Привилегия упасть

      Что, если Макс эпизодически возвращается туда, где все, что ей нужно, уже произошло? Не в буквальном смысле — не для того, чтобы переписать, а просто побыть. Когда в голове слишком громко, а на пленке не осталось чистых кадров, она приходит на это побережье, омываемое разбушевавшимися под вечер волнами.       Она медленно движется, согнувшись в три погибели, и собирает с песка осколки бутылок — те самые, зеленые и острые, что оставил после себя когда-то Нейтан. Она складывает их в пустую жестяную банку из-под краски, будто собирает осколки того дня, того настроения, той версии себя, которая еще не знала, чем всё обернется.       Фрэнк, сидящий у своего фургона, сначала смотрел на нее с подозрением. Потом — с молчаливым вопросом. Теперь он просто наблюдает, методично перебирая четки и изредка потягивая пиво. Он видел, как однажды она чуть не порезала палец, и тогда он хрипло крикнул: «Эй, ты там в порядке?»       Макс лишь кивнула, не поднимая головы, и продолжила свое дело. Она не могла объяснить, что это — ее способ извиниться. Перед тем парнем в красном бомбере, перед той парой в надувном бассейне, перед хрупкостью момента, который она когда-то сфотографировала, но не смогла удержать. Каждый подобранный осколок — это молчаливое «прости» за тот, что когда-то вонзился ей в ногу и стал поводом для его заботы. Она извиняется за то, что все пошло не так. И за то, что где-то в глубине души ей до сих пор жаль, что тот вечер закончился.       Когда банка наполняется, она подходит к воде и одним точным движением опрокидывает ее в набегающую волну. Стекло звякает, тонет, и море уносит ее покаяние в туманную даль. И только тогда она выпрямляется, смотрит на закат и чувствует, что может дышать чуть свободнее. До следующего раза.       И Фрэнк, глядя ей вслед, лишь качает головой и бормочет себе под нос: «Бля, какие же они все тут ебанутые». Но в его голосе нет осуждения. Лишь усталое понимание, что в Аркадии Бэй каждый заслуживает своего способа спасения. Даже если это спасение — в сборе битого стекла на холодном берегу.

***

      Закинувшись чем-то, что должно было приглушить тревогу, он измотал себя до полного, животного бессилия в попытках вырваться из одного и того же кошмара. В нем торнадо — темный, крутящийся столб ярости — сносил до основания маяк. Разрывал в клочья, так что обломки кирпича и стекла разлетались над городом, словно пепел после взрыва. Вихрь надвигался медленно, почти томно, но с жуткой, неотвратимой грацией, нихуя не смехотворной в своем устрашающем величии. Его гул отдавался в ушах троекратно, нагоняя липкий, до тошноты знакомый ужас и панический страх быть поглощенным, разорванным в клочья этой слепой силой. Чуть дернись — и он унесет тебя в своем витиеватом, безумном коконе поглубже внутрь, а потом, утихомирившись, как наскучившая игрушка, сбросит на острые камни у подножия скал.       Нейтан не раз подрывался с постели, весь в холодном поту, с сердцем, колотящимся где-то в горле, с абсолютной, физической уверенностью, будто только что помер — сломал позвоночник, улетев в черные, маслянистые глубины залива Аркадии Бэй, которые Прескотты сами же столетиями травили своими предприятиями. Вязкая, темная жижа его нутра ощущалась в такие моменты буквально материально — будто легкие наполнены тяжелой, соленой грязью.       В такие ночи он, не включая свет, нашаривал в темноте холодный корпус фотоаппарата — свой якорь, пропуск в реальность — и вылетал из комнаты, не в силах выдержать в ней больше тридцати секунд. Этот лимит он сам себе и установил. Он знал, ровно за сколько успеет унести оттуда ноги, потому что проделывал это не раз: срывался с места посреди ночи и буквально вышвыривал себя под недовольный гул из соседних комнат на холодные бетонные ступени у входа в общежитие. Закурив дрожащими пальцами, ему не оставалось ничего, кроме как тупо всматриваться в знакомый рельеф спящего кампуса и с горьким разочарованием понимать, что он в который раз не сменил местоположение Тобанги. Она все так же стояла на своем месте — немой укор, символ застоя, который он был не в силах сдвинуть.       Шон Прескотт какое-то время — очень недолгое — даже считал Нейтана потенциально достойным кандидатом на роль коронованного наследника империи. Но его вера рассыпалась в прах в ту ночь, когда сын выкрал пистолет из его кабинета и направил ствол ему же, Шону, прямо в лоб. Опрометчивый поступок для вероятного преемника, верно? С того момента отец и не думал о том, что Нейтан вообще имеет какое-либо право претендовать на связку ключей от города. Его охватывала едва заметная, но при этом леденящая паника при одной лишь мысли, что этот невменяемый сынишка, взойди он на семейный престол, заставит весь город содрогаться от одной лишь возможности: а что, если нынешние Прескотты откатятся к самым темным своим истокам и воссоздадут все то, что его предки с таким трудом и лицемерным благородством пытались разрушить и скрыть?

