Привилегия упасть

      Молчание, наступившее после звонка Хлои, было густым и вязким. Острая ярость внутри Макс осела в самом основании её сознания, превратившись в тяжёлый, холодный фундамент, на котором теперь всё держалось. Фотоаппарат всё так же висел у неё на шее, привычный вес его корпуса отдавался в ключице почти успокаивающим давлением.       Мысль созрела медленно, лишённая всякого драматизма, как неизбежный вывод в давно решённом уравнении. Джефферсон ждал их. Все эти отточенные, ядовитые послания — тщательно продуманное приглашение. Нейтан, судя по полному, мёртвому молчанию со всех его аккаунтов, уже принял приглашение. Он двигался по этому вектору с неумолимостью падающего камня, добровольно занимая место главного действующего лица в чужом спектакле.       Макс открыла глаза и медленно выдохнула. Она сидела на краю кровати и понимала, что любой её план станет сродни капитуляции.       Взгляд её, лишённый паники, блуждал по знакомым очертаниям комнаты — по трещине, расходившейся от угла потолка, по полке с аккуратно расставленными карточками её фотографий. Уоррен, голос которого ещё звенел в ушах истеричным надрывом, обещал дать знать, если попытается выследить Нейтана через его последние цифровые следы. Ни одного сообщения не пришло. Это означало одно из двух — либо его уже нашли и обезвредили, либо Нейтан сам стёр себя из сети настолько тщательно, что не оставил даже призрачного шлейфа. Но оставалась одна точка, одно место в этой геометрии кошмара, куда она ещё не заглядывала. И это была не ловушка художника, а цитадель архитектора.       Она встала, движения её были медленными, почти механическими. Сняла камеру с шеи, тщательно протёрла объектив краем рубашки, снова надела. Этот простой ритуал вернул ощущение цели. Она направлялась в самое сердце системы, которая создала Нейтана таким, каков он есть. Она ехала в особняк Прескоттов.       Дорога к дому оказалась длиннее, чем казалось с первого взгляда. Идеальный асфальт мягко пружинил под подошвами её кед, а по бокам, словно безмолвная стража, выстроились кусты, подстриженные в безупречные шары и кубы. Ни одного случайного цветка, ни одного сорняка — этот ландшафт казался законсервированным в состоянии вечной, стерильной правильности. Воздух был тих, и лишь где-то вдали снова заурчала и тут же умолкла газонокосилка, будто машина, выполняющая свою работу с минимально необходимым шумом.       Дверь открылась ровно в тот момент, когда её нога ступила на первую ступеньку крыльца из светлого песчаника. В проёме стоял мужчина лет пятидесяти в практичных бежевых брюках и светлой рубашке поло, закатанной по предплечья. Его руки были покрыты сеткой мелких шрамов и веснушек, а взгляд — спокойный, оценивающий, лишённый как враждебности, так и приветливости — говорил о человеке, привыкшем иметь дело с вещами, а не с людьми.       — Мисс Колфилд? — его голос звучал ровно, почти монотонно, точно так же, как и в домофоне.       Он отступил в сторону, пропуская её в прохладный полумрак прихожей. Ничего личного, ничего, что говорило бы о том, что здесь живут люди, а не экспонаты.       — Сюда, — мужчина повёл её не в парадные залы, а по боковому коридору, застланному плотным, глушащим шаги ковром. Он двигался бесшумно, без лишних слов, и Макс чувствовала себя незваным гостем, которого проводят через служебные помещения, чтобы не нарушать безупречный порядок основного пространства.       Он остановился перед дверью из светлого дуба, постучал дважды короткими, отрывистыми ударами и, не дожидаясь ответа, открыл её. — Мисс Колфилд, мэм.       Комната была просторной, залитой светом от огромных панорамных окон, но от этого не становилась уютнее. Это была так называемая «утренняя гостиная» — место, где по всем канонам должны были стоять удобные кресла, лежать книги и пахнуть кофе. Здесь же царил почти музейный порядок. На низком столе из стекла и хрома стояла единственная ваза с живыми, но слишком идеальными, будто восковыми, орхидеями. В кресле у окна сидела Кэролин Прескотт.       Она не встала и не повернулась. Её внимание, казалось, полностью поглощал вид за окном — тот самый безупречный, безжизненный сад. На ней был простой комплект из кремового кашемира и льняных брюк, а волосы были убраны в мягкий, небрежный, но безукоризненно выполненный пучок. Когда она наконец обернулась, её лицо поразило Макс не красотой, а абсолютной, ледяной гладкостью. Ни единой морщинки волнения, ни тени усталости или эмоции. Лицо-маска, отполированная годами безупречного самоконтроля.       — Мисс Колфилд, — её голос был тихим, но отчётливым, каждый звук отточен годами светских раутов и бесед за закрытыми дверями. — Ваше появление на пороге моего дома было, в общем-то, предсказуемо. Вы принадлежите к тому типу молодых людей, которые верят, что настойчивость и эмоциональный напор могут изменить законы физики или, скажем, человеческую природу. Вы пришли требовать от меня чего-то касательно Нейтана.       Макс стояла, чувствуя, как подошвы её кед будто прилипают к безупречно отполированному полу. Она заставила себя сделать шаг вперёд, чтобы не казаться застывшей статуей.       — Он пропал. Не отвечает на звонки, стёр все свои аккаунты. Я думаю, вы прекрасно понимаете, что с ним происходит и куда он мог пойти. Или вас это больше не касается?       Брови Кэролин чуть приподнялись, единственное почти незаметное движение на её лице. — Касается? — она произнесла слово с лёгкой, едва уловимой отстранённостью, будто обсуждала погоду. — Мой сын, мисс Колфилд, достиг совершеннолетия и, следовательно, обрёл полную юридическую и моральную ответственность за свои поступки. Мы — его семья — обеспечили ему все мыслимые преимущества: лучшее образование, медицинское наблюдение высшего класса, финансовую стабильность. Его нынешняя… траектория является исключительно плодом его собственных решений. Вы называете это исчезновением? Я склонна рассматривать это как закономерный результат длинной цепи неверных выборов.       — Неверных выборов? — голос Макс дрогнул, но не от неуверенности, а от нарастающей ярости, которая пробивалась сквозь слой шока и усталости. — Вы называете это выбором? Вы отдали его в лапы психопату, потому что тот был модным фотографом, а вы хотели, чтобы ваш сын занимался чем-то «творческим» вместо того, чтобы просто сидеть на таблетках и не портить фасад! Вы видели, что с ним происходит, и вашим единственным ответом было больше контроля, больше денег, больше этой ледяной, ебаной тишины в стенах этого музея!       На лице Кэролин не дрогнула ни одна мышца. Она слушала, как слушают доклад о падении акций на бирже — с вниманием, но без личной вовлечённости.       — Вы говорите о Марке Джефферсоне. Его рекомендации были безупречны, а работы высоко оценивались критикой. Мы полагали, что структура и дисциплина искусства смогут дать Нейтану то, чего не смогла дать обычная терапия. Очевидно, мы ошиблись. Однако, — она сделала крошечную паузу, — Нейтан всегда обладал талантом притягивать и выбирать именно те связи, которые в конечном итоге причиняли ему вред. Это была его склонность, его паттерн, и против этой фундаментальной черты характера бессильны любые внешние ограничения. Мы привлекали лучших специалистов. Их вердикты, увы, совпадали: речь идёт о глубоко укоренённой структурной проблеме, а не о простой исправимой ошибке воспитания.       — Это не структурная проблема, это результат! — Макс почти крикнула, её голос сорвался и прозвучал грубо в этой стерильной тишине. — Это результат того, что вы сдали его, как бракованную технику на склад! Вы видели, как он тонет, и вашей главной заботой было не дать воде забрызгать ваш идеальный паркет! Вы никогда не пытались его вытащить, вы только отодвигались подальше, чтобы не запачкаться. Вы просто наблюдали. Все эти годы вы просто сидели в этой комнате и наблюдали, как ваш сын медленно сходит с ума!       И тут, впервые за весь разговор, что-то дрогнуло. Не на лице — лицо оставалось маской. Но веки Кэролин сомкнулись на долгую секунду, будто от внезапной, пронзительной боли. Когда она открыла их снова, в глубине этих ледяных глаз что-то изменилось. Не появилось слёз, не дрогнули губы. Но исчезла та абсолютная, непроницаемая гладкость. Появилась трещина.       — Наблюдала… — она повторила слово тихо, почти про себя, и её голос утратил прежнюю металлическую отточенность, став чуть глуше, старше. — Вы так уверенно говорите о том, чего не видели. Вы думаете, я не пробовала? Вы полагаете, я не проводила ночи у его двери, когда он впадал в ярость ещё ребёнком, не слушаясь ни нянь, ни врачей? Не держала его за руки, когда он бился в истерике, и не чувствовала, как эта… эта чуждость, эта буря внутри него, которую ничем нельзя унять, передаётся и мне, леденит изнутри? — Она оторвала взгляд от Макс, уставившись в пространство перед собой. — Есть момент, мисс Колфилд, когда ты понимаешь, что твоя любовь — не лекарство. Что она не лечит, а лишь делает боль острее — и для него, и для тебя. Что каждый твой порыв помочь, обнять, удержать — на самом деле очередная форма насилия, потому что он этого не принимает, отталкивает, ненавидит за это. И ты учишься отступать. Ты строишь стены не из равнодушия, а из отчаяния. Чтобы выжить. Чтобы не сойти с ума самой, наблюдая, как твой ребёнок разрушается на твоих глазах, и будучи бессильной что-либо изменить.       Она умолкла. Тишина в комнате стала иной — не стерильной, а тяжёлой, густой, наполненной чем-то невысказанным, что висело в воздухе десятилетиями.       — Так что не приходите ко мне с обвинениями в бесчувственности, — продолжила Кэролин, и теперь в её голосе звучала не усталость, а глубокая, старая, выжженная пустота. — Я прошла через все круги этой ада. И я сдалась. Потому что продолжать — значило уничтожить и его, и себя, не добившись ничего, кроме взаимного истощения. Он там, на дне той ямы, куда падал всегда. И если у вас хватит сил и… той самой любви, которой у меня не осталось, чтобы спуститься туда и попытаться что-то сделать — делайте. Бог вам в помощь. Но не требуйте от меня того, чего у меня нет. Меня там нет уже очень давно.       Она снова повернулась к окну, к своим идеальным, безжизненным розам. Жест был окончательным, разговор был окончен. Но теперь Макс видела не просто ледяную стену. Она видела руины, застывшие под многолетними наслоениями инея. И от этого становилось не легче, а только страшнее и безнадёжнее.

