Привилегия упасть

      Машина скользила по улицам Аркадии как чёрная капля ртути, неотвратимая и отравленная. Нейтан сидел на заднем сидении, зажатый между двумя немыми охранниками, чьё дыхание пахло мятным освежителем и скрытой угрозой. Он смотрел в тонированное стекло, но видел не проплывающие огни, а внутреннюю проекцию — отца за массивным столом, его руки, сложенные в безупречную геометрическую фигуру, его рот, готовый извергнуть ледяной приговор.       Особняк возник внезапно, как всегда — не вырастая из тьмы, а материализуясь в ней целиком, безупречный и отторгающий. Гранит, стекло, сталь. Ни намёка на жизнь. Дверь открылась беззвучно, и холодный воздух с примесью запаха полированного паркета и старого денежного тлена ударил в лицо.       Его провели через залу, где хрустальные подвески люстры дрожали, словно от неслышного гула подземных генераторов, мимо портретов предков с одинаковыми глазами-щёлками. Кабинет Шона был освещён одним брассо — тёплый, интимный свет, неестественный в этой ледяной гробнице. Отец не сидел за столом. Он стоял у камина, в котором, несмотря на сезон, тлели искусственные угли, отливая пластмассовым багрянцем. В его руке был бокал — не коньяк, а вода со льдом. Это было первым знаком, что всё пошло не по сценарию.       — Закрой дверь, — сказал Шон, не оборачиваясь. Его голос был усталым, почти бытовым.       Охранники растворились, Нейтан остался на пороге, чувствуя себя идиотом в своей куртке, пропахшей дымом и свободой.       — Подойди, не стой как призрак в собственном доме.       Нейтан сделал несколько шагов, туфли глухо стучали по дубу. Он ждал взрыва, молчаливого, сокрушительного давления, вопросов о лесе, о Макс, о побеге. Он уже сжимался внутри, готовя старые, проверенные бронеплиты цинизма и ярости.       Шон наконец повернулся, его лицо в мягком свете казалось не гневным, а... уставшим. Глубокая складка между бровей, чуть обвисшие веки. Он выглядел не как тиран, а как менеджер, разгребающий последствия чужого провала.       — Садись, — он кивнул в сторону низкого кожаного кресла. Сам опустился в своё, тронное, по другую сторону камина, поставил бокал на стол, выждал паузу, доставая сигару. Обрезал ее, не торопясь, зажёг, пыхнул ароматным дымом, который тут же вступил в диссонанс с стерильностью комнаты.       — Я знаю, где ты был, — наконец произнёс Шон, выпуская колечко дыма. — Доктор Джакоби, в рамках своей... гипертрофированной этики, всё же счёл нужным уведомить меня, что его пациент покинул город в состоянии стресса. В компании мисс Колфилд.       Нейтан напрягся. Вот она, первая петля.       — Я не собираюсь это обсуждать, — продолжил Шон, как будто прочитал его мысли. — Ты взрослый, хотя и неразумный, человек. Твои романтические... злоключения меня интересуют ровно настолько, насколько они угрожают репутации семьи. На данный момент — не угрожают. Потому что все взгляды обращены в другую сторону.       Он сделал ещё затяжку, изучая Нейтана, как неинтересный, но необходимый отчёт.       — Родители Чейз были у меня сегодня, — Шон сменил тему так резко, что у Нейтана ёкнуло в висках. — В состоянии, близком к истерике. Не из-за здоровья дочери. Из-за её... пробудившейся сознательности.       Он медленно повернулся, и его взгляд, лишённый всякой эмоциональной окраски, упал на Нейтана. — Очнувшись, она потребовала телефон и позвонила Марку Джефферсону.       Нейтан почувствовал, как под ложечкой холодеет. Он не сказал ни слова.       — И, судя по тому, что её мать, в истерике, выпалила мне... Виктория сочла нужным предупредить своего «наставника» о том, что я просил её родителей выступить на телевидении. О том, что мы готовим публичную кампанию, чтобы представить его монстром, а тебя — его жертвой.       