета неба после грозы, словно еще затянутого дымкой. Про возраст ей намекнули несколько морщинок на лице, да и отсутствие того шального выражения, которое бывает у мужчин лет до тридцати. Хотя она сомневалась, что на его лице оно хоть когда-то было. Ей было уже под тридцать. И как он заметил, она выглядела с той элегантной небрежностью, которая была у людей, что отлично знают себе цену. Красная помада, но небрежный пучок. Да еще эти глаза, в которых, если присмотреться, увидишь золотые искры. - Спасибо, со мной все в порядке, - только вот она уже опять заваливалась на бок, — это не ваша вина, что я перекинулась как через шлагбаум. Но стояла она ровно только при помощи его рук. И взгляд ее выражал всю досаду на несвоевременность ситуации. - Кухня никогда не была моим разделом и отделом. Но она была его миром. Так было положено начало новому знакомству. Она переезжала в тот же дом, но на пятнадцать этажей ниже и с многообещающим списком для грузчиков. Этим можно начать фазу «Прорыв» в жизнь и в жизни Лексуса. И хотя в доме, где живут несколько тысяч людей, двоим трудно столкнутся, у них это временами получалось. В лифте, в винном магазине, на парковке, где он даже начал ставить свою машину рядом с ее, не зная зачем. Они ведали имена друг друга. Говорили соседские банальности, и было слишком мало времени, чтобы они перетекли в более существенный разговор. Лексус, как-то и сам того не замечая, начал за ней наблюдать. Как она читала в лифте, времена вслух повторяя фразы на странном языке. Как она забывала вытаскивать карандаш из пучка. Как она просила передать студентам, что пара будет проходить на этот раз в Центральной библиотеке, в отделе ценных книг. Она была серьезной, всегда. Собранной, не считая тех зачастивших карандашей. И неземной. Когда она была без сопровождения очередной книги, он наблюдал, как ее взгляд скользит по поверхностям, и при этом все женщина совершенно не принадлежит этой вселенной. А еще Люси всегда вез водитель, только машину оставлял здесь. Как-то он все же спросил, почему бы ей не сдать на права. Это был один из тех легко-соседских разговоров, и на все про все у них было еще этажей десять. - Я могу увидеть птицу, подумать о космосе и переключится на вопрос: «А была ли герметизм Джордано Бруно третьим фронтом Реформации?». Из этого ответа он вынес две вещи: ее ум и неумение концентрироваться, хотя бы на таких вопросах как дорожное движение. Люси стала еще загадочней для него. И он пытался понемногу что-то узнавать. Это не была симпатия, а простой интерес. К головоломке с шелковистыми локонами. На черных шпильках. С сосредоточенным выражением лица. Как-то раз он, подсматривая самым наглым образом, увидел какую-то не-то пентаграмму, не-то что-то подобное в ее книге. Что-то, чем увлекались подростки, с головы до ног облаченные в черное, или тех, которые под этикеткой «шарлатаны» упрятаны в глубины его сознания. — Это Джон Ди. Словно это ему хоть что-то объясняло. И он дальше ехал на свою работу, где он готовил редкие шедевры, а чаще сидел в кожаном кресле, временами подумывая о том, не пойти ли ему с другом в бар, ну или встретит ли он ее по дороге домой в лифте. Не то, чтобы она его не замечала. Редко ее взгляд останавливался и ей весьма нравилось увиденное. Люси только-только перевелась с другого университета, и вела в Центре предметы по интеллектуальной истории Средних веков и Возрождения. Тогда, ну в том далеком магазине техники, она искала все необходимое для квартиры. Половиной она так и не воспользовалась, но ее подругам, которые сталкивались с теми же проблемами они казались необходимыми. Хотя молодому доктору наук до сих пор было непонятно зачем ей тот блендер, из-за которого пришлось добираться домой на руках, впрочем, вполне уютных, соседа сверху. Она видела его каждое утро, часов в десять, опаздывая на свои же пары, он ехал на работу. Он был интересным, но