Сэр

Дела уже шли к обеду, когда студенты протрезвели, пришли в себя и собрались в обратную дорогу. Ирка со своим индивидом вызвались подвезти девушку и одного парня, второй сам решил добираться до дома, благо ему не далеко. Сэр поехала с Алексеем. До Москвы они доползли по всем пробкам часам к пяти. Всю дорогу они практически молчали. Иногда он заводил разговор о вчерашнем, но Фифи отстранялась. Часто заговаривали «ни о чем», но и такие диалоги угасали. Глаза Сэра в свете солнца казались абсолютно голубыми, лазурными, но пустыми и туповатыми. Будто что-то в ней погасло. Часть ее души осталась в той высокой сырой траве около беседки под Софрино, и это было заметно. «Зря я всё это устроил! – размышлял про себя Алексей много, кучно и нервно, - Кретин, ведь знал же, что она выше этого. Так нет же! Надо было, чёрт тебя дери, несчастный…» - Ехали мы, ехали и, наконец, доехали, - ляпнул он, припарковавшись у самого подъезда Сэра. - Спасибо, что подвез. И за компанию… - пусто ответила она. - Чайку? – Алексей начал безобразно ёрничать. - Не стоит… - ответила она опять. Они сидели в машине, в тишине еще минуту. Слышен был гул улицы, а они будто в вакуумном пузыре. Сэр глубоко вздохнула и повернулась к нему. Она смотрела ему прямо в глаза, но не яростно, необычайно ласково, как мама смотрит на малое дитя. Она наклонилась к нему, тот уже успел растеряться, и что-то медленно и внятно прошептала что-то. Фразу или две. В момент лицо Алексея побледнело, выступили старческие изгибы, глаза потускнели. Сэр вновь села ровно и оглянулась на него. Он казался потерянным. Она не удержалась и скривила умилительно-жалкое лицо, так смотрят на кота без хвоста. Она потянулась за сумкой, лежащей на заднем сидении, открыла дверь машины, поставила сначала одну ножку на тротуар, за ней вторую, пригнув острый подбородок с открытым ключицам, вышла из салона, вытянула за собой сумку, в последний раз улыбнулась так по-доброму, так искренне, захлопнула за собой дверь и двинулась в сторону подъезда. Сэр не обернулась. Алексей больше не мог думать ни о ней (она это запретила), ни о чём-либо ещё. В голове его крутился один миг: статная, грациозная девушка, высокая, хрупкая, похожая на фарфоровую фигурку, стремительно двигалась по улице. Он видел её волосы, такие пушистые, как золотистое облачко, они вились и сверкали в солнечном свете. Он видел её узкие плечи, тонкую талию, длинные ножки. Он помнил её бежевую блузку в мелкий горох, вельветовую юбку чуть выше колена, потертые кеды и красные, опухшие от слёз глаза. Эта картинка сменялась быстрей, быстрей и быстрей, сводя его с ума Уже осенью Алексей пришел в норму. Вновь вернулся к кутежам, пляскам и блядкам, но всё так же безбожно пил, когда никто не видел. Но это уже не было пыткой, как два месяца тому назад, это стало нормой: универ, незнакомки, алкоголь, универ, незнакомки, пьянка. Он уже перестал ездить к ее дому, стал избегать её района. Не пытался искать её встречи. Но каждый раз, когда на занятиях и в коридорах пересекался с полковником Малининым, в мутном уме его всплывал четкий образ пузатого чайника, двух круглых кружек и текст записки: «… Фифи, …» Они больше никогда не встречались, но образ таинственной девушки с пушистыми золотыми волосами и пепельно-голубыми глазами вечно следовал за ним, никогда не покидал его головы. Она запомнилась ему на долгие и мучительные годы, как Фифи, нежная и искренняя, как Сэр, неуловимая и недосягаемая...