Привилегия упасть

      Кабинет Шона Прескотта был спроектирован так, чтобы внушать трепет, не помпезный, не вычурный, но безупречный в своей дорогой сдержанности. Глубокий ковер, поглощающий звуки, как болото, вбирающее в себя падающие листья. Стены, обитые тёмным дубом, на которых висели не кричащие о богатстве картины, а строгие, почти монохромные гравюры — карты завоеванных территорий, портреты суровых предков с одинаковыми ледяными глазами. Воздух был густым и неподвижным, пропахшим старыми книгами, дорогой кожей и слабым, но устойчивым ароматом выдержанного виски — запахом абсолютной, неоспоримой власти.       Нейтан вошел, и тяжелая дверь бесшумно закрылась за ним, отсекая внешний мир. Он стоял, ощущая, как подошвы его кед будто прилипают к безупречной шерсти ковра. И именно тогда он увидел его. Марк Джефферсон. Он восседал в одном из низких кресел перед массивным столом Шона, развалившись с непринужденностью человека, чувствующего себя как дома. В его руке бокал с коньяком, который он медленно вращал, а на его губах играла та самая, знакомая Нейтану до тошноты, хищная, самодовольная улыбка. Улыбка кота, только что съевшего канарейку и пришедшего за добавкой.       — А, Нейтан, — голос Шона прозвучал ровно, без приветствия, он не поднял глаз от разложенных перед ним бумаг. — Садись, наш друг Марк как раз делится своими… амбициозными планами.       Нейтан молча опустился на свободный стул, чувствуя, как спина его немеет от напряжения. Он не смотрел на Джефферсона, но кожей чувствовал его взгляд — скользящий, оценивающий, как луч лазера.       — Я просто говорю, Шон, — голос Джефферсона был медовым, почти ласковым, — что искусство требует жертв и инвестиций. Новое оборудование для проявочной — это не роскошь, это необходимость, чтобы оставаться на острие, чтобы создавать тот уникальный продукт, который… ценится определенными ценителями. Ты же понимаешь, о каком продукте я говорю. — Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.       Шон наконец отложил ручку и поднял на него взгляд. Его лицо было маской невозмутимости, но в глубине холодных, как айсберги, глаз что-то шевельнулось — не гнев, а скорее… презрительное любопытство.       — Пятьсот тысяч, Марк? — Шон произнес сумму так, будто это была не цифра, а название редкого насекомого. — За швейцарские спектрометры и систему климат-контроля для подвала, который, согласно документам, не существует. Интересно.       — Искусство не существует в вакууме, Шон, — Джефферсон парировал, не теряя улыбки. — Оно требует соответствующего… обрамления и безопасности. Ты же не хочешь, чтобы чьи-то любопытные глаза увидели процесс создания? Это могло бы… обесценить конечный результат и, полагаю, создать ненужные вопросы для нас всех.       Он мягко акцентировал «для нас всех», и в кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Это был шантаж, чистой воды, отполированный до блеска шантаж. Нейтан сглотнул, чувствуя, как по его спине пробегают мурашки, он смотрел на отца, ожидая взрыва, ледяного разноса, того, что он видел столько раз.       Но взрыва не последовало. Шон медленно откинулся в своём кресле, сцепив пальцы на столе, его взгляд скользнул с Джефферсона на Нейтана и обратно.       — Ты стал жадным, Марк, — произнес Шон тихо, и его голос был похож на скрип льда. — Жадность — это порок мелких лавочников, она застилает глаза. Ты начал путать инструмент с мастером. Моя семья предоставляла тебе… операционный простор, покровительство, а ты начинаешь думать, что это ты держишь нас на крючке.       