Шон сделал паузу, давая каждому слову впитаться в голову Нейтану. — Теперь он знает. Он знает наш следующий ход. И, будучи параноидальным гением с манией преследования, он уже готовит контратаку. Скорее всего, не на меня, а на тебя.       Нейтан стиснул челюсти. — Что он может сделать?       — Он может сделать из тебя лжеца, — Шон произнёс это тихо, почти с оттенком профессионального интереса. — Он может представить публике другую версию. Не жертву, а соучастника. Обиженного, неуравновешенного юношу, который из мести к отцу вступил в сговор с «непонятым художником», а когда всё пошло не по плану, попытался всё свалить на того, кто был к нему добр. У него есть архив, Нейтан. Фотографии. Твои признания. Состояния под веществами. Твои... восторженные отзывы о его «искусстве». Он может смонтировать из этого убедительную историю. И после твоего спектакля у бассейна публика с жадностью поверит в неё.       Он подошёл ближе, и Нейтан увидел в его глазах не гнев, а холодное, расчётливое раздражение. Как у инженера, обнаружившего критическую погрешность в чертеже из-за чьей-то небрежности. — Моя попытка взять медийный контроль была превентивной мерой. Теперь этот вариант скомпрометирован. Джефферсон будет готов. Более того, он, возможно, уже готовит для нас сюрприз. Какой-нибудь... публичный жест, который перевернёт нарратив с ног на голову.       — Зачем ты мне это говоришь? — вырвалось у Нейтана. — Чтобы я снова почувствовал, как всё испортил?       — Я говорю тебе это, потому что твоё неконтролируемое поведение создало эту проблему. А твоя... нынешняя аффективная привязанность, — он произнёс эти слова, словно пробуя на вкус что-то неприятное, — делает тебя нестабильным элементом в уравнении, которое и без того усложнилось. Виктория, в своём патологическом стремлении заслужить одобрение, выдала наш тактический ход. Джефферсон теперь в курсе. Это значит, что время на изящные решения истекло.       В его голосе прозвучала не угроза, а констатация. Как объявление о закрытии какого-то отдела. — Я не буду тебя наказывать за твой побег. Не буду читать лекций о выборе компании. Это бессмысленно. Ты — данность. Стихийное бедствие, которое приходится учитывать в планах. Но теперь планы меняются.       Он снова взял планшет, провёл пальцем по экрану. — Публичная кампания откладывается. Вернее, она будет продолжена, но как шумовой фон. Основное действие перемещается в другую плоскость. Менее публичную. Более... окончательную.       Нейтан понял, холодок пробежал по позвоночнику. — Ты отдал приказ.       — Приказы уже отданы, — поправил Шон, не глядя на него. — Но Джефферсон, будучи предупреждён, теперь настороже. Он будет ждать атаки. Возможно, даже спровоцирует её, чтобы предстать жертвой. Наша задача — сделать так, чтобы его... исчезновение, когда оно произойдёт, выглядело не как ликвидация конкурента, а как закономерный финал его собственной, тщательно выстроенной легенды. Саморазрушение гения. Несчастный случай в процессе творчества.       Он поднял глаза, в них не было ни злорадства, ни сомнения, только холодная ясность. — Для этого нужно, чтобы ты вёл себя предсказуемо. Не устраивал сцен, не искал сближения с Джефферсоном — это теперь выглядело бы как ловушка. Не пытался играть в героя. Ты будешь тихим, подавленным, тем, кем ты, по мнению всех, и должен быть после такого скандала. Тенью. Пока всё не будет завершено.       Нейтан слушал, и внутри него нарастало не чувство вины или страха, а нечто новое — острое, жгучее понимание собственной ничтожности в этой схеме. Его не наказывали. Его не ломали. Его учли, как погрешность, и скорректировали расчёты.       — А Макс? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, как из-под толщи воды.       — Мисс Колфилд, — Шон произнёс это имя с лёгким усилием, будто вынимая занозу, — продолжает быть фактором риска. Её попытки создать какую-то... сеть наблюдения наивны, но они привлекают внимание. Скажи ей, чтобы прекратила. Её активность может спутать карты в момент, когда ошибка будет стоить дорого. Если она действительно хочет тебе помочь, пусть исчезнет с радаров на время.       Он встал, закончив разговор. — Ужин в восемь, не опаздывай. Завтра возвращаешься в Блэквелл и ведёшь себя так, как будто мир вывернул тебе душу наизнанку, — он бросил на Нейтана оценивающий взгляд. — В чём-то это даже будет правдой, используй это.       Шон вышел из кабинета, оставив Нейтана одного. Не было ни гнева, ни расправы. Был холодный, безличный брифинг. Его мятеж, его побег, его попытка найти клочок чистого воздуха — всё это было сведено к оперативной помехе, которую теперь нейтрализовали, включив в новый, более жёсткий алгоритм.       Он повернулся и пошёл к своей комнате — чистой, безличной, пахнущей чужими духами. Телефон в его кармане молчал. Сеть, которую плела Макс, была бесполезна против тишины, которую наложил на него отец. Карантин.       И самое страшное заключалось в том, что часть его, измученная и усталая, была почти благодарна за эту чёткость, за эту ледяную предопределённость. Не нужно было выбирать, не нужно было бороться. Нужно было просто стать тенью и ждать, пока взрослые разберутся с беспорядком, который он устроил.       Но другая часть, та, что помнила вкус лесного воздуха и тепло чужой ладони в темноте, сжималась в комок немого, бессильного протеста. Потому что понимала: его только что окончательно похоронили заживо. Не в гневе, а в равнодушии. И это было куда страшнее.

***

      Комната Макс после разговора с Нейтаном не замолкала — она гудела тишиной особого рода, не отсутствием звуков, а внезапной остановкой всех внутренних процессов, как будто сердце сложной машины, которое только что набирало обороты, вдруг замерло в ожидании фатального сбоя. Она сидела на краю кровати, сжав в руке телефон, на экране которого уже потух последний отблеск диалога. Его голос — не яростный, не сломленный, а плоский, лишённый каких-либо обертонов, как голос человека, читающего инструкцию к бытовому прибору, — продолжал звучать у неё в костях.       Он был в безопасности, по крайней мере, от прямого физического насилия, но эта безопасность пахла не облегчением, а формальдегидом — консервацией. Шон не стал нажимать, а значит, давление приняло другую, невидимую форму, воронкой уходящую вглубь семейных склепов Прескоттов, куда ей не было хода.       Её маленький, отчаянный заговор — эти паутинные нити внимания, натянутые между Уорреном, Кейт, даже призраком Хлои — внезапно показался детским лепетом. Не потому, что был слабым, а потому, что противник, казалось, даже не заметил его, просто шагнул сквозь паутину, и та порвалась без сопротивления, бессильно повиснув на ветру.       Она разослала сообщения, короткие, без объяснений. Уоррену: «Отбой, всё спокойно. Спасибо, возвращайся к коду». Кейт: «Эскиз не понадобился, оставь для себя, он прекрасен!». Хлое она не писала. Слова здесь были бы осквернением того молчаливого договора, который они заключили среди ржавого металлолома.       В ответ пришли лишь смайлики-кивки, знаки завершения миссии. Никто не спросил «почему». Все, казалось, выдохнули с облегчением, что не придётся вступать в открытую конфронтацию с Голиафом. И этот всеобщий выдох оставил её в вакууме полного одиночества.       