***

      Есть такой сдвиг у Нейтана — тонкий, почти невидимый сдвиг в восприятии, когда после травки его взгляд, затуманенный и тяжелый, с улицы находит одно-единственное окно в женском крыле. И он совершенно не случайно выхватывает из темноты горящий свет только в одной-единственной комнате — той самой, где на ночь в последнее время не закрываются ни окно, ни жалюзи, будто ее обитательница ждет кого-то. Или просто махнула на все рукой.       Комната, где он бывал не единожды, но каждый чертов раз старательно стирал из памяти все, что в ней находилось — запах пыли и старой бумаги, бардак на столе, тени от фонарей на стенах — чтобы, вернувшись, снова по-актерски ахнуть. Ахнуть от того, насколько здесь все неизменно и одновременно насколько все изменилось — от двери, открывающейся с душераздирающим визгом (от которого Макс доставались рьяные посылы в преисподнюю), до окна, из которого он чуть не выскочил в одну из первых своих вылазок, в панике не зная, куда лезть дальше, услышав в коридоре неторопливые, почти неслышные шаги хозяйки этого хипстерского притона и громкие, отчетливые — еёе верной бульдожки. Собаки, торчавшей их общему торгашу не меньше, чем три куска, и чье присутствие ощущалось от холодного по ночам пола до самого потолка, куда Нейтан во время одного из приходов пытался плюнуть, но не мог даже рот открыть от всеобъемлющего, ватного расслабления. Да, здесь поменялось целое ничего. И это «ничего» было единственным, что имело для него значение.       Комната, куда он просто захаживал время от времени, когда Макс была на ночевке у Кейт или Даны или оставалась на какую-то-там-ночь-фильмов-с-каким-то-ебнутым-названием у не менее помешанного на ней психа, чем он сам. Того самого, который, Нейтан был уверен, кончил бы и в собаку, назови она его имя так же по-макстерски хрупко и зашуганно, как это иногда получалось у нее.       Нейтан, честно признаться, чувствовал себя здесь чертовски уютно и даже удовлетворенно. Поэтому частенько здесь ошивался, старательно — будто нарочно — оставляя везде следы своего пребывания: сдвинутую банку с ручками, перевернутый постер, крошки от печенья на простыне. Отчего Макс потом, обнаружив это, в панике съеживалась и уходила спать в такие дни к Кейт, слушая ее увлеченные, монотонные рассказы о церкви и богослужении. И, естественно, ей было в этот момент до пизды совершенно, какие свечи куда ставятся и о чем там проповедь, — но они ведь подруги, да? А ей нужно было лишь, чтобы кто-то балаболил на фоне, заглушая тягостную тишину, чтобы не засыпать под нагнетающую темноту, что накрывала ее остатками чьего-то навязчивого присутствия, словно мать — вторым одеялом при простуде. Тяжелым и неудобным.       Сегодня же он решил заявиться без приглашений. Как обычно, собственно. Но и не анонимно — он шел с намерением влететь и сразу раскрыть карты, выложить на стол козырного туза: признаться, кто же украл ее фотку с того, хрен пойми какого для Нейтана, матча, и перепачкал настоящей, его собственной кровью ее драгоценную фото-стену. Чаще всего он бесцеремонно дергал за ручку и вот так просто заходил. До того самого дня, пока на ней не появился замок.       Но на то они и Прескотты. У них в распоряжении есть все: от ключей, отпирающих каморку конченного, по словам Виктории, уборщика, до целого города, что в ближайшем будущем явно станет их семейным достоянием — восемью буковками, идущими горделиво за именем. Пока что город Нейтану был не нужен; он довольствовался доступом в эту крохотную комнатку-крепость. Откуда он и достал ту самую лестницу. И, запнувшись о какую-то херовину с подписью «хлам Сэмми», с удивлением заметил, что из этой коробки на него смотрит целая пачка фотографий. Фотографий Рэйчел.       Он подставил свой единственно верный способ достичь желаемого к приоткрытому окну и начал карабкаться, не задумываясь ни на секунду о том, насколько громко он переставляет ноги, забираясь выше. Его начинало трясти, он психовал от мысли, что может навернуться вниз и, как в своем кошмаре, сломать спину. Только в реальности это было бы не так трагично и пафосно, а просто глупо и жалко.       — Подвинься, — шипит он, уже закидывая ногу на подоконник, в ту самую секунду, когда она, ни капли не соображающая от сна и страха, хлопает по-оленьи испуганными глазками. Ее глаза сейчас, он замечает это с какой-то извращенной радостью, ничуть не отличаются от его собственных — укуренных, стеклянных, выбитых из привычной реальности. Она ничего не отвечает на его первую, такую же наглую реплику. Она просто смотрит. И он входит в ее комнату, как входит в свою собственную — будто так и должно быть. Будто он здесь хозяин. Или, по крайней мере, еще один призрак, прописавшийся в этих стенах без ее согласия.