***

      Её проводили обратно по безличному коридору, но повернули не к выходу, а к другой лестнице — более узкой, ведущей на второй этаж. Мужчина в поло шёл впереди, не оборачиваясь.       — Миссис Прескотт просила предоставить вам доступ в комнату сына, — произнёс он ровным тоном, без намёка на одобрение или неодобрение. — В предположении, что вы сможете обнаружить там какую-либо информацию о его текущем местонахождении, которую мы, по всей видимости, упустили.       Он остановился у простой деревянной двери в конце длинного коридора, отличной от других белых, лакированных дверей. Эта была из темного дуба, без украшений. Он достал из кармана связку старомодных ключей, нашёл нужный и с лёгким щелчком отпер замок.       — Вам предоставляется пятнадцать минут. Я буду ждать здесь.       Комната Нейтана была непохожа ни на что в этом доме. Она не была захламлённой или грязной — скорее, она выглядела законсервированной. Воздух пах пылью и затхлостью, как в помещении, которое давно не проветривали. Мебель — массивная, добротная, подростковая — стояла на своих местах. Постеры на стенах давно сняли, оставив лишь бледные прямоугольники на обоях и следы от кнопок. На полках стояли несколько старых учебников по химии и физике, пара потрёпанных научно-фантастических романов. Ни безделушек, ни фотографий, ни следов увлечений. Комната-скорлупа, из которой давно ушло живое существо.       Макс медленно прошлась вдоль стены, проводя пальцами по пыльным поверхностям. Она заглянула в шкаф — там висела аккуратная, но безликая одежда: рубашки, джинсы, несколько пиджаков. Всё качественное, всё без намёка на индивидуальность. Она опустилась на колени и заглянула под кровать — там лежали только коробки со старыми школьными тетрадями.       Отчаяние начало подступать комом к горлу. Здесь не было Нейтана. Здесь был манекен, одетый в его одежду, помещённый в декорации идеального сына из каталога.       И тогда её взгляд упал на старый, громоздкий письменный стол у окна. Верхняя часть его была чистой. Но один из нижних ящиков, в отличие от других, был чуть перекошен, будто его часто дёргали. Макс потянула за ручку. Ящик заскрипел, но поддался.       Внутри лежал не беспорядок, а странная, тщательная организация хаоса. Пачка денег, перетянутая резинкой. Дешёвый одноразовый телефон в упаковке. И несколько сложенных листов бумаги, пожелтевших по краям. Она развернула верхний.       Это была распечатка старой статьи из интернета. Обзор небольшой художественной выставки в Сиэтле, датированной пятью годами назад. В статье упоминалось несколько имён, но одно было подчёркнуто химическим карандашом, с нажимом, прорвавшим бумагу: Марк Джефферсон. Дебютная серия «Пороговые состояния». Галерея «Белый шум», Сиэтл.       Под листом лежала открытка с видом Сиэтла, на обороте, на месте для письма, был нарисован от руки грубый, но узнаваемый схематичный план какого-то здания или помещения. И стрелка, упирающаяся в крестик в одном из углов.       Макс замерла, сердце бешено заколотилось в груди. Нейтан не просто сбежал. Он отправился туда, где всё началось. Туда, где Джефферсон делал свои первые шаги. Он поехал в Сиэтл.       Она быстро сложила бумаги, сунула их вместе с одноразовым телефоном во внутренний карман куртки, деньги оставила. У неё не было плана, но теперь был вектор. Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.       Мужчина в поло стоял, прислонившись к стене, и смотрел на часы. — Нашли что-то полезное?       — Да, — коротко ответила Макс, проходя мимо него к лестнице. Её мысли уже были далеко, на дороге, ведущей из Аркадии. — Скажите миссис Прескотт… скажите, что я поняла.       Она не стала уточнять, что именно, но, спускаясь по лестнице, она чувствовала тяжесть бумаг у груди. Теперь настало время для настоящей погони.

***

      Сиэтл встретил его не дождём, как в клише, а промозглой, бесцветной изморосью, которая висела в воздухе, оседая на кожу невидимой, липкой плёнкой. Нейтан вышел из автобуса на окраине, в районе, где когда-то кипела индустриальная жизнь, а теперь царил заброшенный, ржавый покой. Здесь не было даже бездомных — только ветер, гуляющий меж разбитых окон и ржавых ворот.       Адрес, который он вытащил из глубин памяти — обрывок когда-то подслушанного разговора, мелькнувшее в старом журнале упоминание — привёл его к длинному, низкому зданию из почерневшего кирпича. Когда-то здесь была фабрика или склад. Сейчас это был просто мёртвый каркас. Над полуобвалившимся входом ещё висела вывеска, но буквы на ней стёрлись до нечитаемых призраков.       Он обошёл здание, его промокшая обувь шлёпала по лужам, наполненным радужными разводами машинного масла. Задняя дверь, грубо заколоченная досками, оказалась приоткрытой — одна доска отогнута, будто её уже кто-то отрывал до него.       Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то ещё — сладковатым, химическим запахом, который засел в стенах, как призрак. Он включил фонарик телефона. Луч выхватил из мрака пустые бетонные просторы, груды мусора, обрывки проводов, свисающих с потолка, как лианы. И в глубине, за аркой, ведущей в какое-то боковое помещение, — слабый отсвет. Не электрический. Мерцающий, неровный, оранжевый.       Он пошёл на свет, обходя развалины. Его дыхание было ровным, движения — точными. Он был готов ко всему: к ловушке, Джефферсону, который мог ждать его здесь, пустоте. Но за аркой не было никого. Только сама комната или то, что от неё осталось. Студия.       Стеклянная стена, отделявшая её когда-то от основного цеха, была разбита. Через дыру тянуло сквозняком. В центре стоял длинный, массивный стол, заваленный хламом, покрытым толстым слоем пыли и голубиного помёта. Но кое-что на этом столе было чисто вытерто. Небольшой квадрат. Рядом лежал старый, портативный газовый примус, и от его слабого пламени горела керосиновая лампа, отбрасывающая на стены гигантские, пляшущие тени. Кто-то был здесь недавно. Или… всё ещё был.       Нейтан подошёл ближе, луч фонарика дрогнул в его руке. Десятки маленьких, перевёрнутых изображений, выстроенных в ряд. Он наклонился. На первых полосках были обычные для Джефферсона сюжеты: пустынные индустриальные пейзажи, архитектурные детали, снятые под странным углом. Но чем дальше он водил лучом, тем больше менялись лица. Появлялись люди. Студенты, натурщики. Их позы были неестественными, застывшими, глаза смотрели куда-то мимо объектива, внутрь себя. А потом… потом он увидел её.       Рэйчел.       Сначала просто лицо, крупным планом. Она улыбалась, но улыбка была напряжённой, глаза слишком широко раскрытыми. На следующем кадре улыбка исчезла. Потом шли кадры, где она сидела на грубом деревянном стуле, где лежала на грязном матрасе на полу этой самой, как он теперь понимал, комнаты. Эксперименты со светом, с композицией. Поиск того самого «порогового состояния». И на последнем контактном листе, в самом нижнем ряду… пустой кадр. Смутный силуэт на полу и больше ничего.       