Привилегия упасть

      Макс вжалась в сиденье пикапа, ногти впились в кожу ладоней. Он идёт к ним, — прошептала она, и слова повисли в воздухе густым, липким ужасом. — Боже, что он задумал?       Хлоя, не отрывая взгляда от фигуры, поднимающейся по ступеням крыльца, с хриплым звуком заглушила двигатель. — Спектакль, — констатировала она, и в её голосе не было прежней едкой насмешки. — Пойдём послушаем, что за пьесу он для них написал.       Она выскользнула из машины, и Макс, движимая слепым инстинктом, последовала за ней, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       Тень Нейтана под светом фонаря удлинилась, превратившись в безобразную, зыбкую карикатуру на его прямую, неестественно правильную осанку. Он нажал кнопку звонка. Мелодичный, чуть дребезжащий звук прозвенел в ночной тишине, пронзительный, как сигнал тревоги. Внутри за матовым стеклом вставки двери замелькала тень, разрезаемая светом из прихожей. Дверь открылась.       На пороге стояла Ванесса Колфилд. В мягких домашних брюках и объёмном свитере, со следами вечерней усталости вокруг глаз, которые тут же сменились выражением привычной, бдительной вежливости. — Здравствуйте? — её голос, обычно тёплый, сейчас звучал ровно, исследующе.       — Добрый вечер, — ответил Нейтан. Его голос был тихим, лишённым всякой хрипотцы, вызова или истеричной остроты. Он звучал... правильно. Слегка напряжённо, как у скромного студента, но безупречно вежливо. — Извините за столь поздний визит. Меня зовут Нейтан. Я... учусь с Макс в Блэквелле на одном курсе.       Пауза была короткой, но Макс под кустом почувствовала, как сердце заколотилось о рёбра. Мать скользнула по нему оценивающим взглядом — чистые джинсы, тёмная куртка хорошего кроя, аккуратная стрижка, руки, не суетливо засунутые в карманы, а спокойно опущенные вдоль тела. В его позе не было ни угрозы, ни просящей жалости. Была лишь сдержанность.       — О, — сказала Ванесса, и её лицо смягчилось, настороженность потеснилась материнским любопытством. — Макс не предупреждала о гостях. Она... сейчас не дома.       — Я знаю, — кивнул Нейтан, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, мгновенно погашенное. — Я проездом в Сиэтле по семейным делам. И Макс как-то упомянула, что вы живёте в этом районе. Решил заглянуть, передать привет. И... — он сделал микроскопическую паузу, — извиниться, если до вас дошли какие-то... неприятные слухи из Аркадии. В последнее время там много не всегда правдивых новостей.       Фраза, выверенная как снайперский выстрел. Она объясняла его присутствие, намекала на его социальный статус и, главное, ловко касалась самой чувствительной родительской струны — неведомой, тревожащей жизни их дочери вдали от дома, где плодятся «слухи».       За спиной Ванессы в освещённом проёме прихожей появилась вторая фигура — Райан Колфилд, с закладкой в толстой книге в руке. — Кто там, дорогая?       — Однокурсник Макс, милый, из академии, — ответила Ванесса, отступая на шаг вглубь. — Нейтан, проходите, не стойте на пороге. Вы, наверное, продрогли.       Нейтан слегка склонил голову в почтительном кивке и переступил порог.       Хлоя схватила Макс за рукав, и они, пригнувшись, перебежали через соседний палисадник, укрывшись в густой тени разросшегося рододендрона под самым большим окном гостиной. Окно, к их удаче, было приоткрыто на проветривание — щель в палец шириной, но достаточно, чтобы голоса доносились отчётливо. Оттуда тянуло запахом заваренного чая, корицы и домашнего уюта.       — Нихуя себе, — выдохнула Хлоя, её дыхание было горячим и резким у самого уха Макс. — Он у вас дома с твоими предками чай пьёт. Это уже какой-то новый уровень ебанутости или гениальности, не знаю даже.       Внутри разворачивалась сюрреалистичная пастораль. Нейтана усадили в глубокое кресло у холодного камина. Он сидел с прямой, почти церемонной осанкой, но без прежней вызывающей жёсткости. Ванесса хлопотала с подносом. Райан занял своё место на диване, отложив книгу.       — Так вы, значит, с нашей Макс на одном курсе? Фотография? — донёсся голос Райана, ровный, с лёгкой, отеческой подначкой. — Она писала, что там помимо Джефферсона ещё кто-то из преподавателей сильный?       — Фотография, да, — ответил Нейтан. Он держал кружку аккуратно, двумя руками, как драгоценный или хрупкий артефакт. — И да, Джефферсон... фигура значимая. Но Макс... у неё свой взгляд, потому что она не пытается копировать его стиль. Она ловит моменты, которые другие не видят. Иногда во время разбора работ это... вызывает дискуссии.       Под окном Макс сжала руку Хлои так, что та вздрогнула. Хлоя ответила сдавленным шипением: — Слушай дальше, гений ораторского искусства в деле.       — Дискуссии? — подхватила Ванесса, насторожившись, но без тревоги, скорее с интересом.       — В хорошем смысле, — поспешил добавить Нейтан, и в его тоне появилась лёгкая, почти неуловимая теплота. — Она заставляет задуматься. Даже когда её кадр кажется простым, в нём всегда есть глубина. Это редкость.       — В творческом смысле, — поспешил добавить Нейтан, и в его тоне появилась едва уловимая, но тёплая прожилка. — Она заставляет задуматься, ведь даже когда её кадр кажется простым, в нём всегда есть... глубина. Сейчас такое редко встретишь.       Ванесса вернулась из кухни с тарелкой, полной домашнего овсяного печенья с изюмом. — Простите за простоту, Нейтан, не ждали гостей.       — Это больше, чем я заслуживаю, спасибо, — отозвался он, и в этих словах прозвучала странная, непритворная почтительность. Он взял печенье, повертел его в пальцах, прежде чем откусить маленький, аккуратный кусочек. Каждое его движение было взвешенным, лишённым суеты, частью безупречно исполняемого ритуала.       Райан прищурился, изучая гостя поверх ободка кружки. — А вы, Нейтан, какой стиль предпочитаете? Тоже за «моменты» или больше по постановкам?       Нейтан задумался на секунду, его взгляд стал отстранённым, ушедшим куда-то внутрь себя. — Я... изучаю технику, свет, композицию. Меня интересует, как форма передаёт состояние. Иногда для этого нужна постановка, иногда — просто оказаться в нужном месте в нужное время и... не испортить кадр своим присутствием.       — Звучит мудрёно, — с лёгкой усмешкой заметил Райан. — А наша Макс как, часто «портит кадры» своими спорами с преподавателями?       — Она отстаивает свою точку зрения, — сказал Нейтан, и уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом привычной язвительности. — Это... вызывает уважение, даже когда совершенно с ней не согласен. С ней невозможно спорить, если ты сам не уверен в своей позиции на все сто, она чувствует фальшь.       Ванесса улыбнулась, явно польщённая. — Она у нас всегда была такой упрямой, ещё с детства.       — Это вовсе не упрямство, — мягко, но твёрдо поправил Нейтан. — Это... скажем, индивидуальность. В нашем мире это дорогого стоит.       В гостиной повисла лёгкая, задумчивая пауза. Райан отхлебнул чаю, его взгляд всё так же изучающе покоился на госте, но уже без подозрительности, а с возрастающим интересом. — Ну, раз уж вы вместе учитесь, — начал он невинным тоном, в котором Макс узнала все признаки отцовского «допроса с пристрастием», — вы, наверное, часто пересекаетесь? На парах по фотографии, на других дисциплинах?       — Да, время от времени, — кивнул Нейтан, его пальцы слегка сжали ручку кружки, единственный намёк на внутреннее напряжение.       — И как она там, в общежитии? Не слишком ли увлекается своей фотографией? Друзей-то заводит?       — Макс... — Нейтан сделал паузу, подбирая слова с видимой тщательностью. — Она не из тех, кто заводит друзей просто так, для компании. У неё есть близкий круг, она избирательна. И, честно говоря, — он посмотрел прямо на Райана, — это правильно. В Блэквелле не со всеми стоит общаться.       