***

      Проходит уже, кажется, около двух часов с того момента, как Нейтан просто лежит на диване, раскинувшись, как ему и положено, и вникает в испорченный им же коллаж из фоток-на-каждый-день. Он перебирает снимки, будто шантажист, изучающий компромат, пока Макс, чуть ли не свернувшись калачиком на стуле, с отчаянием переписывает эссе, на которое у нее был целый месяц дополнительного времени. Воздух в комнате густой от тишины, нарушаемой лишь постукиванием его пальцев по бумаге и стуком ее клавиш.       — Откуда у тебя, кстати, такие привилегии? — задается как-то невзначай вопросом Нейтан, закинув ноги на стену и свесив голову вниз, так что мир переворачивается с ног на голову. — Любимица препода, а? Ты, что, трахаешься с ним между парами, что ли?       Он улыбается в потолок — улыбкой хищника, почуявшего слабину, — завидев, как Макс заливается густой краской и съеживается под одеялом, от неловкости ситуации опрокидывая кружку чего-то бодрящего прямиком в бедный цветочный горшок. Растение, кажется, вздрагивает.       — Как ты умудряешься даже под таблетками быть таким обмудком? — Макс поворачивается к нему лицом, натягивая одеяло повыше, прямо до подбородка, чтобы он не увидел ее пылающих щек. Но поздно, Макс. Он уже все увидел. Он всегда все видит.       Прескотт ничего не отвечает, лишь переводит взгляд на сплошное одеяло, из-под которого на него пялятся крохотные, полные негодования глазенки. Он делает это нарочно — чтобы смутить ее еще больше, заставить отвернуться, уступить ему пространство. Чтобы снова позволить себе разглядывать ее комнату, как свой личный музей абсурда.       — Негусто, знаешь ли, — раздается его голос, нарушая тишину. Колфилд была уверена, что услышит самые нелестные высказывания в адрес своей работы, но, ощутив всю тягость насупившей после его слов тишины, от неловкости отвернулась к экрану. — Пока ты пишешь какую-то лютую хрень, кто-то по полной отрывается. Гремит музыкой, пьет, ебется. Живет, в общем.       — Например, разглядывая свои пальцы в чужой комнате? — парирует она, не отрывая взгляда от монитора, но каждый ее мускул напряжен, ожидая ответного удара.       — Какая же ты, блять, занудная. Макси-и-ин, — тянет он ее имя так же неприятно, как растягивают тугую резинку для волос, собирая их в тот самый прилизанный, идеальный хвост, который он так любит растрепывать.       — М-м... — мычит она, сдавленно, в полголоса. Это единственный звук, который она может издать, когда хочет поправить его, но не хочет давать ему удовольствия от полноценной ссоры. Это «М-м...» — звук капитуляции и упрека одновременно. Звук, который означает: Я здесь, я слышу тебя, но не заставляй меня говорить. И они оба это прекрасно понимают.       — Макс. Точно. — Он словно играет с ней — или с ее именем, — вырисовывая пальцем на скомканном покрывале три буквы, складывая их в нечто непритворно простое. В прозвище для девочки, которая всегда была загадкой, которую он безнадежно пытался разгадать, царапая ее суть на поверхности вещей.       Под утро, устав покрывать матом неудачное, по его мнению, расположение вещей в комнате Макс — это сборище ругательств явно превышало высоту потолка, — Нейтан переносит свою исхудавшую тушку на кровать. На ту, что, как ему вздумалось, уже никто не займет. Он не разувается, не скидывает с плеч пропахший дождем и горькими опиатами бомбер, не поворачивается к Макс лицом. Он падает, как подкошенный — чуждый, неуютный, но бесспорно здесь находящийся. Чуждый, неуютный, но бесспорно здесь находящийся.       В комнате, где с первыми солнечными лучами гудит от перегрузки ноутбук и на фоне сопит паренек — словно ждавший чего-то, или кого-то, всю ночь, — пахнет недавно выкуренным косячком и остатками лимонного пирога. Крошки разбросаны по тарелке, что стоит буквально под ее носом, как последнее напоминание о нормальной жизни, которая здесь когда-то была.