Нейтан выпрямился. Лёд внутри дал трещину, и через неё хлынуло что-то чёрное и густое, от чего свело желудок. Он пришёл на место преступления, чтобы увидеть его истинные, ничем не прикрытые масштабы. И Джефферсон знал, что он придёт. Он оставил для него этот «гид».       И тогда из темноты, из-за груды ящиков в углу, раздался звук. Тихий, механический щелчок. Затем ещё один. И скрип — старый, пружинный скрип спускового тросика фотозатвора.       Кто-то ещё был здесь. Кто-то снимал его в этот самый момент, на фоне этой чудовищной экспозиции.       Нейтан резко развернулся, луч фонарика метнулся в угол, выхватывая из мрака лишь пустые ящики и колеблющиеся тени. Но щелчки не прекращались. Они доносились то слева, то справа, обходя его по кругу, будто невидимый фотограф двигался по периметру комнаты, снимая его реакцию со всех сторон.       Тишина после щелчков казалась теперь иной — не пустой, а натянутой, как струна, готовая лопнуть. Нейтан не двигался, лишь луч его фонарика медленно полз по груде ящиков, выискивая хоть какую-то форму в кромешной тьме.       — Я знаю, что ты здесь, уебок, — его голос прозвучал в мертвой тишине слишком громко, но в нём не было вызова, только усталая констатация. — Ты привёл меня сюда показать свои старые работы. Показал. Что дальше? Ты ждёшь, что я сломаюсь? Сожгу это всё? Или просто сяду на пол и буду ждать, когда ты выйдешь из тени со своей камерой?       Из-за угла самой дальней груды хлама, там, где тени были самыми густыми, послышался звук — спотыкающееся, неуверенное движение. Шарканье подошвы по бетону, покрытому слоем пыли. Потом — короткий, резкий вдох, почти всхлип, мгновенно подавленный.       Нейтан нахмурился. Это было непохоже на Джефферсона. В этой неуверенности, в этом страхе не было и тени его театрального, леденящего контроля. Он сделал два быстрых шага вперёд, направляя луч прямо в эпицентр шума.       Луч вырвал из мрака не силуэт художника, а сгорбленную, съёжившуюся фигуру, прижавшуюся спиной к кирпичной кладке так сильно, будто она пыталась в неё влиться. Это был парень. Совсем мальчишка, лет девятнадцати, не больше. Худой до болезненности, в дешёвой синтетической ветровке, которая висела на нём бесформенным мешком, и в потрёпанных джинсах, заляпанных у коленей строительной грязью и известкой. На голове — чёрная кепка с полустёртым логотипом, надвинутая так низко, что почти полностью скрывала глаза. Но Нейтан увидел достаточно — бледное, испуганное до оцепенения лицо, перекошенное гримасой чистого, неконтролируемого ужаса. В его руках, прижатых к груди в немой, жалкой защитной позе, была не плёночная «Лейка» Джефферсона, а современная, но уже устаревшая цифровая камера с длинным зум-объективом. Оборудование энтузиаста-одиночки, студента-фотографа или дешёвого уличного папарацци.       Парень зажмурился от слепящего света, его тело напряглось всем своим тощим существом, будто готовясь принять удар, которого он не мог даже увидеть. — Пожалуйста, не трогайте меня… — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, полный животного страха. — Я ничего вам не сделал… я просто выполнял задание, больше ничего…       — Ты еще, блять, кто? — спросил Нейтан. Его собственный голос прозвучал чужим, низким и абсолютно плоским, лишённым всякой эмоциональной окраски. В нём не было ни угрозы, ни даже простого любопытства — только холодное, машинальное требование ввода данных.       Парень попытался отодвинуться глубже в стену, но упёрся в неё плечами, не находя спасения в холодном кирпиче.       — Меня наняли… заплатили наличными, — он заговорил торопливо, слова вылетали путаной, лихорадочной скороговоркой, будто от скорости и полноты ответа зависела его физическая безопасность. — Я учусь на вечернем отделении, на электрика. Денег вечно не хватает даже на нормальный объектив, а тут мужик подошёл у метро вчера вечером… интеллигентный такой, в очках, одетый просто, но дорого. Говорил тихо, очень вежливо, без всяких угроз. Сказал, есть разовое задание для студента, которое не требует особых навыков, кроме умения сидеть тихо и нажимать на кнопку. Обещал, что это абсолютно безопасно и легально, типа психологического исследования.       Луч фонарика замер на дрожащих руках парня, на тусклом блеске пластикового корпуса камеры. Внутри Нейтана что-то щёлкнуло, переключилось с режима ожидания на холодный, безошибочный анализ. — Какое именно задание? — его голос по-прежнему не выдавал ничего, кроме ледяного спроса.       Парень проглотил комок в горле, его глаза метались между слепящим светом и темнотой за спиной Нейтана, как у загнанного зверька.       — Он сказал, что сюда, в эти старые развалины, должен прийти один парень… молодой, со светлыми волосами, хорошо одетый. Что он будет искать что-то конкретное среди хлама на первом этаже. Моя задача была просто сидеть на том чердаке, — он мотнул головой в сторону полуразрушенной металлической лестницы, ведущей на антресоль, — и снимать. Снимать всё, что он делает. Как он двигается, как ищет, как трогает вещи. Особенно… особенно его лицо. Мужик несколько раз повторил: «Реакция лица в момент обнаружения искомого предмета будет иметь наибольшую ценность». Я запомнил, потому что звучало странно.       Нейтан слушал, и с каждой фразой холод внутри него кристаллизовался, превращаясь в нечто твёрдое и режущее. «Наибольшую ценность». Даже давая инструкции наёмному наблюдателю, Джефферсон не мог удержаться от своих эстетских, почти кураторских формулировок.       — И потом отправить ему эти фотографии, — произнёс Нейтан не как вопрос, а как утверждение.       — Да! Точно! — парень кивнул с лихорадочной готовностью, увидев в этой констатации шанс на спасение, на доказательство своей покорности. — Он дал мне номер, написанный на бумажке. Сказал, как только серия будет готова, отправить файлы на этот номер, и он мгновенно переведёт остальную сумму. Всё через анонимный сервис, без лишних вопросов. Вот… вот бумажка.       Одной дрожащей рукой, не выпуская камеру, словно это был его талисман или пропуск в нормальный мир, он полез в карман джинсов. С трудом вытащил скомканный, уже влажный от пота клочок бумаги.       — Я даже не знал, кто он такой, честное слово! — продолжал он, протягивая бумажку. — Может, профессор какой, или частный детектив… Он говорил, что это для исследования поведенческих реакций в стрессовой среде. Я подумал, почему бы и нет, если платят…       Нейтан медленно взял бумажку, не сокращая дистанции между ними. Развернул её под лучом своего фонарика. На неразлинованном клочке, аккуратным, почти каллиграфическим почерком, чёрной гелевой ручкой был выведен номер мобильного телефона. Без кода страны, без каких-либо пометок — просто цифры, которые могли принадлежать чему угодно и ничему одновременно. Одноразовый, виртуальный, призрачный номер. Идеальный инструмент для дистанционного управления.       