В его голосе снова прозвучала та избирательная правда, которая была страшнее любой лжи. Она была неуловима, неопровержима и идеально ложилась в картину заботливого родителя.       — А вы в этот «близкий круг» входите? — невозмутимо продолжил Райан.       Под окном Макс затаила дыхание. Хлоя фыркнула, но тут же прикрыла рот ладонью.       Нейтан не смутился. Он отпил глоток чая, выигрывая секунду. — Я... не уверен, что могу так сказать. Мы скорее... коллеги. Соперники, в хорошем смысле. Она заставляет меня быть лучше, видеть больше. — Он снова посмотрел в сторону семейных фотографий на камине, и его голос стал чуть тише, как будто он говорил больше сам с собой. — Иногда ты встречаешь человека, который становится своеобразным... камертоном. По нему ты понимаешь, настраиваешь ли ты свой собственный взгляд правильно, даже если этот камертон звучит в тональности, которую ты раньше не слышал.       В гостиной воцарилась тишина. Даже Райан, казалось, был на мгновение ошеломлён такой нестандартной и, что самое главное, искренне звучащей формулировкой. Ванесса смотрела на Нейтана с внезапным, неподдельным участием, смягчившим всё её существо.       — Вы очень… поэтично выражаетесь, для студента-фотографа, — наконец произнёс Райан. Любопытство в его глазах сменилось чем-то вроде уважительного изумления.       — Фотография — это застывшая поэзия, мистер Колфилд, — тихо ответил Нейтан, и его взгляд на секунду стал остекленевшим, будто он видел не гостиную, а проявленные в тёмной комнате строки из чужого, но знакомого стихотворения. — Просто не все умеют её читать. А ваша дочь… она умеет не только читать, но и писать.       Пауза после слов о «камертоне» повисла в воздухе густой, почти осязаемой субстанцией. Райан откашлялся, смущённо поправляя очки, будто только что прочитал неожиданно глубокую строчку в утренней газете. Ванесса же, напротив, будто расцвела изнутри под тёплым светом этой странной, лестной оценки. — О, это так мило с вашей стороны, Нейтан, — сказала она, и её рука сама потянулась к чайнику, чтобы долить ему, хотя кружка была ещё полна. Жест был автоматическим, материнским. — Мы всегда знали, что у неё есть этот… особый взгляд на вещи. Ещё в детстве она могла часами сидеть на заднем дворе и смотреть, как свет сквозь клён отбрасывает кружевные тени на траву. Совсем не так, как другие дети.       — Это видно в её работах, — кивнул Нейтан, принимая долитый чай без комментариев, как нечто само собой разумеющееся и даже должное. — В них есть это… внимание к свету. К тому, как он меняет самую суть вещи. Превращает трещину в асфальте в реку из расплавленного серебра, а ржавый глянец старой машины — в бархат. — Он слегка замолчал, его пальцы сомкнулись вокруг теплой керамики кружки, будто ища в ней опоры. — Это иногда сводит с ума, в хорошем смысле, заставляет других смотреть и видеть, а не просто скользить взглядом. Пытаться дотянуться до такой же… чистоты восприятия, до этой невыносимой честности кадра.       Райан приподнял бровь, и в уголке его глаза заплясала знакомая Макс искорка — смесь отцовской гордости и охотничьего азарта. — «Сводит с ума», говорите? И часто она так «сводит» своих однокурсников?       Нейтан почти улыбнулся. Не той кривой, ядовитой усмешкой, что была ему свойственна, а чем-то более мягким, почти застенчивым. Настоящая, едва заметная искорка оживила его обычно мертвенные глаза. — Думаю, я не самый объективный свидетель, мистер Колфилд. Как я сказал, мы соперники. А признать вслух, что чья-то работа задела тебя за живое, вывернула наизнанку… это значит капитулировать ещё до начала сражения. Сдать все свои эстетические укрепления без боя.       — Ага, значит, всё-таки задела! — Райан удовлетворённо откинулся на спинку дивана, обменявшись с женой понимающим, тёплым взглядом. В этом взгляде было: «Слышала? Нашему ребёнку есть чем ответить». — Ну, наша Макс мастер на такие штуки. Никогда не кричит, не спорит громко. Просто сделает своё — и смотрит на тебя такими глазами… широко открытыми, спокойными. И всё твое возмущение, вся критика куда-то испаряются. Остаётся только разводить руками и бормотать: «Ладно, ладно, ты права».       — Именно так, — тихо согласился Нейтан, и в его голосе снова проступила та странная, хрупкая теплота, которая никак не вязалась с его обычным леденящим цинизмом. — Она никогда не пытается перекричать. Она просто… предъявляет факт, и бороться с ним, с готовой, уже случившейся правдой света и тени — занятие бесперспективное.       Ванесса, сияя, пододвинула к нему тарелку с печеньем. — Ешьте, ешьте ещё, вы такой худой! Уж не наша ли Макс вас так изводит этими своими «фактами»? До творческого истощения?       Нейтан взял печенье, повертел его в длинных, изящных пальцах, разглядывая, как будто это был не кулинарный изделие, а небольшой арт-объект.       — Скорее, это я сам себя извожу, — признался он с лёгкой, самоироничной интонацией, которая прозвучала на удивление естественно, — пытаясь сделать что-то, что заставило бы её… ну, не задеть за живое. Не вызвать восхищения — с этим как раз всё в порядке, — а заставить задуматься, увидеть в моём кадре ответ. Это как игра в шахматы вслепую, когда ты делаешь ход в темноте, представляешь доску у себя в голове, и ждёшь… ждёшь, не появится ли на её лице хоть тень сомнения. Хоть намёк на то, что твой ход был не просто правильным, а неожиданным. Пока что… — он сделал паузу, изобразив на лице комически скорбную задумчивость, — счёт, увы, не в мою пользу. Сплошные королевские гамбиты, которые она разгадывает с первого взгляда.              Все трое рассмеялись. Смех Нейтана был тихим, немного скрипучим, непривычным — звук механизма, который давно не смазывали, но в нём не было ни грамма фальши или напряжения. В этот момент, в круге тёплого света, под взглядами симпатизирующих ему взрослых, он был не Прескоттом, не призраком из кошмаров Аркадии. Он был просто странным, умным, немного грустным и одержимым парнем, пришедшим в гости к родителям однокурсницы, которую он явно боготворил. И в этой роли он был пугающе убедителен.       — Ну, — сказал Райан, смягчившись окончательно, и в его голосе зазвучали отцовские, почти покровительственные нотки. — Главное, чтобы это ваше соперничество оставалось в здоровых рамках. А то мы тут иногда читаем в интернете, про всякие тёмные истории в арт-среде… Зависть, вредительство.       — С Макс всё в порядке, — ответил Нейтан быстро, почти резко, и в его тоне на мгновение блеснула сталь, холодная и абсолютная, как лезвие безопасной бритвы. Но тут же он взял себя в руки, и голос снова стал мягким, убедительным. — Она умеет постоять за себя. У неё… внутренний стержень, и что ещё важнее — она встанет за других, если увидит несправедливость, даже когда ей самой приходится нелегко. Это в ней самое… поразительное.       Он посмотрел на старые дубовые часы с маятником на стене, собираясь с мыслями для изящного отступления, но Ванесса перехватила инициативу, её лицо озарила внезапная, тёплая улыбка приятного воспоминания.       — Знаете, Нейтан, — сказала она, и её взгляд стал чуть расфокусированным, — вы мне сейчас кого-то напомнили. Не внешне, конечно, а вот этой… сосредоточенной увлечённостью. У нас тут не так давно гость был, Уоррен. Привёз Макс в прошлый её приезд, прожил пару дней на нашем диване. — Она обменялась с мужем тёплым, понимающим взглядом. — Милейший мальчик, просто влюблённый в астрофизику и кинематограф. Вечером, бывало, усядется тут, на этом самом диване, и начинает рассказывать Макс про звёздные спектры или операторские приёмы в старых фильмах… Глаза так и горят. И на неё смотрит… — Ванесса сделала лёгкий, многозначительный жест рукой, — ну, вы понимаете, большими преданными глазами. Мы его сразу про себя «маленький учёный» прозвали. Очень он ей помогает, слышали мы — то с плёнкой, то с техникой какой. Настоящий друг.       