Улыбка на лице Джефферсона не исчезла, но она застыла, стала восковой. — Я думаю, мы взаимовыгодные партнеры, Шон.       — Партнеры? — Шон коротко, беззвучно рассмеялся. — Нет, ты — кисть. Дорогая, качественная кисть, но если кисть начинает диктовать условия художнику, её ломают и выбрасывают, потому что кистей много, а имя Прескотт — одно. — Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. Джефферсон сидел неподвижно, его пальцы чуть сжали бокал.       — Твоя просьба отклонена, — Шон сказал это ровно, как констатацию факта. — Более того, я считаю, что наша совместная… художественная деятельность… подошла к логическому завершению. Ты получил от нас всё, что мог, дальнейшее сотрудничество я считаю нецелесообразным.       Джефферсон медленно поставил бокал, его лицо побледнело, а в глазах, наконец, погасла всякая притворная теплота, осталась лишь голая, ядовитая сталь. — Это… опрометчивое решение, Шон, очень опрометчивое. У меня есть… архивы, очень откровенные архивы.       — Я уверен, — Шон парировал с ледяным спокойствием, — что ты блестяще их систематизировал, и я также уверен, что одна копия этих архивов уже лежит в моём сейфе, на всякий случай. Мы, Прескотты, всегда страхуем свои инвестиции, даже в искусство. — Он нажал кнопку встроенного в стол домофона. — Чарльз, проводите мистера Джефферсона.       Дверь открылась, Джефферсон поднялся, он больше не улыбался, его лицо было маской холодной, бешеной ярости. Он бросил на Шона взгляд, полный такого немого обещания возмездия, что воздух в кабинете, казалось, загустел. Затем его взгляд скользнул по Нейтану — быстрый, оценивающий, полный чего-то нового, чего-то личного и потому ещё более опасного. И вышел, не сказав ни слова.       Дверь закрылась, тишина вернулась, но теперь она была иной — напряжённой, звенящей отголоском только что произошедшей битвы. Шон повернулся к Нейтану, в его глазах не было ни одобрения, ни тепла, лишь холодная, аналитическая оценка.       — Ты видел? — произнёс он. Его голос был низким и неспешным. — Навозный жук. Полезен в своём деле, перерабатывает отбросы, но когда он начинает ползать по обеденному столу и требовать себе место, его давят. Джефферсон отслужил своё, он стал уязвимостью, риском. Он начал думать, что его талант, его «искусство» дают ему право на что-то большее.       Шон поднялся и подошёл к окну, глядя на город, лежащий у его ног. — Он думал, что держит нас, потому что знает наши грязные секреты, но он не понимает, что сам стал самым грязным из них, и от таких секретов, сын, — он обернулся, и его взгляд был тяжёлым, как свинец, — избавляются, потому что они, как якоря, тянут на дно, а мы, Прескотты, — он сделал паузу, — не тонем. Никогда.       Нейтан сидел, впитывая каждое слово, чувствуя, как старый, привычный ужас перед отцом смешивается с чем-то новым — с леденящим душу пониманием. Пониманием того, что его отец был не просто тираном, он был хирургом, безжалостно отсекающим всё, что угрожало целостности организма под названием «Семья Прескотт». И теперь Джефферсон был приговорён, и Нейтан, сидя в этом кабинете, понимал, что стал свидетелем не просто ссоры, он стал свидетелем начала конца, и он не знал, что страшнее — ярость Джефферсона или ледяная, безжалостная логика его отца.