зачастую что-то такое, как двор Рудольфа II или Роджер Бэкон быстро заставляло забыть о нем. Ну или это могла быть очередная неудача. В мегаполисах взять свободное такси было дело все же времени. А заболеть делом получаса на ночном воздухе, что доказал ее водитель. А ее водительские права, как сказал ее отец более десяти лет назад, будут делом только в ее следующей жизни, но не факт. Если сложить все это в одну кучу, то через десять минут она должна стоять в аудитории и излагать о Джотто, смысле труда и о чем-то еще. Если сложить все это в одну кучу, то ее ждут сотня людей, а весь город не может представить ей возможности доехать до работы. И когда Люси получила от очередной службы очередной такой отказ, она заметила, что в лифте не одна. - Проблемы? Тот, что интересный и с магазина сантехники, с интересом рассматривал ее. Казалось, что не упустил ни единой мелочи. Ни белой блузы, ни штанов в тонкую полоску, ни сумки на плече, ни отчаяния в глазах и еще море ненависти, которая предназначалась неизвестно кому и всем. И все это было в ее глазах, уж слишком выразительных. - Что вы, у меня когнитивный диссонанс от того количества такси в пробках и отсутствия хотя бы одного свободного, которое доставило бы меня на работу. Это была попытка отчаянного юмора. И за эту попытку она попала на работу. На свою работу на его машине. Он временами задавал очередной вопрос. Она люто смотрела на светофоры, из-за которых они стояли лишние секунды. Люси упорхнула в величественное здание университета, оставив в его машине запах тонких духов и неоплаченный долг. А Лексус был не против им воспользоваться. Где-то как раз через день или два. Как только они будут возвращаться домой опять в том лифте. Попросит ее не готовить ужинать пока, но не скажет больше. Она уже будет готова ответить, что и не совсем собиралась это делать. Но пока Люси бежит на работу, пытаясь настроиться на истоки Ренессанса и почему-то у него был цвет неба после грозы и ощущения безопасности. И как раз через этот день или два Лексус беспощадно вытащит ее из квартиры в домашней одежде, подколотыми китайскими палочками волосами и древнегреческим словарем в руках, которым можно убить не хуже, чем его ножом. Через это время она вежливо предложит ему помочь на кухне, услышит уверенный отказ, божественный аромат и вздохнет с неимоверным облегчением. И еще через несколько бокалов вина он перейдет уже на более крепкое бренди, а они на диван, где будет ожидать сыр, виноград и теплый разговор. Лексус будет то и дело останавливать свой взгляд на локоне, что так смешно выбивался из прически, и чувствуя себя уже неуютно в своей отглаженной рубашке и галстуке. Она была все так же неземная. И останется такой на долго-долго, для него. Проницательная, обворожительная, незнакомая. И в ужасных отношениях с кухней. - Но тосты даже я могу сделать, - она завернулась в его светлый плед, который сделал ее частью этой квартиры. - Я не расист, но они не должны быть черными. И они говорили до самого утра. О всяком, о том далеком прошлом. Как она колесила Европой на аспирантуре. И он отважился задать вопрос неловкий, откуда у нее столько денег на квартиру в центре, на машину с водителем, на эти европейские разъезды. Люси не смутилась. - Доступ к трастовому фонду я получила, как только достигла совершеннолетия. И он узнал, что у нее отец «тот самый», фамилию которого она уже и не носит, нефтяной магнат. Нет, он не ожидал, что сможет заключить ее в узкие рамки какого-то призрачного «общества», ведь ее мама «простой» литературовед. И он любил их именно за это. Бремя? Нет, ведь так она смогла узнать столько всего. Во Флоренции она видела Санта-Мария дель Фьоре с окна. Проходила стажировку в Оксфорде. И подобные мелочи, что делали ее жизнь проще, но не были тем, что делает ее ею. Что она знает древнегреческий, в подтверждение чему она произнесла какую-то фразу, смысл