Нейтана сейчас нельзя было тревожить. Она поняла это интуитивно, кожей, как понимала момент, когда нужно нажать спуск затвора. Любой её звонок, любое сообщение могли стать крючком, зацепившим его из той беззвучной глубины, куда он погрузился, и сорвавшим ему все маски, за которыми ему сейчас, возможно, приходилось прятаться. Он должен был вынырнуть сам или не вынырнуть никогда.       Бездействие разъедало её изнутри, как кислота. Она чувствовала, как привычная тревога, на время оттеснённая адреналином и ясностью цели, возвращается, обогащённая новой, мучительной гаммой оттенков: беспомощность, наблюдение со стороны, страшная догадка о том, что Нейтан, возможно, заплатил за её безопасность своей окончательной капитуляцией.       Ей нужно было занять руки и голову, уйти из этой комнаты-аквариума, где стены сжимались, отражая её собственное безвольное отражение. И был лишь один человек, чья боль резонировала с её собственной на той частоте, где не нужны были слова. Человек, которого она ранила, возможно, непоправимо. Человек, который сейчас, как и она, был одинок посреди шумного, безразличного города.       Макс не стала звонить, она просто надела потрёпанную толстовку, взяла фотоаппарат — не как инструмент, а как привычный талисман, щит — и вышла в хмурый, наливающийся вечерней сыростью воздух Аркадии. Она знала, где искать. Не на свалке — это место теперь было монументом их разрыва, а там, где Хлоя искала утешения в детстве, до того как мир раскололся на «до» и «после»: старый пирс у маяка, тот самый, где когда-то, кажется, в другой жизни, они с Рейчел… Нет, об этом нельзя было думать.       Дорога казалась бесконечной, каждый шаг отдавался эхом в пустоте под рёбрами, она не планировала речь. Все слова, которые она готовила в уме, рассыпались прахом, стоило лишь представить себе синие волосы, развевающиеся на солёном ветру, и спину, напряжённую, как тетива.       Пирс был почти пуст, осенний ветер гнал по небу рваные тучи и швырял в деревянные сваи холодные брызги. И она была там, сидела на самом краю, свесив ноги в пустоту, над тёмной, жадно чавкающей водой. В руке — бутылка, но не пива, чего-то крепче, судя по тому, как резко и отрывисто она подносила её к губам.       Макс остановилась в десяти шагах, позволив ветру донести до Хлои шум своих шагов. Та не обернулась.       — Если пришла читать лекцию о вреде алкоголя, можешь сразу развернуться, — голос Хлои был хриплым от ветра и выпитого, но в нём не было привычной едкой злости. Была лишь густая, непробиваемая усталость.       — Я не за этим, — тихо сказала Макс, подходя ближе, но не садясь. Дистанция между ними была физическим воплощением всей той пропасти, что пролегла между ними.       — А за чем? Проверить, не спрыгнула ли я ещё? — Хлоя горько фыркнула. — Не беспокойся, слишком холодно. И слишком… банально.       — Хлоя, пожалуйста.       — «Пожалуйста» что, Макс? — наконец обернулась она. Её лицо было бледным, глаза покрасневшими не от слёз, а от ветра и бессонницы, в них не было ненависти, была лишь опустошённая, всепоглощающая боль. — Пожалуйста, давай сделаем вид, что всё в порядке? Пожалуйста, прости меня за то, что я променяла тебя на психопата? Или пожалуйста, продолжай быть моим другом, пока я коплюсь в его грязном белье, пытаясь найти там хоть что-то человеческое?       Каждое слово било точно в цель, но Макс не отшатнулась. Она впитала их, стоя под этим ледяным ливнем правды.       — Я не прошу прощения, — сказала Макс, и её собственный голос прозвучал чуждо, но твёрдо. — И не буду оправдываться. Я пришла… потому что мне тоже больно, и потому что я скучаю по тебе. Не по той, что была пять лет назад, а по той, что кричала на меня на свалке, потому что даже этот крик был… настоящим.       