Она мягко улыбнулась, совершенно не замечая, как воздух в комнате внезапно загустел, стал вязким и тяжёлым. Нейтан не дрогнул. Ни один мускул на его лице не дёрнулся — они словно окаменели, высеченные из мрамора. Он лишь медленно, с преувеличенной, почти болезненной аккуратностью поставил свою почти полную кружку обратно на блюдце. Звук фарфора о фарфор прозвенел в тишине не просто звонко — он прозвучал как хрустальный звон разбивающегося стекла в абсолютной тишине.       Грэхэм.       Имя впилось в сознание не мыслью, а физическим ударом где-то под рёбрами. Не абстрактный «мальчик из прошлого», а конкретный, осязаемый, знакомый до тошноты идиот с взъерошенными волосами и дешёвыми футболками. Тот самый, что всегда крутился где-то на периферии, жалкий, назойливый мотылёк, тянущийся к её свету. Но сейчас, в рассказе Ванессы, он обрёл новые, невыносимые очертания.       «Привёз Макс… Прожил пару дней… На этом самом диване…»       Картина возникла сама собой, яркая, чёткая и от этого — ядовитая. Этот мальчик спал здесь, в этом доме, дышал этим же воздухом. Сидел на этом диване и смотрел на неё большими преданными глазами, и её родители видели этот взгляд. Они прозвали его «маленьким учёным» — ласково, с теплотой. Он был настоящим другом. У него было право на эту мягкую ностальгию в голосе Ванессы, на этот обмен понимающими взглядами с Райаном. А он, Нейтан, сидел здесь сейчас как самозванец, вор, пришедший под чужим ликом выпросить крупицу этого же тепла, которое тому мальчику дарили просто так, за его преданный взгляд и помощь с плёнкой.       — Да, — выдавил Нейтан, и его собственный голос прозвучал в его ушах чужим, плоским, как лист жести. — Уоррен… Он действительно всегда готов помочь. Макс… ценит его поддержку. — Каждое слово было крошечной победой над чем-то тёмным и буйным, что рвалось изнутри наружу.       Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый узел. Это была не ярость, а нечто более холодное, более унизительное и бессильное: ревность. Но не та собственническая, огненная ревность, к которой он привык, а мерзкая, тлетворная зависть. Зависть к этому «милейшему мальчику», к его простому, неомрачённому праву быть здесь желанным гостем, спать на этом диване, быть частью семейной истории с улыбкой и ностальгией. Он завидовал его нормальности, его праву быть «настоящим другом», а не темной, ядовитой, опасной тенью на краю её жизни, за которую приходится извиняться.       — О, он просто золото! — подхватил Райан, совершенно не чувствуя ледяного смерча, бушевавшего в гостевом кресле. — Скромный, умный, руки из нужного места растут. Я ему даже старый проектор подарил, который на чердаке пылился — он аж расплылся в благодарной улыбке. Такие молодые люди — редкость.       Расплылся в улыбке. Подарок.       Нейтан почувствовал, как под маской лица начинает нарастать что-то едкое, требующее выхода. Он должен был уйти. Прямо сейчас.       — Мне, пожалуй, пора, — сказал он, поднимаясь. Движение было всё ещё плавным, отточенным, но в нём появилась лёгкая, едва уловимая скованность, будто все суставы вдруг налились свинцом. — Дела не ждут. Ещё раз… огромное спасибо. За всё.       — О, конечно, конечно, не смеем задерживать! — поспешила сказать Ванесса, тоже вставая, с лёгким сожалением в голосе. — И спасибо вам, что заглянули, было так приятно поговорить. И передайте Макс… — она запнулась, и её взгляд стал чуть более пристальным, участливым, — берегите себя там, в Аркадии. Друг друга.       Последние слова прозвучали как мягкий, нечаянный удар. Друг друга. Она включала его в этот круг, но он знал правду — в этот круг входил Грэхэм, «маленький учёный», спавший на диване, когда он был лишь вежливым прохожим.       