которой потерялся для него моментально, ведь на эти несколько часов его смысл случился только в карих глазах. - Представляю, как твоему отцу было сложно со стихами твоей маме, - он поставил свой стакан на стеклянный стол. - Ты не представляешь, что было, когда она попросила его написать их, - она сделала жест бокалом, будто тост подняла, все еще развалившись на его пушистом ковре, - Он понял, что она знает хорошо Шекспира, и Петрарку, хотя даже для пятилетней меня было понятно, что он далек от четырнадцатого века, как я от Виндзора. И этот вечер чем-то подтолкнул его. Лексус все еще не строил четких планов, но эта фея в его пледе заставила его желать быть лучше. Рядом с ней достойные быть только лучшие. И он вошел в долю как владелец ресторана. Что они и праздновали с бутылкой, нагло украденной им из бара ресторана. И тут она уже задавала первые робкие вопросы. Опять в наглую стащив плед, слушала, что он как-то случайно окончил Академию. Потом пошел работать в первый ресторан, второй, каждый раз по ступеньке выше. И однажды зашел в магазин уже шефом. И это заняло двадцать лет его жизни. Лексус недовольно поморщился на ее брошенную з улыбкой фразу: «Трудоголик?». Скорее… и как-то внятный ответ дать не получилось. - И как случилось, что ты не женат? Этот вопрос скорее показал, что они уже как-то и друзьями называться могут. И он думал над ответом, и смотрел как она выходит на балкон, зажигая сигарету по пути. Лексус привык, даже раз-другой разделял с ней. Она облокотилась на перила балкона на сорок-каком-то-там этаже и все пристально смотрела. Как он наливает себе еще бренди, как смотрит сквозь него на свет. И совершенно растерян с этим вопросом. - У меня есть деньги, хорошая квартира, первый седой волос и никакой уверенности в них, - ответ был исчерпывающий, - А если я верну вопрос? - В Брюсселе, была там дольше всего, года полтора, я жила с парнем. И нам было интересно вдвоем, - Лексус не понял, что она подразумевала под словом «интересно», - но он был отражением меня. Я знаю, с милым рай в шалаше, и даже так у меня были необходимые деньги. Но в нем не было амбиций, огня. Не завораживало. Лексус уже был готов ответить, кто и кого здесь завораживает. И даже этот вопрос, всегда такой меркантильный, был совсем не того рода. Это было то, что он понял еще в первое полномасштабное столкновение – она знает себе цену. Уже было поздно и он все равно «на лифте» провел ее домой. Она держала туфли в руках, ведь он похитил ее прямо после работы, Люси опять подпевала Derniere danse в его машине и почти без акцента. Женщина развлекала его смешными историями о нерадивых студентах, о смешном декане, о всяких пустяках, а он готовил им ужин, ножом отмахиваясь от предложений заказать пиццу, и как ему там еще не надоело за весь день готовить. Лексус хвастался, что отлично накормил двух министров, и был расхвален какой-то слишком далекой уж звездой. А через неделю он купил еще один ресторан неподалеку. И это положило начало его будущему. Вернее, им стала Люси.

***

Однажды она пропала. И у него появился второй седой волос. Он даже порезался. И вечером вылил душу своему лучшему другу, которому было очень интересно в какой уж раз слушать об этой Люси. И как она не отвечала на телефон, третий или какой день, ну можно было зарядить, или новый купить, или зайти к нему с фразой: «Я все еще жива». Квартира была закрыта, и никто не отвечал. Ну полнейшая тишина. Могла бы ключи оставить, он бы вазоны полил. Какие к черту вазоны были нужны сорокалетнему мужчине? Он не то, чтобы ныл, как полноценное дитя ростом под два метра, но был близок к состоянию ручки от волнения. И после стольких бокалов виски за дубовым баром. Нескольких у себя на ковре. Одной сигареты из той пачки, недальновидно забытой у него прошлый раз. Он все же очутился под ее дверью, стуча, звоня. В конце концов, он сел на холодный пол и что-то