Хлоя смотрела на неё, и в её глазах что-то дрогнуло — не смягчение, а что-то вроде изумления, смешанного с новой волной горечи. — О, боже, ты теперь и больно говоришь по-новому. Это он тебя научил? Говорить так, чтобы резало без ножа?       — Меня научила тишина, Хло. Та, что стоит сейчас между нами. Та, что была в лесу. Та, что у меня внутри, когда я понимаю, что совершила ошибку, но не могу её исправить, могу только… жить с ней. И надеяться, что человек, которого я ранила, найдёт в себе силы если не простить, то хотя бы позволить мне остаться рядом, на другом берегу, без попыток переплыть.       Она сделала шаг вперёд, один единственный, сократив дистанцию наполовину. — Я не променяла тебя, я сама утонула. И вместо того, чтобы тянуть тебя за собой на дно, я… отпустила твою руку. Это был самый эгоистичный и самый необходимый поступок в моей жизни, и я знаю, что оставила тебе шрам, но если бы я не отпустила, мы бы захлебнулись вместе.       Хлоя долго смотрела на неё, её пальцы судорожно сжимали бутылку. Потом она резко отпила, морщась, и швырнула бутылку далеко в воду, та упала с глухим плеском. — Я ненавижу тебя за это, — прошипела она, но в её голосе уже не было прежней разрушительной силы. — Ненавижу за то, что ты была права., за то, что ты смогла отпустить, а я… я до сих пор цепляюсь за обломки. За Рейчел, тебя, прежнюю, маму, которая чуть не сдалась. Я ненавижу тебя за твою чёртову… силу.       — Это не сила, — качнула головой Макс, и в её глазах, наконец, выступили предательские слёзы. — Это трусость. Я сбежала от тебя и боли, я и сейчас сбегаю — в его хаос, потому что в нём хоть есть какая-то… странная честность, но я устала бежать от тебя, Хлоя.       Она замолчала, давая ветру унести её слова, растворить их в грохоте волн. Потом добавила, уже почти шёпотом: — Мне не нужна прежняя Хлоя. Мне нужна… настоящая. Та, которая сидит на краю пирса и не знает, как жить дальше, потому что я тоже не знаю. И, может быть, если мы будем не знать это вместе, молча, глядя в одну сторону… это будет хоть чем-то. Лучше, чем эта пустота.       Хлоя не ответила, она просто смотрела на тёмную воду, её плечи слегка вздрагивали. Прошла минута, другая, потом она, не глядя на Макс, отодвинулась на досках пирса, освобождая место рядом. Не приглашая, просто… переставая охранять эту территорию как исключительно свою.       Макс медленно, как по тонкому льду, подошла и села, оставляя метра полтора между ними. Достаточно, чтобы чувствовать тепло другого живого существа в ледяном ветре. Достаточно далеко, чтобы не причинять боль.       Они сидели так, плечом к плечу с бездной, не глядя друг на друга, слушая, как океан разбивается о камни внизу. Никаких обещаний и прощений. Лишь хрупкое, немыслимое перемирие, заключённое не в словах, а в общей, неподдельной усталости от войны, которую они вели — с миром, с прошлым, друг с другом.       И, возможно, именно это молчаливое разделение боли на двоих и было первым, самым робким шагом к тому, чтобы когда-нибудь снова научиться чему-то, хотя бы отдалённо напоминающему дружбу.       Ветер свистел в канатах старых рыбацких лодок, бился о сваи, выл в пустоте между ними. Молчание было не мирным — оно было хрупким, натянутым, как плёнка льда над чёрной водой. И Хлоя, как всегда, не выдержала первой. Лёд треснул не от внешнего удара, а изнутри, от давления той магмы, что кипела у неё в груди.       — Знаешь, что самое уебищное в этой ситуации? — её голос прозвучал резко, срываясь на высокой ноте, которую тут же унёс ветер. — Не то, что ты ушла. Люди расходятся — бывает. А то, к кому ты ушла.       Макс не ответила, лишь сжала колени руками, чувствуя, как холод дерева просачивается сквозь джинсы.       — Я, — Хлоя ткнула себя пальцем в грудь, — я тоже, на минуточку, не образец психического здоровья. Я тусила с наркодилерами, я воровала, я выносила из дома всё, что плохо лежит, я нажраться могла так, что не помнила своего имени. У меня в голове, Макс, не розовые пони, а целый зоопарк демонов, и Рейчел там на первом месте, с плакатом «Бросила». Но ты знаешь что? Я никого не пыталась убить, я не была тем, кого отец держит на коротком поводке, потому что иначе он сожрёт всех вокруг. Я — просто ёбаная катастрофа, которая рушит саму себя. А он… он — чёрная дыра. И ты, такая умная, такая чуткая, решила прыгнуть прямо в эпицентр. В сто раз хуже меня. Объясни, блять, мне, тупой, — её голос сорвался, стал сиплым, — что ты там нашла? Какой такой свет в этой кромешной тьме, которого не было рядом со мной?       Это был не риторический вопрос, в нём звучала настоящая, раздирающая потребность понять, чтобы либо окончательно возненавидеть, либо… Словно если бы она нашла ответ, то смогла бы смириться.       Макс долго смотрела на горизонт, где серое небо сливалось со свинцовой водой. Она подбирала слова не для оправдания, а для передачи того невыразимого.       — У тебя… был хаос действия, — начала она тихо, заставляя голос звучать сквозь вой стихии. — Ты взрывала мир вокруг, чтобы почувствовать, что он существует. У него… хаос тишины, глухой и беспросветный. Тот, в котором ты слышишь, как твои собственные мысли гниют заживо. И в этой тишине… нет фальши. Он не притворяется сильным или хорошим. Он просто… есть. И его боль — она не театр, не способ привлечь внимание. Она — фундамент, на котором он стоит. И когда ты находишь человека, который так же, как и ты, видит мир криво, но не лжёт об этом… это не свет, Хлоя, это… признание. Как будто ты десятилетия читала книгу, перевёрнутую вверх ногами, и все кричали, что ты дура, а потом встречаешь другого, кто читает её точно так же. И вам даже не нужно говорить — вы просто знаете.       Она рискнула повернуть голову в сторону Хлои. Та смотрела на неё, и в её глазах бушевала буря — непонимание, ревность, горькая ирония и та самая, запрятанная на самое дно, уязвимость. — Красиво, блять, загнула. Прямо поэма о двух психах, нашедших друг друга в сумасшедшем доме. — Хлоя шмыгнула носом, вытирая щёку рукавом куртки. — А я что? Я для тебя кем была? Весёлый клоун, который слишком громко смеялся, чтобы не заплакать?       — Ты была домом, — сказала Макс так просто, что от этой простоты у Хлои перехватило дыхание. — Домом, в который я боялась вернуться, потому что знала — если вернусь, то никогда не смогу его покинуть, даже если он станет мне тесен. А он… он был бездной. И прыжок в неё казался… честнее, чем медленное угасание в знакомых стенах.       Она замолчала, дав этим словам осесть. Потом, почти неосознанно, задала вопрос, который крутился у неё в голове с того момента, как она увидела их вместе на вечеринке: — А с Викторией? Как это… началось? С ней-то что ты нашла?       Хлоя фыркнула, но это был уже не оборонительный жест, а скорее растерянный, она не ожидала такого поворота. Откинулась назад, упёршись руками в скрипящие доски. — С Чейз? — она произнесла это имя с какой-то горькой нежностью. — Это… это была не находка, падение в ту же яму, что и у тебя.       Она потянулась за новой бутылкой, которая стояла в сумке рядом, открутила крышку, но не пила, просто крутила в пальцах.       — После того, как Рейчел испарилась… все постепенно забыли. Ну, как забыли — перестали искать, говорить, надеяться. Ты свалила в Сиэтл еще до этого. Все остальные просто… жили дальше, а я не могла, и, как оказалось, она… Виктория, эта надутая индюшка, которая всегда строила из себя королеву… она тоже не могла. Она верила, что Рейчел вернется, искренне, до идиотизма, верила. Мы с ней… мы стали как две сторожевые собаки у пустой конуры. Ненавидели друг друга, но ненавидели ещё больше всех, кто смел жить так, будто ничего не случилось.       