Нейтан кивнул, коротко, почтительно, не в силах произнести больше ни слова. Горечь заползла в горло, острая и противная, смешиваясь с привкусом чая и печенья, которое теперь казалось пеплом.       На пороге он обернулся лишь на секунду, его лицо было снова идеальной, вежливой маской, за которой бушевала тихая, ядовитая буря. — Всего доброго.       Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он стоял на крыльце, и холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощёчина, долгожданная и отрезвляющая. Он вдыхал его глубоко, с жадностью, пытаясь вытеснить из лёгких тёплый, сладковатый запах чужого дома, запах печенья, которым угощали того мальчика, и ту едкую, унизительную зависть, что тлела теперь внутри, присоединившись к холодной решимости.       Уоррен Грэхэм. «Настоящий друг». «Маленький учёный». У него теперь было не просто имя, а целый, живой, тёплый образ в сознании её родителей. И этот образ был бесконечно далёк от его собственного. И как бы он ни играл, как бы ни лгал, этого никогда нельзя было исправить.       Он зашагал прочь от дома, его шаги отдавались в тишине улицы слишком громко, слишком резко. Внутри, рядом с планами, с местью, с холодным расчётом, теперь жила маленькая, тёмная, жгучая точка — точка зависти к мальчику с дивана, который имел то, чего Нейтан никогда не получит. И это бесило его больше, чем что-либо ещё.

***

      Дверь закрылась. Мягкий, уютный щелчок замка прозвучал для Макс, прижавшейся к холодному фундаменту дома, как звук падения гильотины. Но в первые секунды после него её захлестнула не тревога, а что-то другое.       Когда он говорил про «камертон», про её «невыносимую честность кадра», у неё внутри что-то дрогнуло и зажглось — тёплое, запретное, опасное. То была не просто лесть, а целая декларация, сказанная на языке, который понимала только она. Он увидел её, самую суть её взгляда на мир, и он назвал её ценностью. Даже через стекло, вполуха, эти слова ударили прямо в солнечное сплетение, заставив сердце совершить глупый, восторженный прыжок. В этот миг, слушая его тихий, искренний голос в гостиной её родителей, он казался не монстром, не призраком, а тем самым парнем, которого она... которого она боялась захотеть.       Но потом мама произнесла имя Уоррена.       И всё внутри Макс перевернулось и застыло. Тёплое пламя вспыхнуло и тут же обожглось стыдом. Потому что мама говорила об Уоррене с такой тёплой, снисходительной лаской — «милейший мальчик», «маленький учёный». И каждое её слово било по Нейтану, сидевшему напротив. Макс видела это, даже не видя его лица — по тому, как замерла его рука, по тому, как воздух в комнате вдруг стал тягучим и острым. Она знала, что он сейчас чувствует. И ей стало невыносимо стыдно. Стыдно за это невольное предательство, за то, что её родители, сами того не ведая, выставили напоказ Уоррена как безопасный, одобренный вариант, пока рядом сидел человек, который только что вывернул наизнанку свою душу, сравнив её с камертоном своей жизни.       Она зажмурилась, чувствуя, как по щекам ползут горячие, бессильные слёзы от этой чудовищной несправедливости. Ей хотелось ворваться внутрь, крикнуть им: «Вы не понимаете! Вы не понимаете, кто он и что он только что вам сказал!».       Рядом с ней Хлоя не шевелилась, замершая в неестественной, напряжённой позе. Дым от её давно потухшей сигареты застыл в морозном воздухе. Когда она наконец выдохнула, звук вышел не фырканьем и не руганью, а долгим, свистящим, почти восхищённым: — Еб… твою… мать.       Хлоя обернулась, и в её глазах, отражавших тусклый свет окна, было не привычное презрение, а что-то вроде шокированного уважения. — Ты это слышала? Ахуеть, Макс, — она ткнула пальцем в сторону окна, — он только что перед твоими предками сыграл симфонию на разбитом пианино своей ебаной души.       — Он не играл, — выдохнула Макс, и её голос дрогнул. — Он... он говорил правду. И мама с папой... они про Уоррена...       — Ага, — хрипло согласилась Хлоя, её лицо снова стало жёстким. — И всадили ему нож под ребра, даже не заметив. — Она бросила окурок, раздавила его каблуком с таким чувством, будто давила чью-то глотку. — Твои старики только что поставили ему диагноз. Он для них навсегда теперь — несчастный, талантливый псих с неблагополучной семьей. Он влез в их головы и повесил там свою фотографию в траурной рамке. Теперь, что бы он ни натворил, они первым делом подумают: «Бедный Нейтан, его довели». И будешь ты пытаться рассказать им правду — они тебя не услышат, потому что он уже рассказал им свою, и она красивее.       Макс содрогнулась от этих слов, они были ужасны, потому что были правдой. Она видела это в смягчившихся лицах родителей, в их тёплых взглядах. Они прониклись, пожалели его. И эта жалость была страшнее любого страха или ненависти.       — Что нам делать? — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её мир — дом, родители, Уоррен как символ простой, нормальной привязанности — только что был взломан и переписан. И сделал это тот, чьё присутствие в её жизни она сама до конца не могла принять.       Хлоя посмотрела в сторону, куда скрылся Нейтан, потом на освещённое окно гостиной, где её родители, наверное, сейчас обсуждали «такого несчастного и тонкого молодого человека». — Мы делаем то, что должны были сделать с самого начала, — её голос стал низким, решительным. — Мы перестаём бегать за ним, как кролики за фонарем. Он показал свои карты. Он хочет быть жертвой в этой пьесе? Что ж, значит, нам пора перестать быть зрителями. Пора устраивать свой спектакль, и, блять, без чая и печенья.

***

      Холодный воздух Сиэтла не охладил жжение под кожей. Оно шло изнутри — едкая, унизительная смесь стыда, ярости и той самой, детской, дурацкой ревности, от которой хотелось выть. Он зашёл в первый попавшийся бар — не гламурное заведение с крафтовым пивом, а в занюханную забегаловку, где свет неоновой вывески "OPEN" мигал, как последний пульс, а внутри пахло старым пивом, жиром с гриля и тоской.       Нейтан сел у стойки, на краю, спиной к стене, и заказал целую бутылку виски. И пачку сигарет, хотя не курил уже достаточно — с того момента, как заметил, что Макс морщится от запаха табака.       Первый глоток обжёг горло, как очищающее пламя. Второй — начал размывать острые грани. Третий — приглушил голос в голове, который безостановочно твердил: "Милейший мальчик. Маленький учёный. Настоящий друг".       Он закурил. Движения были резкими, нервными, дым попадал в лёгкие непривычно, вызывая спазм кашля. Но он затянулся снова, глубже, пока лёгкие не наполнились едкой горечью. Это было его наказанием за слабость, за ту глупую надежду, что можно хоть на час притвориться нормальным, заглянуть в ту жизнь, которая никогда не будет его.       Рядом подсел здоровенный дальнобойщик в кепке, пахнущий бензином и дорогой. Усталое, обветренное лицо, глаза, привыкшие смотреть в темноту. — Плохой день, сынок? — хрипло спросил он, кивая на бутылку.       Нейтан лишь хмыкнул, налил себе ещё. Потом, после паузы, протянул бутылку мужику. Тот не отказался. — Дни бывают разные, — скрипуче выдавил Нейтан. Голос звучал чужим, разбитым. — А бывают... люди, которые сидят на твоем диване.       Дальнобойщик поднял бровь, выпил. — Жена с кем-то? — спросил он просто, без осуждения, с усталым пониманием человека, который слишком многое видел.       Нейтан горько рассмеялся, коротко и сухо. — Нет, не жена, и не... не её. Просто... мальчик. Милейший мальчик с преданными глазами. — Он выдохнул дым, наблюдая, как кольца тают в грязном воздухе бара. — И он сидел на её диване, и её мама пекла ему печенье, и она улыбалась, вспоминая об этом. А я... я сидел напротив и слушал, думал, что я здесь делаю.       