бубнил себе под нос. И под свой словесный поток как-то не заметил, что дверь отворилась и на него с недоумением глядят два карих глаза. Алкоголь с организма Лексуса выветрился через несколько шагов внутрь ее жилища, переполнявшая злость просто не оставила места. Ни свидетельств возможного переезда, кончины, трагедии. Только удивленная Люси, чашка кофе в ее руках и странный чернильный отпечаток на щеке. - Какая к черту статья? Это я скоро буду под нее подпадать, криминальную. - Обычная. Выпуск же скоро, вот мне нужно было перевод завершить, - она была какой-то спокойной, немного уставшей и бледной. - Ты пропала, не отвечала, не открывала, потому что писала какую-то статью? – он был похож на разгневанного бога в немного помятой рубашке, словно падающего все эти три дня с Олимпа. - Не отвечала? Это было уже на грани трагикомедии глубокой ночью в самом центре города. Она выудила где-то из-под дивана свой телефон, который заставил ее тихо ойкнуть. Отошла на несколько метров. Пыталась сделать вид раскаявшейся Магдалины. И это все не слишком уж помогало от молний, что метали его глаза. От того беспокойства, что стало непременным спутником примерно день на второй. - Ну иногда я слишком погружаюсь в работу, так что, - Люси с опаской сделала несколько шагов вперед, - прости. Он просто прошел мимо в ту сторону, где у нее был балкон. Затянулся сигаретой и смотрел на свою новую знакомую как на пришельца с того мира, о котором пишут стопками фэнтези. - Что нового? Люси просто прислонилась рядом. В своем растянутом молочной свитере с высоким конским хвостом и уже остывшем кофе. Иногда морщась от вечернего холодного воздуха. Изредка смотря на него, с опаской и долей сожаления. И непонимания. - Я выкупил ресторан, - он сказал это так обыденно, словно это примерно: «Сдал вещи в стирку», - и купил площадь для еще одного. - Да вы жадный, мистер Дреяр. Он просто ее поцеловал. Вложил всю грусть, беспокойство и смятение. Это был их первый поцелуй, но он уже стал открытием, как написали бы в бульварном романе. Немного горьким и из-за контраста его сладость стала еще ощутимей. Он уже не был ребенком и никак не мог назвать это влюбленностью. Это было слишком опошленное слово из кучи книг, которые продавались даже в газетных лавках, и заголовков газет. Оно редко вело к чему-то хорошему. «Когда мне было пятнадцать, я впервые влюбилась. Он был таким неотразимым», «Моя первая влюбленность была моим самым горьким опытом», «Моя первая влюбленность твердо показала мне: все бабы стервы». А Лексус целовал Люси на балконе, и звезды рядом с ней стали тусклыми. Рядом с ее глазами, которые на расстоянии сантиметров брали в плен без оружия. Сначала ей показалось, что их первый поцелуй не должен быть таким. Отчаянным. И ни в чем неповинная чашка, всеми забытая, не должна лететь с балкона. А Люси, такой взрослой и рассудительной, не должно быть так уютно в его объятиях, комфортно как какой-то девушке-подростку, которая глубокой звездной ночью прячется на крыше особняка с пледом и книгой, закачанной на планшет, и тепло от ощущения чужого тела так близко. - Я не знаю, что мне больше хочется, - он вздернул бровь, по которой она прошлась ноготком, - Никогда тебя не волновать или волновать таким образом почаще. Это стало началом. Началом чего-то большего. Которое растянулось на год или чуть больше. Поначалу они просто больше времени проводили вместе и чаще всего у него в квартире. Она была больше, это его аргумент. Тут хорошее вино и кормят, это ее. И здесь звезды ведь ближе, это общий. Лексус потихоньку стал больше администратором, нежели поваром. Одно точно, бумаги он держал чаще, чем нож. Особенно после покупки третьего ресторана. А газеты начали потихоньку обращать на это внимание. «Известный шеф решил создать собственную сеть. И не тонка ли у него кишка поддерживать былой класс, что именуется «экстра»?» А он только