***

      Марк Джефферсон стоял перед стальным шкафом, его пальцы, запачканные чёрным проявителем, медленно перебирали папки, здесь хранился его архив, и это было вовсе не искусство, а доказательства.       Вот папка «S.P.» — Шон Прескотт. Фотографии траншей для коммуникаций, построенных по муниципальным контрактам с «огромной экономией», фотографии людей в кабинетах, принимающих конверты, сухие, скучные, смертоносные кадры.       Вот папка «N.P.» — Нейтан. Снимки с камер наблюдения в Блэквелле: Нейтан, передающий пакеты, Нейтан в состоянии наркотического опьянения, и… другие, те, что похуже, те, что Джефферсон делал сам, играя в терапевта, в исповедника — моменты слабости, боли, унижения, запечатлённые с холодным мастерством, его подстраховка.       Он листал их с отстранённым интересом патологоанатома, вскрывающего старые трупы. Месть кипела в нём, холодная и методичная, он представлял, как эти снимки увидят свет, как рухнет империя Прескоттов, как Нейтан сломается окончательно, но это было… грубо, вульгарно. В этом не было изящества, не было его, джефферсоновского, почерка.       И тогда зазвонил его «рабочий» телефон, беззвучная вибрация, прерывающая тишину склепа, незнакомый номер. Он поднёс аппарат к уху, не произнося приветствия.       — Меня интересует нечто… особенное, — прозвучал в трубке обезличенный голос, с лёгким акцентом. — Не обычный портрет, а нечто, передающее… хрупкость, момент перед падением. Я слышал, вы специалист по подобным… состояниям.       Джефферсон молчал, его взгляд скользнул по фотографии Нейтана — истеричного, с трясущимися руками.       — У всех разное понимание хрупкости, — наконец произнёс он, его голос был ровным, профессиональным. — И разный бюджет.       Сумма, названная в ответ, заставила его пальцы непроизвольно сжаться — это был не просто гонорар, это было признание, цена, которую платили за уникальный экземпляр в частную коллекцию.       — Это потребует подготовки, — сказал Джефферсон. — И правильного объекта.       — Оставляю это на ваше усмотрение, художник, — последовал ответ. — Жду новостей.       Связь прервалась, джефферсон медленно опустил телефон. Его взгляд, остекленевший и расфокусированный, уставился в пустоту, но видел не её, он видел новую композицию, совершенную, многослойную.       Макс Колфилд.       Она всегда была интересна — эта внутренняя борьба, эта наигранная сила, скрывающая бездну уязвимости, но сейчас она приобрела новую ценность. Она была не просто потенциальным трофеем, она стала ключом, приманкой.       Он представил себе серию двух жертв в одном кадре. Два слома — сначала её — страх, борьба, падение, запечатлённые с тем макиавеллиевским изяществом, на которое он только был способен, а потом… Нейтан. Найдет её или то, что от неё останется, и этот момент — момент окончательного, тотального крушения, когда рухнет последняя опора, последняя иллюзия… Это будет шедевр, который перекроет любую сумму.       Это будет месть, возведённая в абсолют, он убьёт двух зайцев одной пулей, нет, — одним выстрелом вспышки — удовлетворит прихоть богатого клиента, получив средства для нового начала, уничтожит Нейтана куда вернее, чем любыми компроматами, и он сотрёт с лица земли ту девочку, которая посмела стать для Прескотта-младшего точкой опоры, тем самым вырвав его из-под контроля Джефферсона.       На его губах, в темноте подвала, медленно расползлась улыбка. Не та, что была притворно-отеческой, и не та, что была звериным оскалом ярости, то была улыбка творца, нашедшего идеальный сюжет. Он отодвинул папку с уликами, ставшими ему уже ненужными, ему больше не требовалось громить империю Прескоттов извне, ведь он сделает это изнутри, через её сердце, и через сердце того, кто её, против всякой логики, полюбил.       Он подошёл к стеллажу с химикатами, его движения вновь обрели привычную, кошачью грацию. План уже выстраивался в его голове, отточенный и безупречный, как формула. Поймать её будет не сложно: она ходила по тем же улицам, дышала тем же воздухом, считала себя в безопасности. Ошибка. В мире, который он создавал в своей проявочной, безопасности не было ни для кого. Особенно для тех, кто считал себя спасённым.