***

      Золотые россыпи волос — темного, неестественного для золота оттенка, сверкающие, но холодные, как металл, — спускались с головы до самых щек, закрывая собой весь вид. А вид и впрямь был интересным: Нейтан, как обычно, встав с первым проблеском зари — практически в ту же секунду, когда Макс наконец вырубилась, — и не найдя себе иного развлечения, сполз с кровати. Он прихватил с собой плед, побрел по комнате, закрыл окно от навязчивого утра и устроился на полу, прислонившись спиной к ее дивану.       Его рука потянулась к стопке книг, разбросанных возле комода — слетевших с полки то ли случайно, то ли в порыве ее ночного отчаяния. И ему посчастливилось нащупать под пальцами нечто иное: затасканный, потрепанный томик, пропахший кофе и поздней осенью — ароматом высохших между страницами листьев. Девичий дневник.       Нейтан коротко хохотнул — звук вышел сухим и колким — и распахнул его на середине, где разворачивалось бурное обсуждение между Макс и… о, Боже, снова Макс. Спор шел о том, насколько преступно лишать деревья их еще зеленого, на тот момент, одеяния. Его окончательно унесло от этой типично колфилдовской сентиментальности. Он перелистнул к самому началу, к тому дню, когда они впервые пересеклись в аудитории мисс Грант. К тому моменту, когда она подсела к нему, потому что ее верного спутника, Уоррена, охмурила точно такая же, до отвращения конченая ботаничка, как и он сам, если не перевирать слова, что тогда полоснули Макс по самолюбию — тому самому, которого ей, если вдуматься, и без того не доставало.       Он ни капли не удивился, обнаружив, что первые строчки были о нем. О том, как она была шокирована его поведением в одной из лучших академий штата, даже не подозревая тогда, что он — чуть ли не ее владелец. Ну, после отца, быть может. А может, и нет.       От строчки, где она писала, как по-ублюдски он себя вел — лично по отношению к ней, — Нейтан даже слегка поежился. Он украдкой поглядел на спящую Макс, на то, как она пускает слюну и во сне вытирает ее краем покрывала. На обладательницу этой древнейшей, по его мнению, книжонки.       Но лишь один-единственный абзац ввел его в полное оцепенение. Мгновенно, будто удар под дых, погрузил в состояние абсолютной незащищенности. Услышь он эти слова из ее уст вживую — он не представил бы, куда деть себя, куда спрятать это внезапное, постыдное разоблачение. Он бы сорвался. И, не дай бог, эта абсурдная фото-стена, что до сих пор не отмыта от прошлых следов его ярости, покрылась бы свежим слоем крови. Крови, что снова запечется на пленке, когда кто-то — возможно, она сама — забудет закрыть жалюзи.

«Насколько же он травмирован, что все, чем он упивается на людях — это его выдуманное самолюбование».

      Слова жгли страницу. Жгли его изнутри. Они были страшнее любого крика, любой драки. Они были правдой. И от этой правды не было спасения.