улыбался, говорил невнятное: «Посмотрим», читая это в газетах в постели, где под боком еще посапывала его девушка. Его девушка, которую осаждали приглашения на какие-то вечера, что-то около благотворительных, или на деловые обеды . Пока она без зазрения совести по дороге на работу не отдала это на попечение новоиспеченного, двухмесячной давности, секретаря ее мужчины. Грей еще на третьей неделе готов был сойти с ума. На четвертой подружился с работодателем, что подтвердило диагноз недельной давности. На пятой у него не было никаких сомнений, но думать об этом времени так и не нашлось. - Грей, мой дорогой, почему министр иностранных дел отказал в своей финансовой поддержки нашему университету? – этим странным, слишком сладкоречиво заданным вопросом частая гостья кабинета, мыслей и квартиры его работодателя поставила его в ступор. - Почему? - А часом не ты отправил его дочери душещипательное письмо, что мы не сможем присутствовать на ее свадьбе? Своим рывком он сбил две стопки документов рядом и наконец достиг блока с приглашениями. Там, о чем он успешно забыл, лежало оно. Нежно-васильковое, рифлёное, от чего-то кажущееся сейчас гадюкой или раскаленным металлом. Грей потом долго извинялся перед министром за чудовищную ошибку, почувствовал себя Гераклом и Прометеем в одной шкуре. И долго-долго отпаивал себя коньяком под смешки Лексуса, который тоже выслушал от Люси все, что ему причитается. И может, даже чуть больше. Через два месяца Грей взял себе помощника, Люси собачку, Плю, а Лексус еще один ресторан. И долго-долго морщился, потому что не любил цифру четыре. Они стали еще ближе за это время. Танцевали под джаз, приходя с работы. Люси кружилась под тягучие песни CocoRosie, которые его уж и не редко бесили. Щебетала о новых научных публикациях. О конференции, куда она поедет на два дня по какой-то там палеографии. Хватала из сумки новую книгу, которую ей подарила сотрудница и бежала набирать себе ванну, чтобы долго и неспешно наслаждаться. Лексус неизменно готовил на своей кухне ужин. Часто оставлял его горячим на плите, чтобы вовремя вытащить свою девушку из плена пены и душистой воды. И они оставались там еще ненадолго. А книга после этого еще отсыхала на батареях. Их жизнь не была идеальной. Совсем не как в этих парочек, что днями и ночами не отлипали друг от друга. Он с головой погружен в новые проекты. Она полностью в науке, которая с его стороны наталкивалась на стену непонимания, но интереса. И они не жили вместе. Просто он забирал ее с работы прямо к нему, и принимать ванну здесь было удобней. И «Лексус, сходи ко мне за халатом» и очень долгое: «Пожалуйста». В эти моменты ей никак не могло быть под тридцать. Когда он очень долго сидел на работе, она звонила и спрашивала в какую квартиру, его или ее, заказать пиццу. Это была своего рода угроза. И очень эффективная, поскольку он только усмехался, просил ее достать мясо или рыбу, «только достать, не притрагиваться, хорошо?», и говорил, что скоро будет, что даже вода в ванной не успеет остыть. Когда она задерживалась в университете или в библиотеке, бастионе каких-то уж слишком древних книг, уж слишком непонятных слов и полного отсутствия понятия пространства и времени, он больше не сходил с ума. Привозил ей ужин, обещая, что вернется через три часа и заберет ее, пусть даже придется вынести на руках. И Люси покорно ждала его в нужный час на крыльце библиотеки, все так же неотрывно просматривая свои файлы. В эти моменты она была комком усталости, эссенцией кофе, сигарет и пергамента, заключенной в такую привлекательную оболочку с сосредоточенным взглядом. Женщина пыталась подсунуть ему свои статьи несколько раз: «Ну я ведь ем твою еду!», вот уж испытание, и ровно пока он читал первый абзац она уставала отвечать на количество вопросов, которое, казалось, уже перевалило за тысячу: - Милая, а что значит герметизм? И как читается это слово, это