***

      Вечеринка у бассейна Блэквелла представляла собой идеальный хаос — водоворот криков, музыки и бликов, отражающихся на влажном кафеле, — и Марк Джефферсон, стоя в тени арочного проема, наблюдал за этим буйством с холодной отстраненностью хирурга, оценивающего поле для будущей операции. Его взгляд, точный и безошибочный, выхватывал из толпы две ключевые фигуры: Макс Колфилд, прижавшуюся к стене в тщетной попытке стать невидимой, и Викторию Чейз, порхающую между гостями с натянутой улыбкой, в чьих глазах читалась не столько радость, сколько жгучее желание оказаться в центре чьего-то, желательно его, внимания.       План созрел в его сознании мгновенно, выкристаллизовавшись в безупречную геометрическую формулу: Макс, наученная горьким опытом, никогда не приняла бы напиток из его рук, но Виктория, этот преданный, жаждущий одобрения щенок, с готовностью исполнила бы любое его поручение, особенно если бы оно было облечено в форму доверительного испытания.       Он дождался момента, когда бармен отвернулся, и легким движением пальцев, прикрытых ладонью, опустил в бокал с игристым маленькую капсулу, наблюдая, как она растворяется без следа, подобно тому, как должна была раствориться в толпе и сама Макс после нескольких глотков.       Подозвав Викторию томным жестом, он вручил ей бокал с той прохладной небрежностью, с какой вручают скальпель ассистенту, сопроводив действие многозначительным шепотом о «редкой чистоте восприятия», которую он якобы разглядел в Макс, и о доверии, которое он возлагает именно на Викторию, дабы та вручила этот скромный дар той, кто его «не осознаёт, но заслуживает».       Он видел, как в глазах девушки вспыхнула искра ревности, мгновенно подавленная пьянящей мыслью о том, что он выбрал именно её для этой миссии, и, удовлетворённо наблюдая, как она направилась через зал, сжимая бокал словно священный Грааль, он уже предвкушал финальный кадр — Макс, теряющую сознание в его студии, и Нейтана, в отчаянии взирающего на пустоту.       Однако его расчёты, столь безупречные на бумаге, не учли одного — глубины той униженной ярости, что клокотала в Виктории, и когда она, подойдя к Макс, с лицом, искажённым презрением и обидой, прошипела: «Он передал это тебе, сказал, что ты особенная, но ты ничего не заслуживаешь», — и затем, не дав никому опомниться, залпом выпила напиток сама. Идеальный план Джефферсона рассыпался в прах, уступив место непредсказуемому хаосу реальности, который он так презирал.       Вечеринка замерла на мгновение, когда тело Виктории обмякло и тяжело осело на мокрый кафель. Вокруг воцарилась оглушительная тишина, разорванная лишь прерывистым хрипом самой Виктории и приглушенной музыкой, доносящейся из колонок.       — Что с ней? — прошептала Макс, ее глаза были полны ужаса. — Нейтан, что происходит?       Но Нейтан уже не слушал ее. Его взгляд, острый и холодный, как лезвие, был прикован к темной фигуре в арочном проеме. Он медленно поднялся, не выпуская из рук безвольное тело Виктории, и его голос прозвучал низко и зловеще, не оставляя места для сомнений: — Джефферсон.       Марк Джефферсон не шелохнулся, он стоял, все так же безупречный и спокойный, лишь одна бровь слегка поползла вверх в удивлении.       — Какое трагическое недоразумение, — его голос был гладким, как отполированное стекло. — Похоже, мисс Чейз не рассчитала своих сил. Шампанское, пусть и столь посредственное, может быть коварным.       — Коварным? — Нейтан сделал шаг вперед, и толпа вокруг инстинктивно расступилась. — Мы оба знаем, что это было. Ты промахнулся, уебок, ты всегда считал себя самым умным, но твоя самая большая ошибка — думать, что все остальные идиоты.       