***

      Вместо заслуженного, глотком воздуха для утопающего, сна Колфилд около оставшихся полутора часов слушала лишь сбивчивый набор слов, а под утро и вовсе забилась в подушку, истошно вопя от того, что он вытворял в ее сне — под старым Прескоттовским амбаром, в темноте, где вспышки его камеры сливались со всполохами далекого шторма. Когда она подорвалась от мерзотного перезвона будильника и до еще большего омерзения — неприятного аккомпанемента из комнаты Виктории, — окинув все еще замыленным взглядом ее крохотное убежище, обнаружила, что Нейтана уже нет. Окно было плотно закрыто, а недавно разбросанные по полу книги, вместе с дневником, аккуратно, с почти военной точностью, сложены обратно на полку.       Она, едва прилагая оставшиеся силы, потраченные на борьбу с самой собой в попытке все это время проснуться, поднялась и села на жесткий диван — на тот самый, на котором обычно никто не спал, если не считать Нейтана. Поднявшись окончательно на трясущиеся от холода ноги, поплелась к зеркалу и разглядела свои бледно-черепичного цвета созвездия на щеках, негодуя от того, что они занимают свое привычное, неизменное положение. Она мечтала, чтобы хотя бы они сдвинулись, чтобы хоть что-то в ее жизни изменилось. Не считая внезапно зачастивших к ней гостей на ночь, да?       Она надменно таращилась на свои заплывшие глаза-блюдечки, на следы слез, что катились, словно мячики для гольфа в лунку, по щекам до самого локтя, удобно устроенного под подбородком, пока она во сне со стороны наблюдала, как он полосовал ее вспышками камеры. Понимая, что ее кошмарный вид распугает привычных обитателей коридоров Блэквелла, в том числе и Уоррена, который вечно клянется, что, увидев ее только проснувшейся, будет умиляться до самой смерти, она силилась растереть опухшее лицо холодными ладонями. Она рассмешила свое отражение, вспомнив его слова, и стала собираться с мыслями, пытаясь вспомнить, отправила ли она наконец эссе Джефферсону.       Макс неспешно подняла крышку ноутбука и обнаружила, что ее ночные труды все еще открыты в текстовом редакторе. Значит, сегодня на паре ублюдок Марк снова посвятит ее безалаберности пару минут лекции о все никак не заканчивающейся теме цветокоррекции. Перечитывая эссе от начала и до его логического завершения — которого она вовсе уж и не помнила, — от избытка времени перед занятиями, она с изумлением поняла, что финальные абзацы, красиво и умно завершающие все ее старания, ей точно не принадлежат. Чья-то нахальная, богатенькая морда приложила к ним руку. Дочитав работу до конца, Колфилд заметила крохотную внутритекстовую сноску, явное обращение к ней и ее остолобости, прямым текстом намекавшее, что ее доводы никуда не годятся, а стиль написания совсем паршив. Только вот она не разглядела в них заложенного подтекста о том, что консультации Прескотт в свободное время не проводит, но мог бы снизойти, если бы она оставила ему еще немного вчерашнего лимонного пирога.       И тут ее взгляд упал на едва заметный постскриптум, вписанный курсивом в самом низу страницы, там, где его можно было принять за случайную помарку.

«P.P.S. Проверь нижнюю полку. «Хлам Сэмми». Там лежит ключ. После пар.».

      Воздух застрял у нее в горле. Холодный ужас, острее утреннего озноба, пробежал по коже. Он не просто читал ее дневник. Он был внутри ее сна. Он знал. Он знал то, чего не мог знать. И теперь он оставил ей приглашение.