ведь даже не латинский алфавит? Кузанский – это как кузнечик? Он шутил, выражая этим крайнюю степень непонимания. И не то, чтобы ее это не устраивало. Ведь Лексус даже не пытался пустить ее на кухню, хватит того, что она один раз пыталась сделать яичницу, которая оказалась на его люстре и почему-то была зеленой. А потом мужчина успокаивал ее и говорил слишком милым тоном, что ему будет спокойней, если завтрак будет готовить он сам. И ему совершенно не нужна женщина, за кухонную стряпню которой могут дать звезду «Мишлен», у него уже и так она есть. Так что, пусть бежит в душ, а он здесь разберется. Хотя нужно покупать новую сковороду. А через несколько минут он убедился, что плиту тоже приказала долго жить. В тот день, ровно полгода, как они были вместе, Лексус забрал ее с работы: «Хотя ты могла бы отменить все эти пары, и остаться со мной дома». И все было обычно до того момента, когда на заправке он завязал ей глаза, ее же шелковым шарфом. Люси уже не видела, куда они едут, только что уже гораздо дольше, чем это бы заняла дорога домой. Он уверенно держал ее за руку, шепча, что ей понравится и что-то подобное, она еще сильней сжимала ладонь и ворчала. Наконец-то они остановились. Люси слышала гул машин, которые едут с большой скоростью, морщилась от вечерней прохлады и ждала, когда же сможет прозреть. И она увидела. Среди рядов серых высоток с огромными глянцевыми окнами, глянцевыми моделями и глянцевыми журналами стояло здание. Молочного цвета стены украшенные тонкими золотыми вензелями, панели из красного дерева и большие окна в колониальном стиле. Это был тот самый пятый ресторан, в котором они будут ужинать еще бесчисленное количество раз. Тот самый, о котором ворчал Лексус с покупки четвертого. Тот самый. На котором красовалась вывеска «Лючия». - Ты сделал это, - она ошеломленно развернулась в его объятиях и посмотрела в те самые глаза, которые видела каждое утро. В ее голосе был и восторг, и гордость, и счастье, и что-то такое еще, что Лексус не мог определить так же легко, как очередной ингредиент в блюде. - Ты меня вдохновила. Они ужинали, «Не я готовил, надеюсь, будет сносно», смеялись и редко-редко отпускали руки. И как-то внезапно решили, что могут жить уже полноценно вместе. Не было никаких переворотов или кувырков в жизни, и это даже не был переход на улицу напротив их жизненного пути. Просто они решили, что каждый раз спускаться на пятнадцать этажей не так уж удобно, хотя и это каждый из них делал все реже. А ее квартира пусть будет кабинетом. Или для гостей. Или еще для чего-то, но теперь ее крем будет на его полке, и это приносило умиротворение. Люси подарила ему «Ролекс» из белого золота и гравировкой внутри, потому что он у нее теперь серьезный бизнесмен, только вот ее это не сильно волновало. Другой подарок, то, что она освободила полностью свой день завтра, ему понравился куда уж больше. - Так что переложи все свои дела не Грея, тот на своего помощника, и останемся на целый день в кровати. - Только Грею понадобится еще один помощник, и месяц в санатории, - он выбирал десерт, хотя предпочел бы тот, что сидит напротив, - Но я ему достаточно плачу, так что он может себе это позволить. Лексус стал кем-то вроде волшебника в ресторанном бизнесе. И дело не в том, что он лично стоял за плитами, и за его еду все было бы прощено. Он умел подбирать людей, мог прислушаться к дельному совету, анализировать ошибки прошлых и рисковать. Ведь было для кого. И один за другим его заведения завоевали статус элитных. Всеми финансами заведовал Грей, а администраторами была его девушка. Это было забавно. Но брюнет понял, что попал, когда он в обеденный перерыв наслаждался пастой, а мимо него пронеслась фурия с копной синих волос, претензий и с отчетливым запахом моря. Она разгромила сервис, вывела Лексуса и разбила бокал. И была принята на работу в его первом ресторане в качестве