Джефферсон позволил себе легкую, почти жалостливую улыбку. — Нейтан, Нейтан... Твоя склонность к драматизму поистине шекспировских масштабов, девушка перепила, банально, но, увы, распространено. Вызовите-ка медсестру.       — Не двигайся! — рыкнул Нейтан, когда Джефферсон сделал движение, чтобы отойти. — Ты останешься здесь и будешь смотреть, как твой «шедевр» разворачивается. Ты хотел показать мне, что все, к чему я прикасаюсь, рушится к хуям? Что ж, поздравляю. Ты преуспел.       Макс, дрожа, опустилась на колени рядом с Викторией, она прижала ладонь к ее лбу, затем к щеке. — Она ледяная... Нейтан, она не просто пьяна, ей плохо, очень плохо.       — Блять, да знаю я, — сквозь зубы произнес Нейтан, не отрывая глаз от Джефферсона. — И он знает. Не так ли, Марк? Ты всегда так тщательно подбираешь дозировку для своих... моделей.       В глазах Джефферсона на мгновение мелькнуло что-то настоящее — не гнев, а скорее досада художника, чью работу испортил варвар, но это было лишь на мгновение.       — Ты позволяешь своему воображению заходить слишком далеко, мальчик мой, еще и в присутствии дам. — Его взгляд скользнул по Макс, и в нем было что-то новое, оценивающее, словно он пересматривал ее потенциал в свете новых обстоятельств. — Мисс Колфилд, вы, как человек разумный, должно быть, понимаете абсурдность этих обвинений.       Но Макс смотрела не на него, она смотрела на Нейтана — на его сжатые кулаки, на жилу, пульсирующую на его виске, на абсолютную, безоговорочную ярость, искажающую его черты, и она все поняла.       — Он хотел это сделать со мной, да? — ее голос был тихим, но абсолютно четким. — Этот бокал... он был для меня.       Нейтан молча кивнул, его взгляд по-прежнему был прикован к Джефферсону, словно хищник, готовящийся к прыжку.       — Какая трогательная солидарность, — мягко произнес Джефферсон. — Романтично, хотя и нерационально, но, боюсь, этот спектакль зашел слишком далеко. Удачи вам с... последствиями.       Он развернулся, чтобы уйти, его плащ плавно взметнулся за ним.       — Я тебя уничтожу, — тихо сказал Нейтан, но эти слова, прозвучавшие в внезапно воцарившейся тишине, прозвучали громче любого крика. — Клянусь всем, что во мне еще осталось святого. Сука, я сотру тебя в порошок.       Джефферсон остановился на полпути, слегка повернул голову, и его профиль в полумраке казался высеченным из камня.       — Ты и твой отец, — его голос обрел стальную твердость, — вы пытались это сделать годами. И что же? Я все еще здесь, а вы... вы все еще бегаете по моей сцене, как расстроенные марионетки. Не бросай угроз, которые не можешь выполнить, Нейтан, это дурной тон.       И с этими словами он растворился в темноте, оставив их среди хаоса, с телом Виктории на холодном кафеле и с тяжелым, невысказанным знанием, что война, которая все это время тлела под спудом, только что перешла в открытую фазу.

      — Удалите это нахуй! Я не шучу, блять, вы все поняли? — рёв Нейтана разрезал воздух, но был поглощён общим гулом и музыкой. — Кто снимал? Эй, пидор в чёрной толстовке! Я тебя спрашиваю!       Он рванулся к группе студентов, но его остановила Макс, вцепившись ему в руку. — Нейтан, нет, остынь! Сейчас не время!       — Остыть? — он вырвал руку, его глаза полыхали таким безумием, что даже самые наглые зеваки попятились. — Ты вообще понимаешь, что они сейчас выложат в сеть? Что этот ебучий цирк увидят все? Удалите, блять, сию же секунду, или я лично вышвырну ваши телефоны в бассейн, и вы поплывёте за ними следом, суки вы тупые!       Но призывы тонули в общем хаосе. Вспышки камер, хихиканье, возбуждённые перешёптывания. Он был зрелищем. Зрелищем, которое слишком заманчиво было не запечатлеть.