Вот и всё. Вся развязка, к которой он готовился, весь ожидаемый финал с личной встречей и последним объяснением — рассыпалась в прах. Не было никакого гениального художника, жаждущего финального, интимного противостояния. Не было демона, являющегося за своей душой, чтобы лично завершить творение. Был лишь дешёвый, отстранённый механизм сбора данных. Марионетка, которой дёрнули за ниточку, чтобы та записала его реакцию и отправила её по цифровому каналу в безличную пустоту. Джефферсон даже не удостоил его своим физическим присутствием. Он был где-то далеко, в тёплой, безупречно освещённой студии, возможно, попивая виски и ожидая, когда на экране планшета появятся серии снимков: «Объект приближается к зоне интереса», «Объект производит манипуляции с уликами», «Эмоциональная реакция объекта на стимул». Чистый, бесконтактный эксперимент. Научное наблюдение за подопытным животным в лабиринте его собственного прошлого, проводимое через посредника.       Вместо ярости, которую он, возможно, ожидал почувствовать, его накрыла волна густого, всепоглощающего холода. Холода полного, абсолютного унижения. Он был настолько ничтожен, настолько предсказуем в глазах Джефферсона, что тот даже не счёл нужным появиться лично. Его личная трагедия, его муки совести, его попытка найти искупление или хотя бы понимание — всё это стоило лишь пары сотен долларов какому-то голодному студенту с мыльницей. Он был не субъектом, не противником, а просто объектом наблюдения, лишённым даже иллюзии значимости своего падения.       Его взгляд медленно поднялся с бумажки на парня. Тот всё ещё сжимал камеру, будто это был его якорь в этой внезапно сошедшей с рельсов реальности.       — Ты уже отправил ему что-нибудь? — спросил Нейтан, и его голос наконец приобрёл оттенок беспощадной ясности.       — Н-нет… нет, ещё нет, — затараторил парень, снова испуганно замотав головой. — Я только… только начал, когда вы вошли и подошли к тому столу. Сделал несколько кадров общих, для проверки света и фокуса… а потом вы заговорили, и я… я испугался и перестал. Вот и всё, честно.       Нейтан кивнул, почти незаметно. Медленно, словно каждое движение требовало огромных усилий, он поднял свободную руку — не для удара, а в чётком, требовательном жесте.       — Отдай камеру.       Парень замер. Новый страх, более приземлённый и конкретный, мелькнул в его глазах — страх потерять дорогую для него вещь, ради которой он, по сути, и полез в эту авантюру. — Но… но он же тогда не заплатит… и камера… она не моя, я брал в аренду на неделю, залог…       — Он тебе ничего не переведёт, — перебил его Нейтан, и в его голосе прозвучала та беспощадная, опытная уверенность, которую не оспоришь. — Он либо исчезнет, как только получит что хочет, либо найдёт способ сделать из тебя виноватого, если что-то пойдёт не так. Это его метод. Отдай камеру и убирайся отсюда пока не стало по-настоящему хуже.       Они стояли друг напротив друга в зыбком круге света, разделённые пропастью опыта и намерений — призрак в дорогой, но промокшей и испачканной одежде и испуганный мальчишка из реального мира, случайно попавший не в ту, слишком мрачную сказку. Взгляд Нейтана не дрогнул. В нём не было жалости, только холодная констатация факта: этот парень был расходным материалом в игре, правила которой ему даже не объяснили. И лучший выход для него — просто исчезнуть.       С тихим, почти бессильным стоном поражения парень протянул камеру. Нейтан взял её. Пластиковый корпус был тёплым и влажным от дрожащих ладоней, липким от страха. — Иди, — сказал Нейтан, уже отворачиваясь и направляя луч фонарика обратно на стол с контактными листами. — И забудь этот номер. Забудь это место. Забудь, что видел меня. Если тебе дорога твоя будущая карьера электрика.       Он не стал смотреть, как тот убегает. Послышались торопливые, спотыкающиеся шаги, шуршание одежды о кирпич, хлопок откидываемой доски у дальнего выхода, и потом — снова тишина. Но теперь это была другая тишина. Теперь в ней оставался только он, мёртвое здание, улики прошлых преступлений на столе и тёплая, чужая камера в его руке, как жалкий трофей бессмысленной стычки.       Он поднял её, нашёл кнопку просмотра. ЖК-экран слабо вспыхнул синеватым светом. На нём, в низком разрешении, был запечатлён он сам — со спины, склонившийся над столом, его фигура освещена лишь собственным фонариком и мерцанием лампы. Грубый, неинтересный, технически плохой кадр. Кадр шпиона, а не художника. Нейтан медленно, с ощущением глубокой, почти ритуальной правильности, опустил камеру объективом вниз. Он взвесил её в руке, чувствуя её незначительный вес. Потом поднял и со всей силы, коротким и резким движением, ударил о острый бетонный угол стола.       Раздался сухой, хрустящий звук. Корпус треснул. Вспышка на мгновение, как предсмертная судорога, осветила комнату. Объектив разлетелся на десятки мелких, блестящих осколков, звеняще рассыпавшихся по бетону. Он ударил ещё раз, превращая пластик в крошево, давя подошвой ботинка на остатки электроники, растирая их в мелкую, блестящую пыль по полу, смешивая со строительным мусором и прошлым. Когда от устройства не осталось ничего, кроме неопознаваемого пластикового мусора, он остановился, переводя дыхание.       Затем его взгляд вернулся к столу, к контактным листам и сложенным вещам Рэйчел. Он не стал их жечь. Не стал прятать. Он просто сгрёб всё это — и листы, и юбку, и блокнот, и фарфоровую лошадку — в старый, пропыленный и пропитанный запахом плесени мешок из-под цемента, что валялся в углу. Сделал это методично, без суеты, без прощания. Это были просто улики. Они больше не вызывали в нём ни трепета, ни ужаса, только холодное осознание их веса и значения.       Мешок, получившийся тугим и бесформенным, он взял с собой. Вышел из здания тем же путём, что и вошёл. Изморось всё так же висела в воздухе, оседая на лицо и руки ледяной росой. Он шёл по пустынным, освещённым тусклыми фонарями улицам промзоны, неся в руке тяжёлый свёрток.       Джефферсон ошибся в своём расчёте. Он думал, что наблюдение на расстоянии, через посредника, оставит его чистым, незапятнанным, вознесённым над грязной реальностью своего творения. Но своими действиями, этой дешёвой, унизительной слежкой, он послал Нейтану куда более ясное сообщение, чем любая философская записка. И Нейтан его получил.       Игра не закончилась. Она только что перешла в новую, неизведанную фазу. И на этот раз, он перестал быть просто объектом в чьём-то видоискателе, пассивным материалом для чужого искусства. Теперь у него была цель, не связанная с самоуничтожением. И номер телефона, который вёл в никуда, но был ниточкой.