***

      — Твоя панкушка мне дверь с утра вынесла, не назовешь причину? — перекидывает вальяжно одну ногу на другую, выставленную показушно на стул, приставленный к столу Макс. Виктория молча ждет ответа, оценивающим взглядом сканируя количество обративших на ее возгласы внимание. Ее взгляд задерживается на Макс чуть дольше, с примесью нового, незнакомого любопытства.       — Ого, да ты у нас вернулась в реальный мир из своих восьмидесятых. Как там в прошлом? Также по-хипстерски, как и в твоей комнатушке? — по обе стороны заводится слабый гул из неуместных смешков. Но Виктория не улыбается. Она пристально смотрит на Макс, будто пытаясь прочитать что-то между строк.       — Свет во тьме, Виктория, — бросает Макс, и в ее голосе проскальзывает не привычная для нее самой остринка.       — Бедняжка рылась в моей мусорке, а? — понижает голос Чейз, но в ее тоне меньше уверенности, а больше... беспокойства? Она явно осознает, что их тайна с люминесцентной Блуберри окажется под угрозой разоблачения. — Чего ты хлопаешь своими жалкими ресничками в мою сторону? Хочешь оправдаться за Нейтана, зависающего у тебя по ночам, или эту приебнутую, которая заваливается ко мне укуренная похлеще Джонса?       — Однако, согласись, тебя устраивает такой исход событий: никто не занимает постель и не швыряется пепельницей, верно? Этот «никто» не просыпается раньше тебя и не роется в твоих вещах. А вот Хлое ты явно рада, если она на постоянной основе торчит у тебя.       Чейз не нужно объяснять повторно, что неимоверно нравилось Макс. Но сейчас ею двигал лишь холодный расчет. Она вскидывает руку и не просто пропускает время сквозь пальцы — она чувствует его зернистую структуру, словно песок, готовый вот-вот уйти из-под ног. Ничего не стоит изменить сюжетную линию, перемотать этот диалог, заставить Викторию замолчать одним щелчком. Но Колфилд зареклась больше не менять миры. Потому что в последний раз, когда она попыталась, ее собственная рука, ее собственный голос отказались ее слушаться, словно кто-то другой на мгновение примерил ее кожу.       Колфилд зареклась не менять будущее. Которого не будет ни в одной вселенной, благодаря тебе, чертова ты машина времени, — звучит в голове ее собственный, но искаженный, чужой голос. Эхо из кошмара. Или предупреждение.        Макс снова входит в класс после звонка, и ее взгляд сразу находит Викторию. Вместо того чтобы отвести глаза, она подходит ближе и начинает разговор с слов, от которых у Чейз застывает пренебрежительная улыбка: — И что же Хлоя делала у тебя этой ночью? — пауза, которую Макс выдерживает идеально. — Или точнее... что ты делала с ее зажигалкой? Той самой, с гравировкой в виде бабочки. Она упала за твой комод, когда ты пыталась спрятать ее от Кортни. Интересно, что бы она подумала, узнав, что ее подруга коллекционирует вещи пропавшей девушки? Особенно ту, что была в ее руках в ночь исчезновения.       Глаза Виктории расширяются от настоящего, животного страха. Она не спрашивает «откуда ты знаешь?», лишь смотрит на Макс, и в ее взгляде — понимание того, что игра изменилась. Что Макс больше не просто странная зашуганная мышка. Она стала опасной. Потому что кто-то, возможно Нейтан, поделился с ней ключом к их общим секретам. И теперь Макс держит в руках не только свою судьбу, но и их.

***

       Марк так и не явился на свою лекцию, а мисс Грант с классом химиков уехала на одно из многочисленных мероприятий, о которых Уоррен только и говорил в течение месяца до поездки, что освобождает Макс на пару часов раньше от назойливых предложений провести вечер вместе. Поэтому первым делом она собирается рвануть к Хлое, чтобы хотя бы заявить о себе. Достаточно странной была компания той и Чейз, но этого никто не исключал. Тем не менее, автобус она выбирает тот, что едет в совершенно другом направлении — к «Двум Китам». Инстинкт, сильнее логики, ведет ее прочь от привычных маршрутов.       Неделя выдалась тяжелой в психологическом плане; ментальное состояние Макс пошатнулось, и она даже представила, как еще немного поизматывает себя, и они с Прескоттом начнут ходить к одному психотерапевту, принимать одни и те же препараты и, не дай бог, конечно, слягут в одну психушку на окраине Форт-Лодердейла. Представила, как потеряет пристрастие к фотографии и будет плевать в потолок, собирая картинку окаменелого завтрака в их столовой. Не само стечение обстоятельств так коробило, как присутствие Нейтана в ее жизни, в ее окружении и, отчасти, голове. Макс быстро себя остановила, ведь к чему привели бы эти раздумья? А, черт возьми, к тому, что в той самой забегаловке, куда она и направлялась, она подсела за занятый столик. Так еще и занятый Прескоттом. Это была не случайность. Это было подсознательное влечение к краю пропасти, которую он олицетворял.       — Чем удостоен, феминаци? Если тебе нечего сказать, я просто выкуплю этот клоповник на тот час, что хотел провести здесь один. Ну, знаешь, чтобы передохнуть, прежде чем ты снова будешь колупать мой мозг. — Он лениво ковыряется в тарелке с вафлями, не поднимая взгляда, но каждый его мускул напряжен, будто он поджидал ее.       — Что с тобой не так? Ты в курсе вообще, что в последнее время постоянно путаешь комнаты? — ехидничает Макс, сложив руки на столе, пытаясь скрыть дрожь в пальцах.       — Какая внимательность, Максин, — выделяет ее имя, и теперь он поднимает на нее взгляд. Глаза стеклянные, пустые, но в них горит знакомый ей огонь — смесь ненависти и болезненного интереса. — Просто кому-то из них было бы очень неловко, помешай я им отлизывать друг другу, не находишь?       — Макс. Никогда Максин. Черт бы тебя побрал, Прескотт. Ты заваливаешься ко мне посреди ночи только потому, что Хлоя зависает у обожаемой тобой Виктории? — Она бросает это как обвинение, но в нем звучит надтреснутая нота настоящего вопроса. Она хочет понять логику его безумия, надеясь обезвредить его.       — Как тебе угодно. — Он поднимается, оставляет на столе мелочь — сумму, на которую половина Аркадии Бэй в сумме живет месяцами, — и уходит, не оглядываясь. Его уход ощущается словно внезапно образовавшаяся пустота, засасывающая воздух.       Макс тянется к мобильнику, на заблокированном экране уже светится надпись: «18:00, парковка». Но это не все. Под сообщением — еще одна строка, пришедшая секунду назад. От незнакомого номера. Но она знает, от кого оно.