***

      Утро в Аркадии началось не с пения птиц, а с треска оповещений на смартфонах. Первое видео появилось в шестом часу утра. К семи их было уже двенадцать. К девяти хештег #PrescottMeltdown был в трендах по всему штату.       На записях, снятых на дрожащие телефоны, было всё прекрасно видно: как Виктория Чейз выпивает бокал и падает; как Нейтан Прескотт в ярости орёт на окружающих; как он бросает в сторону Джефферсона обвинения, от которых стынет кровь; и как сам Джефферсон с ледяным спокойствием удаляется, оставляя за собой хаос. Аудиозапись была неидеальной, но ключевые фразы — «Ты промахнулся, уебок» и «Этот бокал... он был для меня» — разбирали на цитаты.       Город встал на уши. Студенты Блэквелла, родители, местные жители — все обсуждали скандал, форумы и соцсети взорвались: «Прескотт-младший совсем съехал с катушек», «Джефферсон замешан в чём-то тёмном», «А что, если он правда хотел отравить Макс?»       И, разумеется, этим не могла не заинтересоваться полиция. Несмотря на все связи и деньги Шона Прескотта, публичный резонанс был слишком велик. В десять утра к порогу особняка Прескоттов подъехал чёрный седан. Двое сотрудников в неброской одежде, с каменными лицами, вежливо, но настойчиво попросили Нейтана проследовать с ними для дачи показаний.       В кабинете шефа полиции царила напряжённая, показная серьёзность.       — Мы понимаем, это деликатная ситуация, мистер Прескотт, — говорил старший сотрудник, разливая воду по стаканам, его тон был подобен шёпоту в гробовой тишине. — Но учитывая... э-э-э... общественный интерес, мы обязаны провести официальное расследование. Вы утверждаете, что мистер Джефферсон намеревался причинить вред мисс Колфилд?       Нейтан, сидящий напротив, смотрел в окно, его лицо было бледным, но не от страха, а от сдерживаемой ярости.       — Вы видели видео и слышали, что я сказал.       — Видео... это, конечно, впечатляюще, — второй полицейский кашлянул в кулак. — Но это не доказывает умысел. Мисс Чейз находится в больнице, у неё сильное отравление, смешанное с большой дозой рецептурных транквилизаторов, но откуда они взялись... Это вопрос.       — Спросите у Джефферсона, — прошипел Нейтан. — Он большой знаток в подобной дряни.       — Мы обязательно поговорим с мистером Джефферсоном, — кивнул первый полицейский. — И, разумеется, с вашим отцом, чтобы прояснить все... несоответствия.       Эти слова «поговорим» и «проясним» висели в воздухе, как невысказанная угроза. Все в комнате понимали: полиция куплена, но теперь они были вынуждены играть в спектакль для всей Аркадии. Им приходилось делать вид, что они расследуют, допрашивают Шона Прескотта, его проблемного сына и уважаемого фотографа. Это была сложная партия, где публика стала незваным судьёй.       А в это время Шон Прескотт в своём кабинете, глядя на экран ноутбука с вирусным видео, медленно сжимал и разжимал кулаки. Его империя, выстроенная на молчании и деньгах, дала первую, оглушительную трещину, и виновник был не только в лице Джефферсона, но и в его собственном сыне, чья ярость в прямом эфире привела к тому, что тени выбрались на свет. Игра изменилась и на кон было поставлено уже всё.