***

      Машина Хлои — старый, рычащий под капотом «пикап» — неслась по ночному шоссе, разрывая мокрый от недавнего дождя асфальт. В салоне пахло бензином, старым табаком и чем-то металлическим — оружием или инструментами, валявшимися где-то под сиденьями. Макс прижалась лбом к холодному стеклу пассажирского окна, её пальцы бессознательно сжимали и разжимали ремень безопасности. За её спиной, лежал её рюкзак с камерой и найденными в комнате Нейтана бумагами.       — Ты вообще уверена, что он реально туда поехал? — Хлоя не сводила глаз с дороги, её руки в потрёпанных кожаных перчатках крепко сжимали руль. Её голос был хриплым от усталости и немой ярости, которая не находила выхода уже несколько часов пути. — Может, он просто свалил куда глаза глядят. Нахуй от всего этого. Я бы так и сделала.       — Да, — тихо, но с абсолютной уверенностью ответила Макс. Она не отрывала взгляда от мелькающих за окном огней. — Он поехал туда, где всё началось. Он ищет начало, чтобы… чтобы найти конец. Или чтобы его устроить.       — Как поэтично, блять, — проворчала Хлоя, резко перестраиваясь, чтобы обогнать фуру. — Значит, едем в какой-то ебучий заброшенный цех в Сиэтле, потому что тебе привиделось, что он может быть там. Отличный план, просто ахуительный.       — Да не привиделось мне, — Макс вытащила из кармана скомканную распечатку и открытку, развернула их под светом приборной панели. — Вот адрес старой галереи, которая была пять лет назад там. Рядом — индустриальная зона. Вот схема, которую он нарисовал.       Хлоя мельком глянула на бумаги, и её лицо на мгновение исказилось не то чтобы пониманием, а признанием какой-то знакомой, болезненной логики безумия. — Похоже на его почерк, — глухо признала она. — Вечно он любил всё усложнять, строить эти свои ебнутые схемы в голове. Ладно, значит, едем в Сиэтл. Но если мы ничего не найдём, я тебя лично вышвырну из машины где-нибудь.       Они ехали молча. Тишина между ними была тяжёлой, нагруженной всем несказанным — обвинениями Хлои, молчаливым упрёком Макс, призраком Рэйчел, витавшим между рюкзаком и старым ящиком с инструментами. Но сейчас это не имело значения. Сейчас они были странным, дисфункциональным альянсом, объединённым одной целью: найти Нейтана прежде, чем с ним случится то, что уже случилось с Рэйчел. Или прежде, чем он натворит чего-то необратимого.

***

      Рассвет застал их на пустынных улицах района, где когда-то кипела жизнь порта и фабрик, а теперь царила ржавая, оборванная тишина. Они оставили пикап в переулке и пошли пешком. Воздух здесь пах остывшим металлом, влажным деревом от старых шпал и стоячей водой. Макс шла впереди, сверяясь с распечаткой и схемой на экране телефона, её взгляд сканировал почерневшие фасады. Хлоя шла сзади, напряжённая, как пружина, её глаза беспокойно бегали по окнам и переулкам. Она не верила в этот план, но она верила в инстинкт Макс — тот самый, что когда-то заставлял её снимать странные, на первый взгляд бессмысленные вещи, которые позже обретали жуткий смысл.       — Вон то здание, — указала Макс на длинное, низкое строение из тёмного кирпича с разбитыми окнами. — Соответствует описанию. И там, смотри, задняя дверь… она приоткрыта.       Они приблизились. Доска была действительно отогнута. Макс заглянула внутрь, включив фонарик на телефоне. — Здесь кто-то недавно был, — прошептала она. — Пыль на полу сбита.       — Отлично, — мрачно сказала Хлоя, доставая из-за пояса увесистую монтировку. — Значит, не только мы тут будем. Мне как раз друзей не хватает.       Они вошли внутрь. Хлоя шла первой, держа монтировку наготове, её движения были резкими, кошачьими. Макс светила фонариком, её сердце бешено колотилось. Они прошли через огромный, пустой цех и вышли к арке, ведущей в боковое помещение. И тут Макс увидела свет. Слабый, но верный признак.       — Тихо, — шикнула Хлоя, прижавшись к стене.       Они заглянули внутрь. Комната была пуста, но на полу, у стола, валялись осколки. Макс направила луч на них. Это были обломки пластикового корпуса, куски стекла от объектива, мелкие детали электроники.       — Это камера, — тихо сказала Макс, опускаясь на колени. Она подняла один из крупных осколков. На нём ещё виднелся след от крепления для ремешка. — Её разбили со всей дури. — Её взгляд скользнул по столу. Он был чист, за исключением квадрата, с которого аккуратно смахнули пыль. И в углу, под столом, её луч выхватил крошечный, чёрный прямоугольник, почти невидимый на тёмном полу.       Она подползла и подняла его. Карта памяти MicroSD. Она была чистой, без надписей, но Макс знала — это было то, ради чего сюда пришёл Нейтан. И то, что он в спешке или в ярости забыл. — Он был здесь, — выдохнула она, сжимая карту в кулаке. — Он нашёл то, что искал. И уничтожил камеру, которая за ним следила. Но… куда он пошёл дальше?       Хлоя, тем временем, осматривала помещение. Её взгляд упал на пол у выхода. — Смотри, — она указала монтировкой. — Мокрая грязь. Кто-то выходил не так давно, после дождя, и нёс что-то тяжёлое — следы вдавлены глубже.       Следы вели наружу, в переулок, а потом терялись на асфальте старой, малоиспользуемой дороги.