Хлоя сделала большой глоток, поморщилась. — А потом была одна вечеринка. Одна из многих. Мы обе ушли в отрыв, были в говно, просто в хлам. И она, с подведёнными глазами, которые расплылись в чёрные лужи, сказала что-то вроде: «Она бы сейчас над нами смеялась». И я… я не знаю, чёрт возьми, почему, но я её поцеловала. Прямо там, в толпе, под какой-то тупой техно-трек. А потом мы поехали к ней в общежитие, и… ну, ты поняла.       — Это не было любовью, скажем, взаимная анестезия. Мы встречались на вечеринках, напивались, дрались, целовались, иногда спали… Потом это стало удобной привычкой. Она ненавидела себя за то, что спит с «грязной панк-шлюхой», как она меня иногда называла, а я ненавидела себя за то, что у меня появилось хоть какое-то тепло, даже от неё. Мы использовали друг друга, чтобы не чувствовать, как всё вокруг разваливается. А потом… потом ты вернулась и всё стало ещё хуже, потому что я смотрела на тебя и понимала, что это — не анестезия. Это что-то, чего у меня с ней никогда не было и не будет. И это бесило ее и меня. И вот мы здесь.       Хлоя замолчала, и в этой паузе был стыд, растерянность и что-то очень одинокое. Она долго смотрела на бутылку в своей руке, как будто видя в ней не жидкость, а собственное отражение – искажённое, готовое разбиться. Потом, не глядя на Макс, резко протянула её вперед, ткнув стеклом в воздух между ними.       — На, — хрипло бросила она. — Выпей. Всё равно одной мне эту дрянь не одолеть, а вылить – грех перед святым духом всех местных алкашей.       Макс посмотрела на бутылку, на тёмное стекло, на этикетку, с которой смотрела на неё какая-то безупречно счастливая пара в рекламных улыбках. Её горло сжалось от кома, который стоял там с самого звонка Нейтану, от беспомощности, от осознания, что все её усилия – детский лепет. Она медленно, почти церемонно, взяла бутылку. Пальцы встретились с пальцами Хлои на шершавом стекле – на миг, холодное прикосновение. Потом она поднесла горлышко к губам и сделала длинный, жгучий глоток. Огонь хлынул внутрь, растекся по пищеводу, ударил в голову тупым, знакомым теплом. Она кашлянула, слёзы брызнули из глаз.       — Слабачка, — беззлобно процедила Хлоя, забирая бутылку обратно и тут же отпивая сама. — Все та же принцесса.       — Заткнись, — выдохнула Макс, вытирая рот рукавом, и странно – это прозвучало почти по-старому, по-дружески.       Тёплая волна уже добиралась до конечностей, притупляя острые углы тревоги. Она снова взяла бутылку, уже увереннее. Ещё глоток. Теперь мир немного поплыл, стал мягче, а холодный ветер как будто отодвинулся на шаг.       — Боже, помнишь, — начала Хлоя внезапно, глядя куда-то в пустоту над водой, — как мы в первый раз наврали нашим родителям, что идём в кино, а сами сбежали на этот самый пирс? Тебе было, наверное, лет десять.       — Одиннадцать, — поправила Макс, и на её губах дрогнуло подобие улыбки. — А ты украла у своего отца пачку сигарет «Мальборо», говорила, они «самые крутые», мы выкурили по одной и нас чуть не вырвало.       — А ты, мисс «я всё знаю», — Хлоя фыркнула, передавая бутылку, — пыталась объяснить мне принцип работы затвора на своей первой мыльнице, пока я тебе показывала, как правильно пускать кольца. Ты тогда сказала, что мои кольца – «эфемерное искусство». Я неделю ходила и всем говорила, что я – эфемерная.       Они рассмеялись. Смех был хриплым, с надрывом, но это был неподдельный смех. Бутылка зашелестела, переходя из рук в руки, становясь своеобразным жезлом говорящего в этом странном, пьяном, исповедальном кругу.       — А помнишь Бонго? — голос Макс стал тише, задумчивее. — Как он залезал к тебе на колени, когда ты плакала из-за двойки по алгебре, и ты говорила, что он единственный в семье, кто тебя понимает.       — Потом он сдох, — грубо оборвала Хлоя, но в её глазах не было злости, лишь старая, выцветшая печаль. — И отец даже помог его хоронить.       — Я тогда принесла тебе тот чёрно-белый снимок, который сделала. Где он спит на твоей куртке.       — И ты его раскрасила фломастером, желтым вроде, говорила, что так он выглядит теплее.       — Он и был тёплым, — прошептала Макс.       Они замолчали, и на этот раз тишина была не колючей, а густой, наполненной тенями общих призраков. Алкоголь делал своё дело – стены между ними становились тоньше, прозрачнее.       — А что, если… — начала Хлоя нерешительно, крутя бутылку в руках, уже почти пустую. — Что, если я брошу эту дрянь? И ты… ты перестанешь бегать к своему проклятому принцу в башне из слоновой кости и битого стекла. И мы… возьмём какую-нибудь консервную банку на колёсах и свалим отсюда. Просто свалим куда глаза глядят.       Макс посмотрела на неё. На её синие, растрёпанные ветром волосы, на слишком яркую помаду, смазанную по краям губ, на глаза, в которых теперь плескалось не отчаяние, а какая-то дикая, безумная надежда.       — Куда? — спросила Макс, не как отказ, а как реальный вопрос.       — Хрен его знает, на север, в Канаду. Или на юг, где всегда солнце. Будем ночевать в этой банке, есть консервы, ты будешь фотографировать придорожных чудиков, а я… буду красть бензин и отбиваться от местных гопников. Как раньше, только… дальше.       Это была детская фантазия, отравленная, пьяная, наивная, но в ней было что-то такое бесконечно дорогое, что у Макс сжалось сердце.       — А Виктория? — осторожно спросила она.       — Что Виктория? — Хлоя махнула рукой, но жест вышел небрежным, не убедительным. — Она очнётся в своей палате с бархатными шторами, пойдёт на поправку и забудет, как меня зовут. Ей нужна не я. Ей нужен кто-то, кто будет держать её за руку и говорить, какая она особенная. Я для этого не гожусь.       — А Нейтан…       — Да пусть нахуй сходит! — Хлоя крикнула в ночь, и её голос понёсся над водой, теряясь в шуме волн. — Пошёл он, и пошёл его отец, Шон, и пошёл весь этот ебучий город! Нас двое, Макс! Как раньше! Разве этого мало?       Она обернулась к Макс, и в её взгляде была вся её голая, неприкрытая, испуганная душа. Вся её тоска по простому, по тому, что было до того, как мир усложнился до невыносимости.       Макс взяла последнюю бутылку, допила остатки до дна. Жидкость уже почти не горела. Она чувствовала себя тяжёлой, тёплой, размытой по краям.       — Мало, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от тёмной воды. — Но это что-то, это… начало.       Хлоя смотрела на неё, и постепенно её напряжённое выражение лица смягчилось. Она не стала спорить, просто кивнула. — Ладно, начнём с малого. Сейчас мы допьём эту последнюю дрянь, а потом… а потом я доведу тебя до общаги, потому что ты, я вижу, уже еле ноги волочишь. А завтра… завтра посмотрим.       — Завтра, — согласилась Макс, и это слово в её пьяном рту звучало уже не как угроза, а как странное, хрупкое обещание самой себе. Обещание того, что завтра будет, что бы оно ни принесло.       И они сидели уже плечом к плечу, передавая последнюю бутылку туда-сюда, до самого дна, глядя, как над заливом зажигаются первые, самые яркие звёзды, такие далёкие и такие безразличные к их маленьким, пьяным, отчаянным планам о побеге. Но в этой пьяной отчаянности было что-то живое. Что-то, что они не чувствовали уже очень давно. Возможность. Даже если она длилась только до утра и до жестокого похмелья.