***

      Тишина была гуще воды в бассейне Блэквелла и в тысячу раз тяжелее. Воздух не двигался, застывший между стенами, обитыми дубом, будто и он боялся нарушить спокойствие человека, сидевшего за массивным столом. Шон не смотрел на сына, его взгляд был прикован к большому монитору, на котором в безмолвном режиме повторялись одни и те же кадры: его сын, рычащий как зверь, падающая Виктория Чейз, и — что было, возможно, хуже всего — уходящая в тень, невозмутимая фигура Марка Джефферсона. Каждый цикл видео оставлял на лице Шона новый, невидимый шрам.       — Поздравляю, — голос Шона прозвучал настолько тихо, что это было страшнее любого крика. Он медленно повернулся в кресле, его глаза, цвета зимнего неба, были лишены всякой эмоции, кроме одного — леденящего презрения. — Ты добился своего. Имя Прескотт теперь в одном ряду с уличными драками и скандалами в дешёвых таблоидах. Ты превратил нас в посмешище.       Нейтан стоял посреди кабинета, его руки были сжаты в кулаки в карманах куртки. Он не опускал взгляд, но и не мог выдержать этого ледяного, аналитического взора, который снимал с него кожу, обнажая все его страхи и провалы.       — Он пытался её убить, — выдохнул Нейтан, и его собственный голос показался ему хриплым и чужим. — Или сделать с ней то же, что он делал с другими. Ты видел, весь город видел.       — Я увидел истеричку, — Шон парировал, его пальцы сложились в аккуратную арку на столе. — Я вижу слабость, отсутствие контроля. Ты мог бы решить это сотней других способов. Тихо, эффективно, как подобает, но ты выбрал устроить цирк. Позволил этим… чертям с их телефонами снять себя на память, ты дал Джефферсону именно то, что он хотел — публичный спектакль.       — А что я должен был сделать?!       — Заткнуться! — Шон ударил ладонью по столу, и этот единственный резкий звук прозвучал как выстрел. — Заткнуться и дать мне разобраться! Но нет, тебе всегда нужно быть центром драмы, доказывать, что ты не такой, как я. И что в итоге? Теперь полиция, эти купленные клоуны, вынуждены танцевать этот дурацкий танец, допрашивать меня, моего сына и этого… этого вышедшего из-под контроля мудака, потому что ты, сынок, не смог держать свой рот на замке.       Нейтан почувствовал, как его ярость, всегда такая надёжная, такая горячая, начала остывать, сменяясь другим, более страшным чувством — осознанием. Осознанием того, что отец, возможно, прав, что своим взрывом он только усугубил всё, поставив и себя, и Макс в ещё большую опасность, потому что теперь Джефферсон был загнан в угол, а загнанное животное — самое опасное.       — Они допросят его, — тихо сказал Нейтан. — Он не сможет врать вечно.       — Джефферсон? — Шон коротко, беззвучно рассмеялся. — Он уже отыграл свою роль, дал им интервью час назад, где выразил глубокую озабоченность по поводу «нестабильного состояния» своего бывшего ученика, сочувственно упомянул о твоей «истории борьбы с зависимостями», предположил, что мисс Чейз, возможно, приняла что-то сама, а твоя… вспышка была результатом паранойи и стресса. Он уже переложил всё на тебя, мальчик мой, пока ты здесь топал ногами, он уже выстроил линию защиты, и, должен признать, весьма элегантно.       Холодная волна отчаяния накатила на Нейтана. Он представил, как эти слова, произнесённые спокойным, убедительным голосом Джефферсона, просачиваются в уши детективов, в умы горожан, и он знал — им поверят. Красивому, уважаемому художнику поверят, а не ему — вспыльчивому, нестабильному Прескотту-младшему.       — Что нам делать? — спросил он, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала не ярость, а беспомощность.       Шон откинулся в кресле, его взгляд снова стал отстранённым, стратегическим.       — Нам? Ничего. Ты будешь сидеть тихо, не будешь давать никаких комментариев, не будешь приближаться к Джефферсону, не будешь приближаться к той девчонке. Ты — призрак, пока я не скажу иначе. Я буду заниматься тушением того пожара, который ты устроил, а ты… — он посмотрел на сына так, будто видел насквозь, — ты будешь помнить этот момент, помнить, чего стоит твоя «честность». Она стоит репутации, которую я строил десятилетиями, и если ты снова подведешь меня, никакие связи не спасут тебя от последствий, ни от полиции, ни от Джефферсона… ни от меня.       Это была не угроза, а холодное, безжалостное предсказание. Нейтан молча развернулся и вышел из кабинета, чувствуя, как тяжелая дверь закрывается за его спиной, словно вход в склеп. Он проиграл этот раунд, и цена поражения оказалась куда выше, чем он мог предположить, ведь теперь он был не просто проблемой, а угрозой для целой империи. А с угрозами его отец разбирался без сантиментов.