директора. А потом, когда сформировалась пентархия его первых заведений, директором над директорами. И иногда ему казалось, что с шести вечера до девяти утра – директором Грея. Днем Джувия почтительно называла его мистер Дреяр, Люси – мисс Хартфилия. Но иногда, когда ему придет в голову в пятницу задержаться на работе, он забирал свою женщину из бара, где она в компании директора всея директоров пила уже какую стопку текилы, за дружбу. Лексус уже жалел, что их познакомил. Жизнь была стабильной. Они были стабильно влюблены, он стабильно хотел преподнести ей все звезды мира, она стабильно хотела быть ему опорой в этом вихре новых дел. Они стабильно пили вино вечерами, после того как она стабильно закидывала неудобные туфли в угол квартиры и кричала в пустом пространстве: «Я дома». И после этой фразы он стабильно тоже оказывался там же. Лексус медленно превращался в акулу бизнеса с кипой позабытых темных футболок тех времен, когда он был шефом, которые сменили теперь рубашки. И наслаждался каждой минутой, когда рядом находилась его женщина. Ему не раз Грей говорил, что, когда Люси где-то рядом, он выглядит как кот, что нежится на солнышке. И совсем уж не скажешь, что один его взгляд может напугать нерадивых руководителей фирм, что поставляют продукты. - Как у тебя еще раздвоение личности не случилось на этой почве? – и стабильно получал подзатыльник от своей девушки, которая мирно потягивала кофе из фарфоровой чашки. На их первую годовщину он поставил на уши весь Картье, заставил соревноваться шефов за право приготовить им ужин и метался по кабинету с мыслью, что услышит отказ. На их первую годовщину она несколько месяцев тайно посещала кулинарные курсы, свела с ума всех преподавателей и несколько раз платила сверху за ремонт, в надежде сделать ему сюрприз и приготовить ужин. Встретить в новом платье, белье и показать всю свою любовь. И подарить специальное кресло, чтобы у него не затекала спина на работе. На их первую годовщину вечером Люси сидела на кухонном полу в чулках и шелковом халате, и он даже сперва не понял, она смеется или плачет. Или одновременно. Лексус разобрал слова «Ужин, годовщина, нож» и что-то, что ей очень жаль. Рядом лежал с его любимой лежал любимый нож, и он сначала не понял ничего, кроме того, что им нужно делать ремонт на кухне. На их первую годовщину их праздничный ужин привезли к нему домой, ее новое платье было позабыто, а он с интересом обводил пальцем кружева на ее чулках. И только после бокала вина Люси рассказала, что это должен был быть сюрприз. Лексус так и не понял, почему жертвой должен был стать его нож, только с грустью поглаживал его по кромке лезвия, понимая, что он больше не будет в его руках при приготовлении очередного шедевра. Ей было очень жаль, она что-то говорила о новом и что ремонтом на кухне она займется сама, чем привела своего мужчину в ужас и к мысли, что нужно оградить кухню от гостиной, поставить замок и даже не допускать мысли дать его женщине ключ. Может поставить замок по отпечатку пальцев? И он предложил ей обмен, очень странный и не совсем традиционный обмен. - Давай ты станешь моей женой, но больше никогда не будешь приближаться к кухне? Лексус был серьезен, в нелепом положении – на одном колене, с немного дрожащими руками и ослепительным кольцом в бархатной коробке. Рядом была его женщина, что только год назад впервые так же полулежала на диване в этом же пледе и с таким же бокалом в руке. И он каждый день был благодарен, что этот свет есть в его жизни. - Только если ты прочитаешь мою книгу, - она поставила бокал на столик, ведь окрашивать светлый диван красными пятнами было не очень хорошо, да и так от ее рук было очень много разрушений. Уже было поздно. Он унес ее в их спальню, слишком окрыленный тем чувством, что обычно нарекают счастьем. Счастьем в его руках, с которым его столкнул так и ни разу не использованный блендер.