      «Возьми камеру и то, что не боишься испачкать. Не задавай вопросов. Ты и так знаешь слишком много, чтобы сейчас останавливаться.»

***

      — Хуй там плавал, Колфилд, я буду ждать, пока ты доковыляешь. — Он затягивается так сильно, что щеки вваливаются, делая его лицо еще более острым и бледным. — Закидывай свою тощую задницу на любое сидение, пока ты не проебала свой звездный час.       — Какой час? — Она останавливается в паре шагов от машины, скрестив руки на груди.       — Твое время в моем окружении. Нечасто приходится общаться с кем-то нормальным, да?

Нормальным, Прескотт. Нормальным.

      — Раз уж я провожу время в твоей компании сегодня, дай мне позвонить маме и сказать, как сильно я ее любила. — Макс не видит смысла спрашивать, куда они едут. Гораздо проще притвориться, что это шутка. Что это не последняя поездка в ее жизни.       — Про щеночка своего не забудь, пока он не обмочился под себя, в неведении, почему это вы не общались уже три минуты. — Он тушит сигарету очередной дорогущей марки о боковое зеркало машины Уэллса и обходит пикап. — Четыре.       — Точно. Мне же так не терпится расстаться со всем своим свободным временем. — Скорее Макс не терпится расстаться с жизнью, но, в большей степени, с Прескоттом. Слишком уж он хочет не вернуться в общежитие этим вечером. Только и всего.       Поездка, на удивление, не была такой отвратительной, какой ее себе представляла Колфилд, стоя у окна и пытаясь собраться с мыслью о возможной кончине. Однако, осознавая это, Макс все равно пришла на парковку. Ведь здесь каждый знает — избавиться от нее он может и у всех на глазах. Дело замнут — полиция куплена Прескоттами, а Нейтан уже давно чокнулся, и ему не составит труда забыть произошедшее, особенно под таблетками. Была небольшая дрожь, которая унималась непросто и ненадолго, но хоть как-то. Без нее становилось легче ощущать присутствие кого-то, не являющегося Хлоей, Кейт или ее бывшими подружками с Сиэтла. Не сказать, что сам Прескотт нагнетал, но да, так и было, собственно говоря.       — Не думай, что я собрался пачкаться твоей грязной кровью. Поэтому, чем быстрее ты вылезешь, тем меньше вероятность того, что я изменю свое мнение, — выходит, слегка хлопая дверью, давая понять, что задерживаться здесь — не лучшая идея.       — Всяко лучше, чем шастать по лесу в сопровождении известнейшего подонка всей Аркадии, если не всего Орегона. — старается наименее сильно хлопнуть дверью пикапа, но возится с ней, потому что прикладывает для этого недостаточно усилий.       — Еще бы, — не повернувшись, произносит он и сует руки в карманы, нелепо спотыкаясь о торчащий из-под свежей кучки земли корень. — Да захлопни ты ее уже, блять.       Он не ведет ее — он просто идет вглубь леса, уверенный, что она последует. И она идет. Потому что за спиной — лишь пустая парковка и гул уходящего вечера. А впереди — та самая тьма, в которую она, кажется, уже давно залезла по локоть. И ключ от нее болтается в ее кармане.