***

      Весь день они потратили на безнадёжные, на первый взгляд, поиски. Они обошли все окрестные бары и дешёвые закусочные, где мог бы затеряться одинокий, странный парень с пустым взглядом. Макс спрашивала барменов и официанток, показывая на экране телефона фотографию Нейтана из школьного архива Блэквелла (единственную, которую удалось найти). Ответы были расплывчатыми: «Может, видел, может, нет», «Таких много», «Не помню». Хлоя же действовала своим методом — она заходила в места похуже, где пахло дешёвым пивом и отчаянием, и просто смотрела вокруг тяжёлым, оценивающим взглядом, будто вынюхивая опасность или след. Она спрашивала иначе: «Тут не шлялся один ублюдок, похожий на богатого мажора, которому на всё насрать?» Этот подход тоже не давал результатов.       К вечеру они выдохлись. Сидели в какой-то забегаловке у порта, пили кофе, который был больше похож на грязную воду. Отчаяние начинало подкрадываться к Макс. Сиэтл был слишком большим. Он мог быть где угодно.       — Может, он уже взял билет куда-нибудь подальше? — устало спросила Хлоя, растягивая слова. — В Мексику или Канаду, хуй его знает.       — Нет, — упрямо покачала головой Макс. Она вытащила карту памяти, вертела её в пальцах. — Он не для того всё это затеял, чтобы просто сбежать. Он… он ещё не закончил. Он что-то ищет. Или кого-то.       И тут её осенило. Она вспомнила подпись на фотографии, присланной Нейтану еще в Аркадии. Стиль. Ядовитый курсив. Джефферсон. Нейтан искал начало, но что, если он искал не место, а человека? Что, если, найдя улики в студии, он понял, что Джефферсон просто использовал наёмника, и теперь… теперь он мог искать его самого? Но как? У него же не было адреса…       Или был? Она снова полезла в рюкзак, достала все бумаги, найденные в комнате Нейтана. Стала вглядываться в схему на открытке. Это был не просто план здания. Стрелка, упирающаяся в крестик… это мог быть не угол комнаты. Это мог быть какой-то объект на карте. Она достала телефон, открыла карту Сиэтла, увеличила район галереи «Белый шум». Галерея давно закрылась, здание перепрофилировали, но рядом, в паре кварталов, был другой объект, отмеченный на карте. Небольшая частная художественная школа и мастерские при ней.       — Хлоя, — голос Макс дрогнул от внезапной догадки. — Мы ищем не там. Он не в барах. Он… он пошёл туда, где Джефферсон мог быть или где о нём могут знать.

***

      Это было странное место — несколько переоборудованных под мастерские грузовых контейнеров и старых складов на самом краю причала, где когда-то ремонтировали яхты. Теперь тут царили полубогемная нищета и творческий хаос. Из открытых дверей доносился запах краски, скипидара и металла. Где-то играла странная электронная музыка.       Макс и Хлоя бродили между контейнеров, чувствуя себя чужими. Макс снова спрашивала у встречных — молодых, уставших художников, мастеров по металлу — о Джефферсоне. И на этот раз она получила реакцию. Люди хмурились, отводили взгляд, пожимали плечами с неестественной небрежностью. «Слыхал такое имя, давно», «Не появляется тут годами», «Тебе зачем?». Было ясно — имя было известно. И связано с чем-то неприятным.       И тогда, обходя последний складской ангар, превращённый в нечто среднее между скульптурной мастерской и баром, Макс увидела его.       Он сидел на старом, откидном ящике из-под рыбы у самого края причала, спиной к свету фонарей, лицом к чёрной, неподвижной воде озера. На нём была всё та же тёмная одежда, что и в день отъезда, но теперь она казалась на нём чужеродной, слишком грубой для этой тишины. У его ног, как верный и безмолвный пёс, стоял тот самый бесформенный мешок. Но он не смотрел вдоль причала, не высматривал кого-то в темноте. Его плечи были опущены, спина сгорблена, а голова слегка склонена. Он просто сидел. Дышал. Смотрел в воду, которая не давала отражения в ночном мраке. В этой фигуре не было охотничьей напряжённости, о которой они подумали сначала. Была только огромная, всепоглощающая усталость. Усталость человека, дошедшего до конца своего маршрута и не нашедшего там ничего, кроме тишины и пустоты.       Макс замерла. Сердце её заколотилось, но теперь не от адреналина поиска, а от острого, режущего чувства — жалости? Нет, это было сильнее. Она видела эту позу. Видела её в зеркале, в самые плохие дни. Это была поза полного истощения, когда внутри не остаётся даже сил на отчаяние. Она сделала порывистый шаг вперёд, желание крикнуть, подбежать, ухватить его за плечо и вырвать из этого оцепенения было почти физическим.       Но её остановил крепкий захват Хлои. Та схватила её за локоть, на этот раз не резко, а с упругой, удерживающей силой. — Тихо, — прошептала Хлоя, и её голос звучал не как приказ, а как предупреждение. — Посмотри на него. Ему сейчас вообще никто не сдался.       Макс посмотрела. И правда. Его пальцы, лежавшие на коленях, были расслаблены. Веки медленно опускались и поднимались. И в этой минуте бездействия, в этой паузе между двумя актами его личной трагедии, он казался хрупким, почти обычным. Просто парнем, который смертельно устал и не знает, что делать дальше.       — Мы не можем его так оставить, — выдохнула Макс, но протест в её голосе уже был слабее.       — И не оставим, — ответила Хлоя, медленно ослабляя хватку. — Но если ты сейчас к нему подойдёшь… Он либо сорвётся обратно в эту свою ебучую роль, либо сломается окончательно. Давай проследим. Дадим ему прийти в себя, увидеть, куда он пойдёт, когда отдышится. У него есть план, Макс. Тупой, ебанутый, но план. Давай хоть узнаем какой.       Макс колебалась, её взгляд прилип к одинокой фигуре у воды. Но логика Хлои, её грубый, прямой расчёт, имел смысл. Сорвать эту паузу было бы жестоко и бесполезно. Они отступили, затерявшись в тени между ржавыми контейнерами, превратившись в немых наблюдателей.       Минут через двадцать Нейтан пошевелился. Он провёл ладонью по лицу, резким движением, будто стряхивая оцепенение. Потом встал, потянулся так, что кости хрустнули в тишине. Поднял свой мешок, взвалил его на плечо с привычным, уже автоматическим движением. Повернулся и зашагал прочь от причала, в сторону освещённых улиц, где можно было поймать машину.       Макс и Хлоя шли за ним на почтительном расстоянии, используя уличную толчею и углы зданий как укрытие. Они видели, как он поднял руку, к обочине подкатило жёлтое такси. Он сказал что-то водителю, кивнул и скрылся в салоне.       — Блять, — выругалась Хлоя. — Теперь и нам нужны колеса.       К счастью, пикап был недалеко. Они влетели в него, и Хлоя, проклиная всё на свете, повела тяжёлую машину в поток, стараясь не потерять из виду жёлтое пятно такси впереди.       Такси увезло их из индустриальной зоны в тихие, зелёные спальные районы Северного Сиэтла — место с аккуратными газонами, верандами и уличными фонарями в стиле ретро. Здесь было тихо, пахло мокрой листвой и покоем, так непохожим на гулкое напряжение Аркадии или ржавый запах доков. Машина свернула на тихую улочку и остановилась у небольшого, но ухоженного домика в стиле «ранчо», с гаражом на одну машину и почтовым ящиком у дороги. На крыльце горел свет.       Нейтан расплатился с водителем, вышел и, достав из кармана ключ, открыл дверь. Он скрылся внутри. Свет в прихожей зажёгся, потом погас, и в окнах на первом этаже засветился тёплый, желтоватый отблеск — свет настольной лампы или торшера.       — Что за хуйня? — прошептала Хлоя, заглушив двигатель в полусотне метров от дома. — Он что, снимает это? Это же… это обычный дом как у нормальных людей.       Макс молчала, наблюдая. Сцена была настолько бытовой, настолько несовместимой с образом Нейтана Прескотта в её голове, что вызывала лёгкое головокружение. Он не пошёл в дешёвый мотель, не стал ночевать в машине или на вокзале. Он снял дом на несколько дней, создал себе временное, но настоящее убежище.       Они ждали в машине, Хлоя курила одну сигарету за другой. Прошёл час, а свет в окне все не гас. Ещё через полчаса входная дверь снова открылась.       На порог вышел уже другой Нейтан. Вернее, старый, тот, которого она знала из Блэквелла, но… отмытый, отутюженный. На нём были тёмные, хорошо сидящие джинсы, чистая футболка под тонкую тёмную куртку. Волосы были влажными, будто он только что вышел из душа. Он выглядел… презентабельно. Почти как тот сын Прескоттов, каким его хотели бы видеть родители. Но в его движениях, когда он снова вызывал такси через приложение на телефоне, не было прежней вычурности или агрессии. Была та же холодная, целеустремлённая эффективность, что и в заброшенной студии.       Новое такси подкатило почти мгновенно. Он сел в него, и машина тронулась.       — Поехали, — бросила Хлоя, заводя двигатель. — Куда же ты, принц ебаный?       На этот раз маршрут был прямее. Такси миновало центр, проехало по мосту и углубилось в более старый, но всё ещё респектабельный район с видами на залив. Дома здесь были больше, участки — шире. И когда машина наконец свернула на знакомую, до боли знакомую Макс улицу и замедлила ход, у неё перехватило дыхание.       Такси остановилось не у ворот, а через дом. Нейтан вышел, расплатился и остался стоять на тротуаре. Он не подходил ближе. Он просто смотрел на тот самый двухэтажный дом из светлого дерева с панорамными окнами, на веранду, где когда-то стояли её родители, провожая её в школу, на почтовый ящик с полустёршейся фамилией «Колфилд».       Он приехал к её дому. К её родителям.       — Что… что он здесь делает? — выдохнула Макс, её голос был полон недоумения и внезапного, леденящего страха.       — Блять, — тихо, но с оттенком почти уважения, выругалась Хлоя. — Он же не просто сбежал, Макс. Он пошёл наводить справки. Или… или предупреждать.       Нейтан не ушёл. Он замер на тротуаре, смотря на уютный свет в окнах дома Колфилдов, и в его застывшей позе что-то изменилось. Напряжение охотника или наблюдателя сменилось другим — решимостью, вымученной и хрупкой, как первый лёд. Он поправил воротник куртки, сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в холодную воду, и твёрдыми шагами направился к калитке.       Макс, наблюдающая из машины, вжалась в сиденье, её ногти впились в ладони. — Он идёт к ним, — прошептала она, и в её голосе был ужас, смешанный с непониманием.       — Ну что ж, — пробормотала Хлоя, прикуривая новую сигарету. — Сейчас будет спектакль. Спорим, он представится принцем Уэльским?