Он не знал, почему говорит это незнакомцу. Может, потому что этот человек был абсолютным нулём в его жизни, чистым листом, на котором можно было вывести свою боль, не боясь последствий. А может, потому что в его усталых глазах не было ни осуждения, ни жалости — только пустая, вселенская усталость, которая всё понимала.       — А ты что, хуже этого мальчика? — спросил дальнобойщик, прищурившись.       Нейтан затянулся, посмотрел на тлеющий конец сигареты. — Я не мальчик, — тихо сказал он. — Я... я что-то сломанное, что приносит только боль. А он... он помогает ей, улыбается и имеет право сидеть на том диване.       Он выпил ещё, и алкоголь начал делать своё дело — мир становился мягче, грани мыслей — расплывчатее, но боль не уходила. Она просто стала больше, разлилась по всему телу тяжёлой, тёплой волной.       — Знаешь, что самое ебаное? — Нейтан повернулся к дальнобойщику, и его глаза, обычно ледяные, сейчас блестели влажным, нездоровым блеском. — Я ей... я ей, наверное, нравлюсь. Не так, как он, иначе, криво. И я... я тоже. Но мы... мы не можем, потому что я всё испорчу. Потому что я — это я, а он — это он. И он сидел на её диване, а я даже не знаю, есть ли у меня право дотронуться до её руки.       Он замолчал, потушив сигарету, чтобы сразу закурить следующую. Руки дрожали. Он ненавидел эту дрожь. Ненавидел себя за эту слабость, за эту исповедь в грязном баре первому встречному, но остановиться не мог, словно плотину прорвало.       — Люди думают, что я монстр, — пробормотал он больше сам себе. — И они правы, я могу быть им, но с ней... Я хочу быть тем парнем, который говорит про всякую ересь, и его за это еще по головке гладят. Но этот парень... он живёт только в гостиной её родителей, на час, а потом выходит на улицу и идёт в бар, потому что больше ему идти некуда.       Дальнобойщик молча слушал, попивая виски из своего стакана. Потом сказал просто: — Всё сложно, парень. Но если она тебе нравится, а ты ей — борись за место на том диване. Только, смотрю я на тебя... бороться-то ты собираешься не с тем мальчиком, а с чем-то другим. С самим собой, что ли.       Нейтан снова горько усмехнулся. — С самим собой не борются. Его уничтожают или смиряются. Другого не дано.       Он допил свой стакан, ощущая, как алкогольный туман окончательно застилает сознание. Боль притупилась, стыд притупился. Осталась только тяжёлая, свинцовая усталость и странное, хриплое братание с незнакомцем, который видел в нём просто ещё одного сломленного жизнью парня, а не Нейтана Прескотта.       Когда бутылка опустела, а пачка сигарет поредела наполовину, дальнобойщик хлопнул его по плечу тяжёлой лапой. — Крепись, сынок. Диваны — они штука временная, а вот люди... они разные бывают. И тот, кто не сидел на диване, может оказаться тем, кто его в огне из того дома вынесет, подумай об этом.       Он ушёл, оставив Нейтана одного в шуме бара. Тот сидел, уставившись в пустой стакан, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная, пьяная, никем не видимая слеза. Он быстро смахнул её тыльной стороной ладони, словно стирая улику. Слабость прошла, осталась знакомая, холодная пустота и новое, твёрдое понимание.       Бороться за место на диване глупо и наивно, но в этой пьяной простоте была своя правда. Он будет бороться не с Грэхемом, а с тем, что не даёт ему самому иметь право на этот диван — с Джефферсоном, отцом, самим собой, в конце концов. И если он вынесет кого-то из огня... может быть, это и будет его пропуском, но теперь ему было всё равно.       Он заплатил, вышел на холод. Голова гудела, но ноги несли его твёрдо в ночь, не зная куда, но чувствуя, что его путь, наконец-то, приобрёл страшную, ясную простоту. Он шёл не от чего-то. Он шёл на что-то совсем один. И в этом одиночестве была новая, пьяная, отчаянная сила.